Annotation Екатерина Арагонская, Маргарита и Мария Тюдор. Сестры и вечные соперницы. Хитроумные интриги, неожиданные заговоры, подлые предательства и тайные браки – они шли на все ради блага своих государств. У трех королев, связанных узами крови, были все основания возненавидеть и уничтожить друг друга. Но даже в самые трудные времена три сестры обменивались помощью. Ведь амбициозным женщинам так сложно выжить в мужском мире. Три королевы не боялись осуждения и делали все, чтобы доказать – женщины тоже могут решать и править, женщины могут быть сильнее мужчин. * * * Филиппа Грегори Три сестры, три королевы Замок Бейнардс, Лондон, ноябрь 1501 Я должна быть одета в белое и зеленое – как и полагается принцессе рода Тюдор. Я действительно считаю себя настоящей и единственной принцессой Тюдор, потому что моя сестра, Мария, еще слишком мала, чтобы появляться за столом к обедам и ужинам. Нянькам Марии я велела непременно показать ее нашей новой родственнице и только потом унести малышку в детскую. Нет никакого смысла усаживать ее за стол и позволять объедаться засахаренными фруктами. От тяжелой пищи у нее болит живот, а от усталости она начинает громко плакать. Ей всего пять лет, и ей еще рано присутствовать на подобных торжествах. А вот я – совсем другое дело, мне уже почти двенадцать. У меня есть своя роль в венчании, и без меня церемония будет неполной. Так сказала сама миледи, мать короля. Она, правда, говорила сама с собой и после тех слов добавила что-то еще, чего я не расслышала, но я точно знаю, что лорды Шотландии будут наблюдать за мной с пристальным вниманием, они должны убедиться, что я здорова и выросла достаточно, чтобы в скором времени вступить в брак. Я-то знаю, что я уже взрослая. Все говорят, что я прехорошенькая, ладная, как уэльский пони, крепкая, как сельская молочница, и светлокожая и светлоглазая, как и мой младший брат Гарри. – Ты следующая, – сказала она мне с улыбкой. – Говорят, что за звоном одной свадьбой всегда слышен звон следующей. – Мне не придется уезжать так далеко, как принцессе Екатерине, – ответила ей я. – И я буду возвращаться домой с визитами. – Конечно, будешь. – Слова бабушки звучали как обещание. – Ты выйдешь замуж за нашего соседа, и этот союз превратит его в доброго друга и союзника. Принцессе Екатерине пришлось ехать издалека, из самой Испании, а из-за того, что у нас с Францией были не самые дружественные отношения, ей пришлось добираться морем, которое сейчас часто штормит. Ее корабль чуть не пошел ко дну. Я отправлюсь в Шотландию, чтобы стать королевой – женой короля, в большой торжественной процессии, от Вестминстера до Эдинбурга, а это почти четыре сотни миль. Я не поплыву на корабле, чтобы сойти с него больной от качки и промокшей до нитки. Я смогу путешествовать в Лондон в любое время, когда моя душа пожелает, а принцесса Екатерина больше никогда не увидит родительского дома. Говорят, что она разрыдалась, когда познакомилась с моим братом. По-моему, она повела себя возмутительно смешно и по-детски, как моя Мария. – А я буду танцевать на свадьбе? – Вы с Гарри будете танцевать вместе, – велит моя царственная бабушка. – После того как испанская принцесса и ее фрейлины продемонстрируют нам свои танцы, ты покажешь ей, на что способна английская принцесса, – хитро улыбнулась она. – И мы посмотрим, кто окажется лучшей. Я возношу тихую молитву, чтобы лучшей оказалась я, а вслух произношу лишь: – Басданс?[1] – это медленный танец для взрослых, который получается у меня очень хорошо, потому что больше похож на ходьбу, чем на танец. – Нет, гальярд[2]. Я не возражаю. Никто не смеет возражать бабушке, потому что именно она решает, что будет происходить в каждом из королевских домов, в каждом дворце и замке, а моя мать, королева, просто со всем соглашается. – Мне придется порепетировать, – говорю я. Мне удастся уговорить Гарри на репетиции, если я скажу ему, что на нас будут все смотреть. Он обожает находиться в центре внимания и всегда стремится выигрывать скачки, побеждать на поединках и показывать рискованные трюки на пони. Он уже одного роста со мной, хотя ему всего десять лет, поэтому, если он не будет дурачиться, мы будем хорошо смотреться вместе. Мне очень хочется показать испанской принцессе, что я ничем не хуже ее, дочери Кастильской и Арагонской. Мои отец и мать происходят из родов Плантагенет и Тюдор, и эти имена блестят заслуженной славой. Ни к чему давать Екатерине повод думать, что мы благодарны ей за приезд. Лично мне и вовсе не радостно от появления еще одной принцессы при дворе. Это моя мать настояла на том, чтобы Екатерина навестила нас в замке Бейнардс еще до свадьбы. С ней прибывает вся свита, сопровождавшая ее из самой Испании, и мы принимаем их всех, что довольно расточительно, по словам моего отца. Они войдут в главные ворота как вражеская армия, одежда, речь и манеры которой во всем отличаются от привычных нам. А в центре их процессии стоит самая нарядная девушка, которую они все называют инфантой. И это тоже видится мне смешным, потому что она – принцесса и ей уже пятнадцать лет, а они, как мне кажется, называют ее малышкой. Я украдкой бросаю взгляд на Гарри, чтобы понять, скорчит ли он рожицу и станет ли, дразнясь, произносить «малышка», потому что именно так мы между собой шутим над Марией, но он даже не смотрит на меня. Он во все глаза смотрит на принцессу, словно видит перед собой нового коня, или прекрасный образчик итальянского оружейного искусства, или что-то другое, что полностью захватило его внимание. Я замечаю изменившееся выражение его лица и понимаю, что он пытается влюбиться в нее, словно рыцарь в прекрасную даму в балладах. Гарри обожает баллады, особенно про недосягаемых дам, томящихся в башнях, прикованных к скалам или заблудившихся в дремучих лесах, страдающих в пути из родного дома в Лондон. Екатерина произвела на него неизгладимое впечатление. То ли дело было в ее укрытом кружевами паланкине, то ли в ее образованности, потому что она говорила на трех языках, но в тот момент я ужасно сердилась и жалела, что не стою прямо возле него и не могу его хорошенько ущипнуть. Именно поэтому детей младше меня не допускали на официальные встречи и празднования. Ее нельзя назвать безоговорочно красивой. Она старше меня на три года, но мы с ней одного роста. Ее волосы отливают медью и лишь немного темнее моих, и это тоже я нахожу неприятным: кому же захочется быть предметом сравнения с красивой женой брата? Однако мне не удается как следует рассмотреть волосы, потому что у принцессы на голове красуется высокое украшение и плотная вуаль. Она, как и я, оказывается обладательницей голубых глаз, но более светлых бровей и ресниц. Ей явно не разрешают их подкрашивать, как могу это делать я. У нее чистая бледная кожа, и даже я соглашаюсь с тем, что она достойна восхищения. Принцесса очень изящно сложена: ее и без того тонкая талия стянута корсетом так, что она, наверное, едва дышит, а на крохотных ножках красуются самые нелепые туфли, которые я когда-либо видела: шитые золотом носочки и золотые ленты. Не думаю, что бабушка когда-нибудь позволит мне носить золотые ленты, потому что подобное выставление богатства напоказ не что иное, как суета и тщеславие. Теперь я уверена в том, что Испания – очень тщеславная страна, значит, и принцесса тоже. Старательно слежу за тем, чтобы мои мысли не отражались на лице, пока я внимательно рассматриваю ее. По-моему, ей крупно повезло, что она сюда попала, что именно на нее пал выбор моего отца, когда он искал жену для моего старшего брата Артура, что ей досталась такая невестка, как я, такая свекровь, как моя мать, и, самое главное, – такая бабушка, как леди Маргарет Бофорт, которая позаботится о том, чтобы Екатерина не забывала свое место, предназначенное для нее Всевышним. Инфанта опускается в реверансе и целует мою мать, затем бабушку. Она следует давней традиции, но вскоре поймет, что в первую очередь она должна стараться угодить именно бабушке, а не кому-либо другому. Затем мать кивает мне, и я делаю шаг вперед, мы с принцессой одновременно опускаемся в поклонах и обмениваемся поцелуями в обе щеки. Ее кожа оказывается теплой, и я вижу, что она вспыхивает румянцем, а ее глаза наполняются слезами, словно она тоскует по собственным сестрам. Я награждаю ее строгим взглядом, таким, каким отец смотрит на тех, кто просит у него взаймы. Я не позволю своему сердцу проникнуться к ней симпатией из-за миленьких глаз и приятных манер. Пусть она не думает, что, появившись при английском дворе, заставит всех нас выглядеть толстыми и глупыми. Ее нисколько не смутил мой холодный прием, и она спокойно отвечает на мой взгляд. Она родилась и выросла при дворе, вместе с тремя сестрами, и прекрасно знает о том, что такое дух соперничества. Что еще хуже, она смотрит на меня так, словно находит мой строгий вид не просто не отрезвляющим, а даже комичным. И тогда я понимаю, что передо мной не девочка, как одна из моих фрейлин, которая обязана мне угождать, и не Мария, которая должна слушаться каждого моего слова. Эта молодая женщина – равная мне, которая будет взвешивать все, что касается меня, и даже может мне перечить. – Добро пожаловать в Англию, – говорю я по-французски. – Я рада приветствовать свою сестру, – отвечает она по-английски. Мать решает проявить доброту и расположение к своей первой невестке. Они начинают говорить на латыни, а поскольку я не понимаю их беседы, то просто сижу рядом и рассматриваю золотые ленты на туфлях инфанты. Мать велит начинать играть музыку, и мы с Гарри запеваем английскую песню. Наши голоса звучат очень мелодично, и придворные подхватывают припев. Песня такая длинная, что постепенно начинают раздаваться смешки и придворные сбиваются с ритма. Екатерина не смеется. Она вообще выглядит так, словно никогда не дурачится и не веселится, как Гарри и я. Она сдержанная и официальная, что понятно, раз уж она родом из Испании. Я обращаю внимание на то, как она сидит: неподвижно, сложив руки на коленях, словно позирует для портрета, и мне приходит в голову, что такое поведение весьма подобает королеве. Кажется, мне стоит научиться сидеть так же. Няньки приводят Марию, чтобы она тоже могла поклониться будущей родственнице, и Екатерина делает нечто немыслимое и возмутительно смешное: она опускается перед малышкой на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне и она смогла расслышать тихий детский голосок. Разумеется, Мария не понимает ни слова ни по-испански, ни на латыни. Но она просто обвивает шею Екатерины руками, целует ее и называет сестричкой. – Это я твоя сестра, – поправляю я ее, дергая ее пухлую ручонку. – А эта леди – твоя невестка. Ты можешь сказать «невестка»? Конечно, не может. Она пытается произнести незнакомое слово, и все вокруг начинают смеяться и говорить, что она очаровательна. Тогда я говорю, обращаясь к матери: – Не пора ли Марии спать? И все тут же понимают, как уже поздно, и мы все отправляемся провожать Екатерину в ее комнаты, словно она – коронованная особа, а не младшая дочь королей Испании, которой повезло выйти замуж на Тюдора и стать членом нашей знатной семьи. Она целует всех с пожеланиями спокойной ночи, и когда касается своей теплой щекой меня, шепчет: «Доброй ночи, сестра», – с этим своим отвратительным акцентом и невыносимой снисходительностью. Отстранившись, она замечает мое недовольное лицо и вдруг рассыпается тихим смехом. – Ого! – восклицает она и касается моей щеки, словно похлопывая ее, будто бы мое недовольство ее вовсе не побеспокоило. Передо мной стояла прирожденная принцесса, особа королевской крови, как и моя мать. Эта девочка станет королевой Англии, и я не решаюсь противиться ее прикосновению. Я понимаю, что она одновременно и нравится, и не нравится мне. – Надеюсь, ты будешь хорошо относиться к Екатерине, – говорит мне мать, когда мы выходим из ее часовни на следующее утро. – Если она не будет вести себя так, словно имеет право указывать нам здесь, как жить и что делать, – резко отвечаю я. – И словно она делает нам большое одолжение. Ты видела ее ленты на туфлях? Мать смеется в искреннем изумлении. – Нет, Маргарита, я не видела ее лент. Как и не спрашивала твоего мнения о ней. Я лишь высказала тебе свое пожелание, чтобы ты хорошо к ней относилась. – Да, матушка, – говорю я, опуская глаза на украшенный драгоценностями молитвослов. – Надеюсь, я буду со всеми хорошо обходиться. – Она прибыла издалека и привыкла к жизни в большой семье, – продолжила мать. – И ей очень пригодится друг, а тебе пойдет на пользу общество старшей девочки. Я выросла в семье, где у меня было много сестер, и с каждым годом я все больше понимала, как они мне дороги. Ты тоже можешь найти истинных друзей среди своих подруг, а в своих сестрах – хранительниц воспоминаний и надежд на будущее. – Они с Артуром останутся здесь? – спрашиваю я. – Они будут жить с нами? Мама кладет руку мне на плечо. – Мне бы очень хотелось, чтобы они остались с нами, но твой отец считает, что им лучше уехать в имение Артура и жить в Ладлоу. – А что говорит бабушка? Мама слегка пожимает плечами. Это означает, что все уже решено. – Она говорит, что принц Уэльский должен править Уэльсом. – У тебя остаюсь я, – говорю я, накрывая ее руку своей. – Я буду здесь, с тобой. – Я рассчитываю на тебя, – ободряюще говорит она мне. Мне удается провести всего пару мгновений наедине с Артуром перед венчанием. Он идет со мной по галерее, и снизу до нас доносятся звуки музыки, гул голосов и смех танцующих людей. – Тебе не обязательно так низко ей кланяться, – резко говорю я. – Ее родители совсем недавно взошли на трон, как и наш отец, и ей нечем так уж сильно гордиться. Она ничем не лучше нас, их род не древнее нашего. – Ты считаешь ее гордой? – вспыхивает он. – Безо всяких на то причин. – Я слышала, как бабушка говорила это маме, поэтому я знаю, что права. Но Артур со мной не согласен. – Ее родители покорили Испанию, отвоевали ее у мавров. Они – величайшие крестоносцы, а ее мать – королева – воительница. Они сказочно богаты и владеют безграничными пространствами мира. Разве этого недостаточно для гордости? – Возможно, – неохотно признаю я. – Но мы – Тюдоры! – Да! – соглашается он с легким смешком. – Но это никого не впечатляет! – Как это не впечатляет?! Тем более теперь! Мы больше не произносим ни слова, понимая, что на английский трон найдется множество претендентов: дюжины Плантагенетов, родственники по материнской линии, которые все еще живут при дворе или уехали прочь. Отец убивал кузенов моей матери в битвах, тем самым уничтожая наследников трона, а нашего кузена Эдварда он даже казнил два года назад. – Так ты считаешь ее гордой? Она была груба с тобой? Я поднимаю руки в жесте уступки, который использует моя мать, чтобы показать бабушке, что та взяла над ней верх. – О, она даже не дает себе труда разговаривать со мной, она не интересуется своей сестрой. Она слишком занята, очаровывая нашего отца. Да и к тому же она едва говорит по-английски. – А не может она просто быть стеснительной? Я вот точно робею. – С чего бы ей быть стеснительной? Она же собирается замуж, разве нет? Она скоро станет королевой Англии, и твоей женой. Разве у нее есть причины не быть полностью и абсолютно довольной собой? Артур смеется и обнимает меня. – Неужели ты считаешь, что нет ничего лучше судьбы королевы Англии? – Да, – просто отвечаю я. – И она должна это осознать и быть благодарной за эту судьбу. – А ты станешь королевой Шотландии, – напоминает он. – Это тоже не мало, и тебе есть к чему стремиться. – Да, и уж я-то не буду стесняться, тосковать по дому или страдать от одиночества. – Тогда королю Якову несказанно повезет с такой счастливой невестой. Это был самый прямой разговор, который я могла себе позволить, чтобы предупредить его о том, что Екатерина Арагонская смотрит на нас свысока. Я даю ей прозвище «Екатерина Арроганская»[3], и Мария слышит, как я называю ее так, поскольку часто находится возле взрослых и слушает все, что они говорят. Она тут же подхватывает это прозвище и смешит меня каждый раз, когда произносит его, а мама хмурится и быстро ее поправляет. Свадьба роскошная, бабушка прилагает все усилия, чтобы весь мир увидел, как сильны и могущественны мы сейчас. Отец потратил целое состояние на неделю турниров, празднований и пиров, фонтаны, наполненные вином, жаренных на вертеле быков на рынке Смитфилд. А люди разрывают на части ковровую дорожку, чтобы у них дома был малый клочок великолепия Тюдоров. Я впервые вижу королевскую свадьбу и поэтому самым внимательным образом рассматриваю невесту с кончиков ее великолепного белого кружевного арселе[4] до каблучков ее вышитых туфель. Невеста очень хороша, я не могу этого отрицать, но я также не вижу никаких причин окружающим вести себя так, словно она – само воплощение красоты и истинное чудо. Ее длинные волосы отливают золотом и медью и спускаются ей почти до талии. Она изящна, как картинка, и рядом с ней я чувствую себя неловко, словно мои ноги и руки стали внезапно слишком большими. Я понимаю, что с моей стороны будет мелочностью и грехом плохо думать о ней только из-за этого, но я все же позволяю себе мысль о том, что было бы неплохо, забеременей она наследником Тюдоров поскорее. Тогда бы она отправилась в уединение на долгие месяцы. Как только оканчивается пир, распахиваются двойные двери и в парадный зал вкатывается большой помост, влекомый танцорами, одетыми в тюдоровский зеленый. Помост выполнен в виде огромного, богато украшенного замка, внутри которого находилось восемь женщин. Прима-танцовщица была одета как испанская принцесса, а на каждой турели сидел мальчик из церковного хора, и все вместе они воспевали красоту принцессы. За замком следовала платформа в виде корабля, на мачтах которого развевались шелковые паруса нежно-персикового цвета, которыми управляли восемь рыцарей. Корабль пристал к замку, но дамы отказались танцевать, и рыцари осадили замок, устроив перед его воротами шутливые поединки, пока дамы не стали бросать к их ногам бумажные цветы и не спустились к ним. Замок и корабль отбыли, и танцоры стали танцевать. Екатерина Арроганская аплодирует и благодарно кланяется отцу за такой тонкий подарок. А я так злюсь на то, что мне не позволили принять участие в этом представлении, что даже не могу заставить себя улыбнуться. Я ловлю на себе ее взгляд и преисполняюсь уверенностью в том, что она дразнит меня вниманием, которым одаривает ее мой отец. Она в центре всех событий, и эта мысль мне ужасно неприятна. Затем настала очередь Артура. Он танцует с одной из фрейлин нашей матери, а после них мы с Гарри выходим, чтобы исполнить гальярд. Это живой, быстрый танец, с ритмом, чем-то напоминающим деревенскую джигу. Музыканты берут хороший темп, мы с Гарри составляем прекрасную пару и успели достаточно порепетировать. Мы не допускаем ни одной ошибки, и лучше нас никто не мог исполнить этого танца. Но в один прекрасный момент, когда я кружилась на месте с раскрытыми руками и приподнявшийся в танце край юбки открывал взглядам щиколотки, Гарри решил отскочить в сторону, чтобы сбросить свой громоздкий жакет и вернуться ко мне в одной развевающейся льняной рубахе. Отец и мать аплодируют ему, и он сам так светится мальчишеским азартом, что все внимание зрителей достается ему и в зале раздаются громкие похвалы в его адрес. Я не теряю улыбки, но ничего не могу сделать с переполняющей меня злостью, и когда мы соединяем руки в танце, я изо всех сил щиплю его за ладонь. Конечно же, я не удивлена тем, что он снова оказался в центре внимания, я ждала, что он выкинет что-нибудь в этом роде. Он и так с трудом протерпел весь день в тени своего старшего брата, Артура. Он сопровождал Екатерину к алтарю, но там был вынужден отдать ее другому и отступить в сторону, чтобы самому быть преданным забвению. А теперь, получив возможность выйти на середину зала после сдержанного выступления Артура, он сделал все, чтобы блеснуть. Если бы я могла наступить ему на ногу, то непременно сделала бы это, но потом поймала взгляд Артура, который мне заговорщицки подмигнул. Нам обоим пришла в голову одна и та же мысль: «Гарри всегда все сходит с рук, и всем, кроме матери и отца, уже давно понятно, что их младший сын избалован до неприличия». Танец заканчивается, мы с Гарри кланяемся, рука в руке, и я знаю, что мы выглядим прелестно, как и всегда. Я бросаю взгляд на шотландских лордов, которые смотрят на меня очень внимательно. Ну, хоть им нет никакого дела до Гарри. Среди гостей из Шотландии был Джеймс Гамильтон, родственник короля, и ему должно быть приятно убедиться воочию, что я буду веселой королевой и достойной парой для его брата, короля Якова, который любит пиры и танцы. Я замечаю, как лорды быстро обмениваются репликами, и меня переполняет уверенность в том, что следующая свадьба, на которой определится моя судьба, будет уже совсем скоро. И я не позволю Гарри танцевать на ней и красть внимание гостей. А Екатерине придется убрать волосы под арселе, и это я буду стоять и приветствовать корабль с парусами из персикового шелка и благодарить танцоров. Ни мне, ни Гарри не позволяют остаться до конца празднования и проводов принцессы в спальню с традиционным произнесением молитвы над супружеским ложем. Я считаю, что с нами напрасно обращаются как с детьми и что это несправедливо и оскорбительно. Бабушка отсылает нас в комнаты, и хоть я и смотрю на мать, ожидая, что она отправит Гарри и позволит мне остаться чуть дольше, она просто игнорирует мой взгляд и отворачивается. Бабушкино слово, как всегда, оказывается решающим, и все решения принимает она, мать же иногда раздает редкие послабления в наказании. Мы раскланиваемся на прощание с королем, матерью и бабушкой и дорогим Артуром с его Екатериной Арроганской и отправляемся в свои комнаты, так медленно, как это возможно, не вызывая гнева старших. Мы покидаем ярко освещенные комнаты, залитые светом баснословно дорогих белых восковых свечей, в которых раздается музыка, и кажется, что она будет звучать всю ночь напролет. – У меня будет точно такая же свадьба, – заявляет Гарри, когда мы поднимаемся по лестнице. – До этого момента тебе придется подождать пару лет, – говорю я, только чтобы его позлить. – А вот я уже скоро выйду замуж. Когда я возношу молитву перед своим аналоем, мне не удается ограничиться просьбами о долголетии и счастье Артура и напоминанием Всевышнему о том, что Тюдоры заслужили его милость и благосклонность, и я страстно молю о том, чтобы рассказы шотландских посланников сподвигли короля послать за мной не медля ни дня, потому что мне ужасно хочется свадебный праздник, такой же величественный и торжественный, как тот, с которого я вернулась, и такие же нарядные платья, как у Екатерины Арроганской. И туфли! У меня будут сотни пар туфель, непременно, и у всех будут вышитые носы и золотые ленты! Ричмондский дворец, январь 1502 Мои молитвы услышаны, потому что Господь всегда прислушивается к молитвам Тюдоров, и король Шотландии распоряжается, чтобы его послы провели переговоры с советниками моего отца. Они договариваются о размере моего приданого, о количестве моей прислуги, о размере моего содержания и землях, которые отойдут в мои владения в Шотландии. Все рождественские праздники между Шотландией и Ричмондским дворцом идет напряженная переписка, и наконец бабушка объявляет мне: – Принцесса Маргарита, с радостью сообщаю вам, что по воле Господа вы выходите замуж. Я поднимаюсь из глубокого церемониального поклона и стараюсь выглядеть самым подобающим образом и искренне удивленной. Но поскольку мне с самого утра сказали о том, что бабушка желает поговорить со мной перед обедом и что я должна одеться в свое самое нарядное платье, мне едва ли удается это сделать. Нет, ну какие странные правила! – Правда? – уточняю я самым милым образом. – Да, – говорит моя мать. Она вошла в комнату перед бабушкой, но все равно каким-то непостижимым образом оказалась на вторых ролях в этом объявлении. – Ты выходишь замуж за короля Шотландии, Якова. – Такова воля отца? – спрашиваю я, как меня научили. – Да, – отвечает бабушка, нарушив все правила. – Мой сын, король, обо всем договорился. Твой брак скрепит мир между нами и Шотландией. Но я настояла на том, чтобы ты жила здесь, с нами, пока не войдешь в возраст. – Что? – Меня охватывает ужас от того, что бабушка собирается снова все испортить. – Но когда я поеду? Я должна ехать немедленно! – Поедешь, когда тебе исполнится четырнадцать лет, – заявляет бабушка, а когда мать открывает рот, чтобы что-то сказать, поднимает руку и продолжает: – Я знаю лучше кого бы то ни было, что ранний брак крайне опасен для молодой женщины. А шотландский король не… ему нельзя доверять в том, что он… мы боимся, что он может… Она внезапно не находит слов. Со времен короля Артура Бретонского, от которого пошел наш род, история не помнит случая, чтобы бабушка не смогла закончить своей фразы. И ее никто и никогда не смел перебивать. – Но когда же я выйду замуж? И где? – спрашиваю я, думая о соборе Святого Павла, убранном красными коврами, и тысячах людей, собравшихся, чтобы посмотреть на меня, о короне на моей голове и плаще, отделанном драгоценными камнями, о золотых туфлях и украшениях, о турнирах в мою честь, о представлении и игрушечном корабле с персиковыми парусами и о всеобщем восторге, который должен был меня окружать. – В этом месяце! – торжественно говорит мать. – Король пришлет своего представителя, и ты с ним обручишься. – С представителем? Не с самим королем? Не в соборе Святого Павла? – Я не верю их словам. Вместо торжества меня ожидает действо, которое мне совсем не кажется привлекательным. И я никуда не поеду целых два года? Да мне сейчас это время кажется целой вечностью! И моя свадьба не пройдет в соборе Святого Павла, как у Екатерины Арроганской? Почему ей досталась лучшая свадьба, чем ждет меня? И я буду венчаться не с королем, а с каким-то старым лордом? – Венчание пройдет в нашей часовне, здесь, – говорит мать так, словно вся суть венчания не состоит в том, чтобы собрать толпы зевак и не напоить их фонтанами вина. – Но в Эдинбурге пройдет еще одна торжественная церемония, когда ты туда приедешь, – утешает меня бабушка. – Когда тебе исполнится четырнадцать. – Затем она поворачивается к матери: – И эту церемонию они будут оплачивать сами. – Но я не хочу ждать! Мне не обязательно ждать! Она улыбается, но отрицательно качает головой. – Все уже решено, – говорит она. Что на самом деле значит: она уже все решила и ее не интересуют чужие мнения. – Но ты будешь именоваться королевой Шотландии! – Моя мать точно знала, как утешить меня. – Ты уже в этом году будешь называться королевой Шотландии, сразу после помолвки, и при дворе будешь уступать рангом только мне. Я исподтишка бросаю взгляд на суровое лицо бабушки. Я буду стоять выше нее, и ей это не понравится. Я замечаю, что ее губы тихо шевелятся: я так и думала, что она будет молиться. Наверняка просит о том, чтобы я не пала жертвой греха гордыни. Она непременно придумает, как удержать меня в смирении и осознании моей греховной сути и долга перед ней, моей царственной родственницей. Она не позволит мне забыть о том, что я – всего лишь смиренная слуга на страже интересов нашей семьи, а не юная принцесса, нет! Королева! Она не даст мне зазнаться. Вот только я уже решила, что обязательно стану полновластной королевой и у меня будут самые красивые платья и туфли, как у Екатерины Арагонской. – Ах, что вы, я совсем об этом не думаю. Для меня нет ничего важнее воли Господней и служения интересам моей семьи через замужество, – быстро нахожусь я с ответом, и бабушка улыбается, впервые за сегодня показывая, что довольна мной. Я знаю, кого еще не оставит равнодушным мое продвижение по рангу, когда я стану равной матери, кто просто будет не в силах этого стерпеть. Мой братец Гарри, самовлюбленный, тщеславный павлин, неиссякаемый фонтан гордыни и самодовольства, будет гореть, как грешник от потницы, как только услышит эту новость. Я нахожу его на конюшне, он как раз спешивался после урока с копьем и мишенью. Он тренируется с обитым волосом и сукном копьем. Все хотят, чтобы Гарри рос умелым и бесстрашным, но никто не смеет учить его боевым искусствам как следует. Он всегда просит, чтобы кто-нибудь сыграл роль его противника, но ему не позволяют рисковать. Он – принц дома Тюдоров, второй в линии наследия. Нам, Тюдорам, не везет с рождением мальчиков, а у родни со стороны матери их слишком много. Мой отец был единственным ребенком в семье и, женившись, дал жизнь всего троим сыновьям, один из которых скончался. Ни он, ни бабушка, его мать, не позволят Гарри рисковать, подвергая себя опасности. Но что еще хуже, наша мать не может ни в чем ему отказать, поэтому Гарри растет совершенно избалованным младшим сыном. Если бы его готовили к восхождению на трон, то с ним обращались бы совершенно иначе, а так из него сделали настоящего тирана. Однако это не должно было принести вреда, потому что его собирались отдать на служение церкви, и, скорее всего, его ожидал пост папы римского. Правда, я была готова поклясться, что из него получится крайне неоднозначный папа. – Чего ты хочешь? – недовольно спрашивает он, ведя своего коня в огромный двор. Я тут же понимаю, что его занятие прошло не самым удачным образом. Обычно он улыбчив и весел и прекрасно держится в седле. Он очень хорош во всех состязаниях и неистово прилежен в учении и умен. Он во всех отношениях ведет себя подобающе царственному мужу, поэтому моя новость будет для него особенно неприятна. – Ты что, упал с лошади? – Разумеется, нет. Глупая кобыла потеряла подкову, ее теперь надо подковать. А конюха проучить хорошенько. А ты что здесь делаешь? – Я просто зашла сказать тебе, что скоро буду обручена. – А, так они все-таки пришли к соглашению? – Он бросает поводья конюху и хлопает в ладоши, чтобы согреть руки. – Что-то долго они с этим тянули. Должен заметить, не очень-то они торопились заполучить тебя. И когда ты едешь? – Я никуда не еду, – отвечаю я. Он так давно ждал, когда станет единственным юным Тюдором при дворе, и с отъездом Артура в Уэльс и пребыванием Марии в детской он мог рассчитывать на безраздельное владение всеобщим вниманием. – Я никуда не поеду еще несколько лет. Так что, боюсь, мне придется тебя разочаровать, если ты на это рассчитывал. – Тогда ты не выйдешь замуж, – просто говорит он. – Все договоренности будут отменены. Он не согласится жениться на тебе, чтобы оставить тебя здесь, в Англии. Ему нужна жена рядом с ним, в его промерзших замках, а не где-то в Лондоне, спускающей состояние на наряды. Он хочет запереть тебя в уединении, чтобы ты принесла ему наследника. Зачем же еще ты ему нужна? Неужели ты думаешь, что он без ума от твоей красоты? Твоей грации и роста? – И он жестоко смеется, не обращая внимания на мой жаркий стыдливый румянец. – Я выйду замуж немедленно, – зло бросаю я. – Вот увидишь. Я выйду замуж сейчас, а в Шотландию поеду, когда мне исполнится четырнадцать. И все это время меня будут называть королевой Шотландии. И здесь, при дворе, меня поселят в больших комнатах, у меня будет своя свита, и я буду уступать в положении только нашей матери, королеве, и отцу. – Я делаю паузу, чтобы убедиться в том, что он понял истинное значение моих слов и как оно скажется на его положении. – Я буду стоять выше тебя, – подчеркиваю я. – Независимо от того, кто из нас будет выше по росту, и тебе придется кланяться мне как королеве, считаешь ли ты меня красивой или нет. Его пухлые щеки покрываются лихорадочным румянцем, словно ему кто-то только что отвесил пощечину, пухлые губы открываются, показывая белоснежные зубы, его голубые глаза мечут искры. – Я никогда не стану тебе кланяться. – Ты непременно будешь это делать. – Ты никогда не станешь королевой надо мной! Я – принц! Я – герцог Йоркский! – Герцог, – произношу я его титул, словно слышу его впервые. – Да, очень хорошо, очень достойно. Только я буду королевой. Я с удивлением и восторгом замечаю, что его начинает буквально трясти от ярости. На глаза наворачиваются слезы. – Нет! Не будешь! Ты даже не замужем! – Я выйду замуж, – говорю я. – Мы заключим брак с доверенным лицом короля, и я получу драгоценности и титул. – У тебя не будет драгоценностей! – Он воет, словно загнанный волк. – Не будет титула! – Я буду королевой Шотландии, – не унимаюсь я. – Королевой! Шотландии! А ты – даже не принц Уэльский. Не в силах сдержать гневный вопль, он бросается от меня прочь, скрываясь за небольшой дверью, ведущей во дворец. До меня доносятся его крики, когда он взлетает вверх по дворцовым ступеням. Я слышу, как стук каблуков его сапог для верховой езды направляется к покоям нашей матери. Он бросится ей на колени, чтобы в слезах умолять ее не позволить мне занять положение выше него самого, не допустить того, чтобы я стала королевой, в то время как он – всего лишь младший сын и герцог. Ему невыносима мысль о том, что я превзойду его в положении, ведь я всего лишь девчонка. Я не брошусь следом за ним, я даже не стану следить за тем, что он делает. Я предоставляю его самому себе. Мать не сможет ничего изменить, даже если ей придет в голову эта идея: бабушка уже все решила. Я буду обручена и проживу во дворце два восхитительно роскошных года: буду королевой там, где была всего лишь принцессой, уступая в ранге только родителям, наряженная в золото и драгоценности. И мне кажется, что уязвленное тщеславие не даст покоя Гарри, если не сведет его с ума. Я опускаю глаза, как всегда делает бабушка, когда добьется своего и благодарит за это Всевышнего, и улыбаюсь ее тихой торжествующей улыбкой. Похоже, сегодня мой младший брат будет безутешен. Дворец Гринвич, Лондон, весна 1502 Я пишу старшему брату, принцу Уэльскому, о своем замужестве и спрашиваю его, когда он собирается приехать домой. Рассказываю, что в день помолвки был устроен настоящий праздник и что подписание договора, церковное венчание и обмен торжественными клятвами происходили в приемных покоях матери, перед глазами сотен восторженных зрителей. Я была вся в белом, с шитыми золотом рукавами. А на ногах у меня были белые кожаные туфли с золотыми завязками. Родственник моего мужа, Джеймс Гамильтон, ставший его представителем на свадьбе, провел со мной весь день и был ко мне очень добр. А потом я обедала за одним столом с матушкой, и мы ели из одних блюд, потому что я тоже стала королевой. В своем письме я робко напоминаю ему о том, что родители договорились отправить меня в Шотландию уже летом, не дожидаясь моего четырнадцатилетия, и что я бы очень хотела увидеться с ним до отъезда. Не сомневаюсь, он тоже желает повидаться перед тем, как я отправлюсь в место своего царствования, и, конечно же, ему будет интересно увидеть мои новые наряды. Я уже составляю список того, что мне будет необходимо. Точно понадобится обоз не менее чем в сто повозок. Теперь я превосхожу по положению его драгоценную жену, отныне ей придется следовать за мной, она моя свита. И мы еще посмотрим, как ей это понравится, только об этом я писать брату не стала. Небрежных поклонов теперь недостаточно, – ей придется опускаться передо мной так, как это делает принцесса, приветствующая королеву. Я с огромным нетерпением жду того момента, когда она это поймет: я только что стала королевой, а она осталась всего лишь принцессой. Мне очень хочется, чтобы он привез ее с собой, я хочу своими глазами увидеть, как усмиряется ее гордыня. Рассказываю, как уязвлено самолюбие Гарри тем, что на всех официальных мероприятиях я получаю больше почестей и привилегий, чем он, и что ко мне все относятся с великим трепетом, потому что я стала равной нашей матери. Пишу, что нам всем недостает его при дворе и как весело прошли рождественские празднования. Отец тратит целое состояние на наряды, которые я заберу с собой в Шотландию, не забывая записывать каждый потраченный пенни. У меня все должно быть новым, даже красный полог для балдахина из шелковой тафты, вышитой золотом. Однако, несмотря на размах приготовлений, все будет готово к следующему лету, и я отправлюсь к мужу, королю Шотландии, сразу же, как он подтвердит наш брак, передав предназначенные мне в дар земли. Только Артур обязательно должен приехать домой, чтобы попрощаться со мной. Он обязательно должен приехать, чтобы меня проводить, иначе одному небу известно, когда мы сможем увидеться вновь. «Мне очень тебя не хватает», – пишу я. Я отправляю свое письмо в Ладлоу вместе с письмами от матери и бабушки. Гонцу понадобится несколько дней, чтобы добраться до двора брата. Дороги, ведущие на запад, сейчас очень плохи, и отец говорит, что у него нет лишних денег, чтобы заняться ремонтом. Гонцу придется вести с собой собственную смену лошадей, всегда есть опасность, что по пути может не найтись подходящей замены. Ночевать ему придется в монастырях и аббатствах, расположенных вдоль тракта, или, если его в пути застигнет ночь или непогода, просить крова в поместьях или крестьянских домах. Все должны помогать королевскому посланнику, но если дорога будет размыта или мост снесет разливом реки, ему смогут помочь лишь советом о самом коротком пути в объезд. Поэтому я не жду скорого ответа, даже не думаю о нем. Но однажды, апрельским утром, возвращаясь со свечой в руке с заутренней службы, на которой была вместе с бабушкой, я замечаю, как с судна на причал быстро сходит королевский вестник и через потайной вход направляется прямо в королевские покои. Когда он останавливается рядом со стражником, чтобы наскоро переброситься парой слов, я замечаю, насколько он изможденный, а сказанные им слова заставляют стражника бросить свое оружие и метнуться за дверь. Я догадываюсь, что он направляется в покои моего отца, поэтому оставляю свой пост возле окна и иду по галерее. Нужно узнать эту срочную весть гонца, появившегося с первыми лучами солнца. Весть, напугавшую стражу. Но, еще не дойдя до дверей, ведущих в королевские покои, я увидела, как йомен и двое или трое советников отца торопливо спускаются по тайной лестнице, ведущей во внутренний двор. Мое любопытство только усиливается, когда я вижу, что после некоторого замешательства один из них бросается вверх в королевскую часовню, за монаршим исповедником. Увидев торопливо спускавшегося священника, я решаю вмешаться. – Что происходит? – решительно требую ответа. Брат Петр стремительно бледнеет и меняется в лице, а его кожа становится похожей на пергамент. – Прошу прощения, ваше величество, – говорит он, слегка кланяясь, – но я спешу по поручению вашего отца и не могу задерживаться. И с этими словами он смеет проследовать мимо меня! Буквально не останавливаясь! Словно я вовсе не королева Шотландии, которая займет свой престол уже этим летом! Я замираю на месте, чтобы обдумать, стоит ли мне бежать за ним и настаивать на том, чтобы он сначала получил позволение покинуть мое присутствие и только потом шел по своим делам, когда до меня снова доносятся его шаги. Брат Петр возвращался, поднимаясь по ступеням так медленно, что я стала недоумевать, зачем было так торопиться в самом начале. Теперь он явно никуда не спешил, едва переставлял ноги и словно боролся с нежеланием приближаться к покоям отца. Королевские советники следовали за ним, и вид у них был такой, словно они глотнули по ошибке яду. Брат Петр замечает меня, но ведет себя так, словно я – пустое место. Он просто проходит мимо, не сводя глаз с чего-то видимого только ему и не замечая ничего и никого вокруг. Даже особ королевской крови. В этот момент я понимаю, что моя догадка верна. У меня появились подозрения сразу же, как только я увидела привалившегося к колонне гонца, у которого на лице было написано, что он предпочел бы умереть по дороге, не донеся свое страшенное известие до нашего дома. Я делаю шаг вперед, чтобы встать на пути у священника, и спрашиваю: – Артур, да? Имя моего драгоценного брата внезапно делает меня видимой для него, но он отвечает только: – Идите к матери. Можно подумать, он может отдавать мне приказы! Однако больше он не произнес ни слова и просто повернулся к двери и без стука предупреждения о своем появлении проскользнул в покои отца. Пока одной рукой он открывал дверь, вторая в отчаянном жесте сжимала распятие, висевшее у него на поясе. Я решаю последовать совету священника. И не оттого, что я обязана выполнять его указания, – теперь я королева и повинуюсь только родителям и своему мужу. Нет, я боюсь, что к моей матери тоже пришлют кого-нибудь с ужасным известием. Мне даже успевает прийти на ум мысль попытаться загородить вход в ее комнаты и никого не впускать. Может, если бы мы ни о чем не узнали, то этого бы не произошло на самом деле? Может, если бы нам никто не сказал о том, что с Артуром что-то произошло, он так бы и остался живым и здоровым у себя в Ладлоу? Охотился, радовался весне и разъезжал по Уэльсу, знакомя подданных с их принцем и учась управлять своими владениями. Пусть он даже был бы счастлив со своей Екатериной Арроганской, и я простила бы ей то, что она стала причиной его счастья. Может быть, она понесла и нам привезли это радостное известие? Я уже не против услышать, что у нее все хорошо. Я перебираю в уме всевозможные приятные известия, которые стоили бы той спешки, с которой прибыл гонец. Артур же такой замечательный, он так любим всеми и так дорог мне, что с ним просто не могло приключиться ничего дурного. Не может быть никаких плохих известий. Мать все еще в постели, и в ее спальне только начали шевелиться. Служанка принесла платья, чтобы королева выбрала наряд на этот день, и тяжелые гейблы и арселе уже были разложены на столе. Мать встречает меня взглядом. – Ты рано встала, Маргарита, – замечает она. – Я была на заутрени, вместе с бабушкой. – Она будет с нами завтракать? – Да. – Мне приходит в голову, что как раз бабушка будет знать, что делать, когда появится королевский исповедник с землистым лицом, превратившимся в горестную маску. – С вами все в порядке, моя маленькая королева? – мягко спрашивает она, и у меня не находится сил, чтобы ей ответить. Я сажусь возле окна и стараюсь смотреть на сад, прислушиваясь, не зазвучат ли тяжелые шаги по коридору. Затем, спустя целую вечность, раздается шум распахиваемых внешних дверей покоев королевы, после внутренних, и в спальню входит исповедник короля. Его голова опущена, как у самого бедного из крестьян, трудящегося на пашне. Я вскакиваю и протягиваю руки, пытаясь не дать ему заговорить. – Нет! Нет! – бормочу я, но исповедник неумолим. – Ваше величество, король просит немедленно пожаловать в его покои. Мать в ужасе поворачивается ко мне. – Что стряслось? Ты же знаешь, да? И с тем же ужасом я наконец произношу: – Артур. Он мертв. Говорят, что он умер от потницы, а для нас, Тюдоров, это делает и без того страшное известие еще невыносимее. Эта хворь пришла к нам из острогов Франции, вместе с армией из преступников, которую собрал отец. Везде вслед за ними, на пути от Уэльса, через Босворт к Лондону, люди умирали словно мухи. До этого Англия не знала подобных болезней. Благодаря этой чудовищной армии отец выиграл битву против Ричарда III, но коронацию ему пришлось отложить из-за шлейфа смертельного ужаса, который тянулся за его победой. Позже эту хворь стали называть проклятием Тюдоров. И пророчили, что только конец правления династии смоет эту болезнь. И вот теперь это проклятье армии захватчиков обернулось против нас, поразив невинную жертву, моего брата Артура. Отец и мать были сокрушены известием. Они не только потеряли старшего сына, которому даже не исполнилось шестнадцати, они потеряли наследника, которого растили королем, еще одним законным Тюдором. Только на этот раз его восшествие на трон должно было произойти с одобрения народа, а не против его воли. Отцу пришлось сражаться за свою корону, а потом все время защищать право на нее. Эта борьба не окончена и по сей день, потому что на нее претендуют потомки прежней королевской линии: Плантагенеты в Европе настроены открыто враждебно к нам, а те, что остались здесь, при дворе, займут их сторону при первой возможности. Артур должен был стать первым Тюдором, правление которого Англия приняла бы добровольно, потому что он сочетал в себе кровь прежних и новых королей. Его называли благоуханной дикой розой, розой Тюдоров, которая объединяла в себе символы противоборствующих сторон, ланкастерской алой и йоркской белой розы. Так окончилось мое детство. Артур был моим братом, другом и советчиком. Он был для меня образцом для подражания и моим принцем, которого я готовилась увидеть королем. Я мечтала о том, как он будет править Англией, а я Шотландией, выполняя условия Договора о Вечном Перемирии[5], о частых визитах, обменах письмами и прекрасной мирной жизни, полной любви и согласия между граничащими королевствами. А теперь, когда Артура больше нет, я вдруг осознаю, как горько сожалею о днях, которые мы провели вдали друг от друга, о месяцах, которые он провел с Екатериной, о письмах, которые не были написаны. Я думаю о нашем детстве, как нас отдавали разным учителям, чтобы я могла научиться вышиванию, а он – латыни, и как мало времени мы проводили вместе. Не знаю, как мне жить дальше без него, как выдержать без его поддержки. Нас было четверо, наследников Тюдоров, теперь осталось только трое: старшего и лучшего из нас больше нет. Возвращаясь из комнаты матери, я вижу Гарри, бредущего мне навстречу. Его лицо распухло, а глаза покраснели от слез, и когда он меня замечает, его губы кривятся, словно он вот-вот расплачется снова. И тогда все мое горе, весь мой гнев обрушивается на этого никчемного негодного мальчишку, который позволяет себе предаваться слезам так, словно он – единственный, кто потерял брата. – Заткнись! – яростно бросаю ему я. – О чем это ты вздумал плакать? – Мой брат! – всхлипывает он. – Наш брат, Маргарита! – Да ты не стоишь и ногтя на его мизинце! – Я давлюсь словами. – Копыта его коня! Такого, как он, больше нет и никогда не будет. Никто никогда не сможет стать таким принцем, каким был он. К моему удивлению, он тут же перестает плакать. Он бледнеет, и его лицо становится почти жестким. Подбородок взмывает вверх, плечи распрямляются, расправляя мальчишескую грудь, руки упираются в бока. Ему даже почти удается принять прежнюю самодовольную позу. – У королевства будет еще один принц, как он, – заявляет Гарри. – Даже лучше него. Этим принцем стану я. Я и есть новый принц Уэльский, и я стану королем Англии вместо Артура. Так что можешь уже начинать привыкать к этой мысли. Виндзорский дворец, Лондон, лето 1502 И нам приходится привыкнуть к этой мысли. Мы, особы королевской крови, отличаемся от простолюдинов тем, что можем скорбеть и горько оплакивать свои утраты глубоко в душе, но продолжим исполнять свой долг и превращать дворец в центр красоты, искусства и всяческого мастерства. Отец по-прежнему должен подписывать указы и встречаться с членами Тайного совета, не терять бдительности и защищать королевство от мятежников и Франции, постоянно грозящей войной. И нам по-прежнему необходим принц Уэльский, несмотря на то что истинный принц, драгоценный Артур, уже никогда не займет по праву принадлежащий ему трон. Теперь этот титул носит Гарри, и мне, как он и предсказывал, приходится к этому привыкнуть. Однако Гарри почему-то не отправляют в Ладлоу, и это раздражает меня сильнее всего. Я ничем не выказываю свое недовольство, поскольку это поведение не достойно королевской особы. Дражайший Артур должен был отбыть в Ладлоу, чтобы там править своими владениями, учиться управлению королевством, готовиться к великому призванию, но сейчас, когда родители лишились его, они не хотят терять из поля зрения второго сына. Мать желает видеть его рядом, и отец страшится потерять единственного наследника. Даже бабушка говорит отцу, что он сам может научить сына всему, что тот должен знать об управлении королевством, и что лучше всего будет оставить его при дворе. Бедняжке Гарри не придется ни уезжать в дальние дали, ни жениться на иноземной принцессе. Для него никто не собирается везти из-за океана прикрытую вуалью красотку, чтобы та в скором времени встала над всеми нами. Нет, Гарри останется под неусыпным присмотром бабушкиного всевидящего ока, под ее крылом и каблуком, словно они собирались всегда держать его в положении избалованного ребенка. Екатерина Арроганская вернулась ко двору в закрытой повозке, бледная и осунувшаяся, лишившаяся большей части своей надменности. Мать проявляла к ней неслыханную щедрость, хоть она и не сделала нашей семье ничего хорошего, лишь украла последние месяцы жизни Артура. Мать плакала с ней и держала ее за руки, и вместе они молились в часовне. Из-за того, что мать стала чаще приглашать Екатерину, мы теперь все время видим ее черные шелка и бархат, невероятно роскошную мантилью и ее неуместную испанскую персону, а я ничего не могу сказать ей, потому что мать велела ее не расстраивать. Но, право слово, как бы я могла ее расстроить? Она делает вид, что не понимает ни английского, ни французского, на котором я обращаюсь к ней, а заговаривать с ней на латыни я даже не пыталась. Даже если бы я и хотела излить ей свое горе или показать неприязнь, мне бы не удалось найти слова, которые она могла понять. Когда я заговариваю с ней по-французски, она делает вид, что вовсе меня не слышит, а за общим столом я поворачиваюсь к ней таким образом, чтобы ей было понятно – мне нечего ей сказать. Она отправилась в Уэльс с самым красивым, добрым и любящим принцем, которого видел этот свет, и не уберегла его. Теперь он мертв, с ней все носятся здесь, в Англии, а я не должна ее расстраивать? Неужели мать вовсе не заботит, что это она может расстраивать меня? На ее содержание уходят немыслимые средства, потому что она живет в Дарем Хаус на Стрэнд[6]. Наверное, ее отправят обратно, в Испанию, но отец не желает оплачивать ее путешествие как вдовы своего сына, поскольку он все еще не получил всего ее приданого. Одно их венчание стоило немыслимых денег: замок, танцоры, паруса из персикового шелка на игрушечном корабле! Английская казна никогда не была бездонной. Мы живем в роскоши, подобающей королевской семье, но отцу приходится платить целому сонму шпионов и армии гонцов, разосланных по всей Европе, где двоюродные и троюродные братья по линии Плантагенетов плетут интриги и замышляют вернуть себе трон Англии. Сохранение королевства с помощью подкупа друзей и шпионажа за врагами выходит казне в звонкую монету, и отцу вместе с бабушкой приходится все время изобретать новые налоги и подати, чтобы она вконец не иссякла. Мне думается, что отцу не удастся найти денег на то, чтобы отправить Екатерину в страну Горделивых Принцесс, поэтому он держит ее здесь, утверждая, что она найдет утешение в семье ее покойного мужа, пока сам договаривается с крайне озлобленным отцом молодой вдовы об условиях ее возвращения в Испанию и окончания взаимных выплат. Она должна пребывать в трауре и оплакивать утрату в горестном одиночестве, но я постоянно вижу ее при дворе. Однажды днем я прихожу в детскую и нахожу ее перевернутой вверх дном, и в эпицентре этого беспорядка вижу ее: они с моей сестрой Марией играют в рыцарский турнир. Они выложили подушками разделитель, отделявший одного коня от другого, и бегали вдоль него, целя друг в друга подушками, когда оказывались рядом. Мария, у которой успело войти в привычку тихо и жалостливо всхлипывать каждый раз, когда во время церковных служб упоминалось имя Артура, на моих глазах радостно носилась по комнате, заливисто хохоча. Чепец был сорван, копна золотистых кудрей рассыпалась по плечам, а юбки заткнуты за пояс, чтобы не мешали ей бегать, словно она не принцесса, а какая-то крестьянка, догоняющая свою телушку. И Екатерина больше не была похожа на убитую горем вдову: она придерживала черные юбки одной рукой, била ногой в дорогой туфле по полу, галопировала по своей стороне прогона, чтобы зажатой во второй руке подушкой легонько стукнуть мою сестру, пробегающую по другой стороне. А нянечки и служанки вместо того, чтобы призывать их к порядку, смеются и подбадривают криками. Я решительно врываюсь в самую гущу веселья и строго вопрошаю, как сделала бы моя бабушка: – Что здесь происходит? Я больше не произношу и слова, но готова поклясться, что Екатерина меня поняла. В ее глазах гаснут искорки смеха, и она разворачивается ко мне лицом, чуть пожав плечами, намекая, что не видит в происходящем ничего особенного: всего лишь играет с моей сестрой в ее детской. – Ничего. Здесь ничего не происходит, – отвечает она по-английски с сильным испанским акцентом. И тогда я убеждаюсь в том, что она прекрасно понимает английскую речь, как я и подозревала. – Сейчас не время для глупых игр, – громко заявляю я. И снова мне в ответ лишь чуть пожимают плечами. С внезапным уколом боли я вдруг думаю, что Артур мог находить этот жест очаровательным. – Мы сейчас в трауре, – продолжаю я, строго и сурово глядя в каждое опущенное лицо, как делала бабушка, устраивая выволочки всему двору. – И мы не играем в глупые игры, словно деревенские дурочки. Сомневаюсь, что Екатерина понимала, кто такие эти деревенские дурочки, но по моему тону было несложно догадаться, что именно я имела в виду. Ее щеки стали заливаться румянцем, и она выпрямилась во весь свой рост. Удивительно, но при том, что она не была рослой, она вдруг оказалась выше меня. Ее темно-синие глаза смотрели прямо на меня, но я не отводила взгляда, мысленно призывая ее возразить мне. – Я просто играла с вашей сестрой, – тихо сказала она. – Ей необходимо хоть немного радости. Артур не хотел, чтобы… Мне невыносимо слышать это имя из уст этой пришелицы из далекой Испании, которая забрала его у нас и была рядом с ним в его последний час. Да как она смеет так просто говорить «Артур не хотел» и говорить это мне, той, которая не может выговорить это имя из-за невыносимой боли! – Его величество не мог не хотеть, чтобы его сестра вела себя подобающе принцессе, – бросаю я, не думая о том, что в этот момент походила на бабушку более, чем когда-либо. В этот момент Мария разражается слезами и бросается к одной из нянечек. Я не обращаю на это ни малейшего внимания. – Двор пребывает в глубоком трауре, и здесь не должно быть никаких шумных игр, балов или глупых поединков. – Я окидываю Екатерину презрительным взглядом. – Вы удивили меня, вдовствующая принцесса. Я с сожалением поведаю бабушке о том, как вы забылись. Мне кажется, что я поставила ее на место на глазах у всех присутствовавших, и, исполнившись торжеством, разворачиваюсь к выходу, когда меня останавливает ее голос. – Нет, вы не правы, сестра. Это принц Артур просил меня играть с принцессой Марией и гулять и разговаривать с вами. Он знал, что умирает, и попросил меня утешить каждого из вас. Я одним движением разворачиваюсь, подлетаю к ней и, схватив за руку, отвожу ее в сторону от остальных, чтобы нас больше никто не слышал. – Он знал? А мне он ничего не передавал? – В тот момент я была уверена в том, что он послал мне прощальное слово. Артур любил меня, а я любила его. Мы были всем друг для друга. Он просто должен был оставить послание только для меня. – Что он велел передать мне? Что он сказал? Вместо ответа она отводит глаза, и я начинаю думать, что она что-то от меня скрывает. Я не доверяю ей и прижимаю ее к себе так, словно стараюсь ее обнять. – Мне так жаль, Маргарита, – говорит она, высвобождаясь из моей хватки. – Мне так жаль! Но он надеялся, что о нем не будут горевать, и просил меня утешить сестер. – А ты? – не унимаюсь я. – Он велел тебе не оплакивать его? Она опускает глаза, и теперь я точно знаю, что она что-то недоговаривает. – У нас был приватный разговор прямо перед тем, как он умер, – только и говорит она. – О чем? – Я знаю, что я груба с ней. Внезапно она поднимает на меня глаза, и я вижу, что они горят страстью. – Я дала клятву, – взрывается она. – У него была ко мне просьба, и я поклялась ее исполнить. – Что ты пообещала? Но она уже прикрыла глаза и снова опустила взгляд, пряча тайну. Она скрывала от меня последнюю волю моего брата. – Non possum dicere, – отвечает она. – Что? – Я встряхиваю ее, словно она маленькая девочка, и я уже готова отвесить ей оплеуху, чтобы добиться послушания. – Говори по-английски, глупая! В ответ я снова натыкаюсь на мечущий искры взгляд. – Я не могу, – говорит она. – Но будь уверена в том, что я выполняю его волю и всегда буду исполнять то, что он попросил. Я поклялась. Ее решимость выбивает меня из колеи. Я не могу убедить ее рассказать мне все и заставить не могу. – В любом случае тебе не стоит бегать здесь и устраивать шумные игрища, – цежу я. – Бабушке это не понравится, и наша мать нуждается в покое. Вы и так уже могли ее разбудить. – Она беременна? – тихо спросила она. Разумеется, это ее не касалось, и матери не пришлось бы рожать еще, если бы Артур был жив. Конечно же, именно Екатерина была виновата в том, что мать измучена и вынуждена отправиться в еще одно уединение, чтобы выносить ребенка. – Да, – напыщенно заявляю я. – Как и тебе следовало быть. Мы послали за тобой в Ладлоу повозку, чтобы тебе не пришлось ехать верхом на тот случай, если бы ты оказалась беременной. Мы позаботились о тебе, но, судя по всему, эта забота была напрасными хлопотами. – Увы, нам этого было не дано, – грустно произносит она, но я настолько одержима собственной яростью, что вылетаю из комнаты раньше, чем догадываюсь уточнить, что именно она имела в виду. Что значит «Увы, нам этого было не дано»? Не дано чего? Вестминстерское аббатство, Лондон, февраль 1503 Это был самый плохой день в моей жизни. До этого мне казалось, что ничего не может быть хуже смерти Артура, но теперь, почти год спустя, я потеряла еще и мать. Она умерла при родах, пытаясь подарить отцу и своему королевству еще одного наследника, чтобы заменить того, кого забрала смерть. Разве можно было кем-нибудь заменить Артура! Да одна мысль об этом уже была оскорблением его памяти, и то, что мать попыталась это сделать, – сумасшествием. Она хотела утешить отца и исполнить долг королевы: родить двоих наследников, однако тяжелая беременность завершилась появлением еще одной девочки, поэтому ее попытка оказалась безрезультатной. Я разрывалась между яростью, горем, обидой на отца и Всевышнего, на коварство судьбы, которая отобрала у нас сначала Артура, потом мать, а потом и ее новорожденную дочь. Но ничто не могло разлучить нас с Екатериной. Ну почему ушли те, кто был мне так дорог, а она осталась? Похороны стали еще одним подтверждением того, что наша бабушка умела устраивать представления. Она всегда говорила, что королевская семья должна сиять перед простолюдинами, как святые на алтаре, в лучах славы. Похороны моей матери должны были напомнить всем, что она была урожденная Плантагенет, выданная замуж за Тюдора. Она сделала то, что должно было сделать ее королевство: подчинилась воле Тюдоров и научилась их любить. Гроб матери был драпирован черным, а золотая ткань была сложена на его крышке в форме креста. На катафалке над гробом ставят прекрасную статую, изображающую ее, и маленькая Мария думает, что видит саму мать, которая просто уснула и скоро проснется, и что скоро все будет как раньше. Но меня это не трогает, хотя принцесса Екатерина склоняет голову и берет маленькую принцессу за руку. Мне же вся эта чувствительность кажется невыносимой глупостью, присущей всей нашей семье, за исключением бабушки. Мы никогда не сможем стать истинно великими королями, если не избавимся от этих жалких качеств. А теперь еще и отец отрешился от правления, отказывается есть и видеться с кем-либо из нас, даже со мной. Он выглядит таким жалким, что я не нахожу слов, чтобы выразить свое негодование и боль. Это я, королева Шотландии, должна занять комнаты матери и взять в свои руки бразды правления двором. Это мне должно теперь принадлежать все лучшее во дворце и все горничные должны прислуживать. Но все пошло не так: всех ее служанок и родню отправили по домам, даже не спросив моего мнения, и они разъехались по своим семьям, в Лондоне или в пригородах. Хоть я и не самая влиятельная из рода Тюдоров, но я – единственная королева в Англии, меня держат в моих прежних комнатах. Мне даже не сшили новых траурных платьев, и мне приходится довольствоваться теми, что были пошиты для траура по Артуру. И я никак не могу привыкнуть к мысли, что ее больше нет: мне все время кажется, что я вот-вот ее увижу или услышу ее голос. Однажды я даже ловлю себя на том, что иду в ее комнаты, чтобы встретиться с ней, и только возле дверей вспоминаю, что они закрыты, а комнаты пусты. Удивительно, как такой тихий и не привлекающий к себе внимания человек, готовый в любую минуту отступить в сторону, чтобы дать пространство другим, мог оставить после себя такое мучительно острое ощущение пустоты. Бабушка говорит, что Господь забрал мою мать, чтобы показать нам – в каждой радости есть печаль, а власть и мирские утехи – удовольствия проходящие. Я нисколько не сомневаюсь, что бабушка слышит самого Всевышнего, потому что она всегда во всем уверена, а ее исповедник, епископ Фишер, – самый святой человек, которого я знаю. Однако Господь так и не смог научить меня пренебрежению мирскими радостями. Более того, смерть матери, последовавшая так скоро за смертью брата, будит во мне страстное стремление обрести богатства моей собственной короны, потому что они сулили мне защиту и безопасность. Мне кажется, что все, кого я любила, бросили меня и что никому из людей нельзя доверять. Единственное в этом мире, на что можно положиться, – это власть и богатство, и в моей собственной жизни мне остался только мой будущий титул. Все мои надежды и упования помещаются в моей шкатулке с драгоценностями и сундуке со свадебным платьем. Я с нетерпением жду, когда же я стану обладательницей колоссального состояния, полагающегося мне по брачному договору. Я должна была уехать из Англии этим летом, и эти планы остались неизменными. А раз меня больше ничто не держало дома, я была очень рада отъезду. Король Яков Шотландский весьма неплох, как неплохо и его обещание, благодаря которому по брачному договору я буду получать щедрые дары: шесть тысяч фунтов в год с тех земель, которые он передает мне в дополнение к тысяче в год на мое содержание. Он будет платить моим двадцати четырем английским слугам и содержать мой двор. Если ему не посчастливится умереть, а это вполне возможно, поскольку он весьма стар, то мне, как его вдове, достанется целое состояние: замок Ньюарк, королевский лес Этрик и многое-многое другое. Вот на что я могу рассчитывать: на богатство и корону. Все остальное, даже любовь моей матери, может исчезнуть за одну ночь. Это я теперь знаю точно. К своему удивлению, я понимаю, что не хочу уезжать, не помирившись с братом, Гарри, и отправляюсь на его поиски. Я нахожу его в комнате бабушки, где он читает ей из Псалтиря на латыни. До меня доносится сквозь закрытую дверь его звонкий голос и чудесное произношение. Он не прекращает чтения, когда охранник распахивает передо мной дверь, хоть и бросает на меня взгляд поверх книги. Брат и бабушка кажутся олицетворением Юности и Старости, замершими в обрамлении резной арки оконного проема для того, чтобы быть запечатленными кистью художника. Оба в роскошном черном бархате, а солнечный свет на золотистой копне волос брата кажется сияющим нимбом. На голове у бабушки красуется строгий белый апостольник, который делает ее похожей на монахиню. Им следовало бы обоим прекратить то, что они делали, и поклониться, но бабушка лишь приветствует меня кивком и жестом велит Гарри продолжать, словно его занятие куда важнее моего присутствия. Я смотрю на них с усталой неприязнью. Они оба так стройны, высоки и красивы, а я – крепка и невелика ростом, не в духе, и к тому же мне жарко. Они выглядят именно так, как подобает королям, а я выгляжу разряженной в пух и прах. Я молча кланяюсь бабушке и сажусь на обложенный подушками подоконник, что делает меня немного выше ее. Гарри продолжает читать дальше, и проходит целая вечность, пока она наконец не говорит: – Это было прекрасно, ваша светлость, благодарю вас, мальчик мой. В ответ Гарри кланяется, закрывает книгу и передает ее со словами: – Это я должен благодарить вас за то, что вы вложили слова великой мудрости, и так дивно иллюстрированные, в мои руки. Они обмениваются взглядами взаимного обожания, и бабушка отправляется в собственную небольшую часовенку для молитвы. Ее приближенные следуют за ней, и мы с Гарри остаемся одни. – Гарри, прости меня за то, что я тебе наговорила, когда умер Артур, – выпаливаю я. Он элегантно склоняет голову. Гарри любит принимать извинения. – Мне было очень плохо, – продолжаю я. – Я просто не понимала, что говорила. – А потом все стало еще хуже. – Он уже забыл о своем горделивом торжестве, и я почти ощущаю его боль. Боль еще мальчика, не мужа, потерявшего свою мать, единственного человека, который действительно его любил. Я неловко встаю на ноги и протягиваю ему навстречу руки. Когда я обнимаю его, мне почти кажется, что я обнимаю Артура, настолько Гарри высок и силен. – Брат мой, – осторожно пробую я слова на вкус. Я никогда раньше не испытывала нежных чувств к Гарри. – Брат мой. – Сестра моя, – отвечает он. Мы мгновение держим друг друга в объятиях, и я начинаю думать, что они приносят мне утешение. Он мой брат, сильный, как жеребенок, и такой же одинокий, как я. Может быть, я смогу ему доверять. И он сможет доверять мне. – Знаешь, однажды я стану королем Англии, – говорит он, все еще прижимая лицо к моему плечу. – До этого времени еще пройдет немало лет, – я стараюсь его утешить. – Отец вернется ко двору, и все пойдет как раньше. – А еще я женюсь на Екатерине, – смущенно говорит он и отпускает меня из объятий. – Она так и не вышла замуж за Артура в полном смысле и выйдет за меня. Я настолько потрясена его словами, что не нахожусь с ответом. Гарри видит потрясение на моем лице и смущенно смеется. – Конечно же, не сразу. Мы дождемся, пока мне не исполнится четырнадцать. Но помолвка будет объявлена уже очень скоро. – Опять! – вырывается у меня, как только я представляю себе золотые кружева и праздничную роскошь венчания. – Обо всем уже договорились. – Но она же вдова Артура! – Не во всех смыслах, – как-то странно отвечает он. – Что ты имеешь в виду? – переспрашиваю я, но в то же мгновение все понимаю. Я вспоминаю, как Екатерина говорила: «Увы, нам этого было не дано» и как я тогда недоумевала, что она хотела этим сказать и зачем вообще говорила мне подобное. – Увы, – говорю я, пристально наблюдая за ним. – Им этого было не дано. – Нет, – с облегчением выдыхает он. Я готова поспорить, что он даже узнал те самые слова. – Увы, но нет, не было. – Это был ее план? – Я тут же преисполняюсь злостью и не могу ее сдерживать. – Так она собирается остаться здесь навсегда? И стать принцессой Уэльской, а потом и королевой Англии, несмотря на то что ее муж умер? Потому что она так захотела? Да она никогда не любила Артура, все это было только ради того, чтобы заполучить корону! – Так решил отец, – сказал Гарри с невинным видом. – Это было решено еще до… до смерти матери. – Нет, это была ее идея. – В этом я совершенно уверена. – Она что-то пообещала Артуру перед тем, как он умер. Я думаю, как раз это и было тем обещанием. Гарри улыбается так, словно его крылом коснулся ангел. – Значит, у меня есть благословение брата, – говорит он. Он поднимает голову, как во время чтения псалмов, и цитирует: – «Если братья живут вместе и один из них умрет, не имея у себя сына, то жена умершего не должна выходить на сторону за человека чужого, но деверь ее должен войти к ней, и взять ее себе в жены, и жить с нею». – Так сказано в Библии? – спрашиваю я, остро, как никогда, ощущая свою безграмотность и в то же время поражаясь дальновидности, с которой судьба роскошествующей вдовушки была прописана еще в Писании. Таким образом, мы получим все ее приданое целиком и не станем выплачивать ей вдовье наследство. Как удобно для нее и для отца! – Это Второзаконие, – уточняет мой образованный брат. – Сам Господь желает, чтобы я женился на Екатерине. Гарри отправляется на свой урок верховой езды, а я так и остаюсь в комнатах бабушки, пока она в сопровождении своей свиты не выходит из часовни. Среди сопровождавших ее дам я замечаю принцессу Екатерину, которая держит за руку маленькую Марию. Судя по всему, они часто молятся в этой часовне, вдвоем. Я быстро окидываю взглядом ее наряд и обувь и замечаю, что на ней нет ничего нового. Юбки ее платья кажутся новыми, но потом я понимаю, что они просто вывернуты наизнанку, и обувь ее стопталась. Екатерина Арроганская вынуждена жить весьма скромно, ее родители не вышлют ей ни единого пенни до тех пор, пока не подтвердится ее следующее замужество, а мой отец не платит ей вдовьего наследства, потому что скоро она перестанет быть вдовой. Я не могу отказаться от удовольствия наблюдать, как она расплачивается за свои честолюбивые планы. Бабушка замечает меня и подзывает к себе в часовню, в то время как все остальные выходят. Мы остаемся вдвоем в затененной комнате, наполненной ароматами благовоний и книгами. – Скажи, ты говорила по душам со вдовствующей принцессой Уэльской? – спрашивает она. – Немного, – осторожно отзываюсь я, еще плохо понимая, какого ответа она от меня ждет. Четкие морщины вокруг сжатых губ говорят о том, что она весьма кем-то недовольна, и мне остается только надеяться на то, что объект этого недовольства – не я. – Она говорила тебе что-нибудь о нашем возлюбленном сыне, Артуре? Я обращаю внимание на то, что теперь бабушка называла Артура не иначе как «наш возлюбленный сын», словно моей матери никогда не было на этом свете. – Она однажды упомянула, что он просил ее утешить нас в дни траура по нему. – Да не об этом! – отмахивается старуха. – Не об этом. Она говорила что-нибудь о своем браке, о том, как все было, пока он не заболел? «Да, она говорила «Увы, нам этого было не дано», – проносится у меня в голове, но вслух я говорю только: – Нет, она едва обменивается со мной парой слов. Я вижу, как на лице бабушки появляется выражение крайнего недовольства. Произошло нечто, что ей категорически не нравится, и кому-то придется об этом сожалеть. Она накрывает мою руку своей, на костлявом пальце в перстне, больно придавившем мне кисть, пламенеет рубин. – Спроси ее, – повелевает она. – Попроси у нее совета. Ты – юная дева, которой предстоит выйти замуж, попроси у нее совета, как у матери. Пусть она расскажет тебе, что происходит в супружеской постели и что пережила она сама в свою первую брачную ночь: было ли ей самой страшно или больно. Это заявление повергло меня в шок. Я же королевская невеста, я не должна знать ничего о плотских утехах. Да и спрашивать об этом мне тоже не пристало. Бабушка издает звук, выражающий нетерпение. – Спроси, – повторяет она. – А потом приди ко мне и расскажи мне слово в слово все, что она тебе ответит. – Но зачем? – в изумлении вопрошаю я. – Почему я должна ее об этом спрашивать? Тем более что все происходило больше года назад? Когда бабушка поворачивается ко мне, я вижу, что она бледна от ярости. Я никогда не видела ее в таком состоянии. – Она утверждает, что они с мужем так и не разделили супружеское ложе, – шипит она. – Ей уже шестнадцать лет, и она была замужем целых шесть месяцев, и она смеет утверждать, что они не делили постель? Их уложили всем двором, а наутро она поднялась с улыбкой и не произнесла ни слова протеста? А теперь она имеет дерзость называть себя нетронутой девой? – Но зачем ей это говорить? – Это все ее мать! – Бабушка выплевывает это слово как оскорбление. – Это все ее хитрая, коварная мать, Изабелла Кастильская. Это она велела ей отречься от Артура, чтобы получить разрешение на брак с Гарри. Так она снова станет девственной невестой. Теперь бабушку обуревают такие страсти, что она не может усидеть на месте. Она поднимается со своего аналоя и начинает метаться по часовне. Ее черные юбки бьются волнами вокруг ног и распространяют вокруг нее запах соломенных матрасов, таволги и лаванды. – Девственница? Да она аспид ядовитый! Я знаю, что у них на уме, знаю, что они там планируют. Но я позабочусь о том, чтобы она скорее встретила свою смерть, чем заняла трон моего сына. Теперь я напугана. Я съежилась на своей скамейке, как толстый утенок в гнезде, над которым парит хищная птица. Внезапно бабушка останавливается и кладет руки мне на плечи, подобно сгорбившемуся пилигриму. Ее цепкие пальцы держат меня жесткой хваткой. Я робко поднимаю на нее глаза. – Ты не хочешь, чтобы она выходила замуж за Гарри? – осмеливаюсь я на шепот. – Я тоже этого не хочу. – Я позволяю себе нервную улыбку. – Она мне не нравится. Я не хочу, чтобы она становилась женой моего брата. – Не брата, а твоего отца! – Эти слова вырываются из нее так, словно она только что перед моими глазами разлетелась на тысячи осколков от горя и ревности. – Она желает соблазнить твоего отца и женить его на себе, я в этом уверена! Она положила глаз на моего сына! Моего мальчика! Моего дорогого мальчика! Но у нее ничего не получится. Мы никогда этого не допустим. Дарем Хаус, Лондон, март 1503 В крайнем смятении и преодолевая нежелание выполнять приказ бабушки, я отправляюсь с визитом к Екатерине и застаю ее греющейся возле несильно разожженного камина в ее комнатах. Она по-прежнему в черном платье, укутанная в темную шаль, в знак двойного траура. Увидев меня, она тут же улыбается и вскакивает навстречу. – Как я рада тебя видеть! А Марию ты взяла с собой? – Нет, – с раздражением отвечаю я. – Почему я должна была ее брать? В ответ на мою вспышку она только смеется. – Нет, нет, я так рада, что ты пришла одна и мы теперь можем поболтать. – Она кивает слуге, который проводил меня до ее комнат: – Можно положить еще полено. – Это звучит так, будто дрова были чем-то драгоценным. Затем она снова оборачивается ко мне: – Не желаешь бокал эля? Я принимаю ее угощение и не могу сдержать смеха, когда замечаю, как она делает глоток из своего бокала и тут же ставит его на стол. – Ты так и не полюбила этот напиток? Она качает головой и со смехом отвечает: – Нет, и мне кажется, никогда не смогу этого сделать. – А что же вы пили в Испании? – Ну, у нас была чистая питьевая вода, – начинает рассказывать она, – фруктовые соки и напитки из фруктов, легкие вина и лед из ледников. – Лед? Вода? Она пожимает плечами, словно отметает все воспоминания о роскоши, в которой она жила дома, в своем дворце Альгамбра. – Да, было много разных напитков и угощений, но теперь это не имеет значения. – Неужели тебе не хочется вернуться домой? – Я постепенно подбираюсь к теме, которая интересовала бабушку. – А ты бы вернулась? – спрашивает она, словно ее действительно интересует мое мнение. – Если бы ты овдовела, ты бы захотела вернуться домой и покинуть страну своего мужа? – Наверное. – Я как-то даже не задумывалась об этом. – А я не хочу. Теперь Англия мой дом. А я – вдовствующая принцесса Уэльская. – Но королевой ты никогда не станешь, – вдруг выпаливаю я. – Буду, если выйду замуж за твоего брата, – возражает она. – Ты не собираешься замуж за моего отца? – Нет. Какое странное предположение! Мы обе замолкаем. – А моя бабушка считает, что ты именно это собираешься сделать. – Эта мысль теперь действительно звучит как-то неловко. Екатерина бросает на меня странный взгляд, словно старается удержаться от смеха. – И что, она прислала тебя, чтобы попытаться меня остановить? Теперь уже и мне становится смешно. – Ну, не совсем, но… – А, чтобы выведать мои секреты, – тут же догадывается она. – Ей невыносима одна мысль о том, что он может снова жениться, – добавляю я. – Знаешь, и мне она тоже неприятна. Она обнимает меня за плечи. Ее волосы пахнут розами. – Ну конечно же нет, – говорит она. – Я совершенно не намереваюсь это делать, да и мать никогда не позволила бы мне этого. – А они разве не настаивают на твоем возвращении домой? Она долго смотрит на огонь, прежде чем ответить, и я успеваю хорошо рассмотреть ее изящный тонкий профиль. Мне кажется, что эта женщина может выйти замуж за любого, кого выберет. – Я думаю, что они договорятся о выплатах приданого и обручат меня с Гарри, – наконец произносит она. – А что будет, если этого не произойдет? – не унимаюсь я. – Если бабушка пожелает женить Гарри на другой принцессе? Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза, не отводя взгляда и позволяя себя рассмотреть в открытую. – Маргарита, я могу только просить Всевышнего о том, чтобы с тобой не произошло ничего подобного. Утрата любимого мужа – это ужасное горе. И единственным утешением в нем мне будет лишь то, что я исполню волю моих родителей, сделаю то, о чем просил меня Артур, и повинуюсь Божьей воле. Я буду королевой Англии. Меня называли принцессой Уэльской уже с младенчества, и я запомнила этот титул вместе со своим именем. И сейчас менять это имя я не намерена. Я потрясена ее решимостью. – Да, надеюсь, мне не доведется этого пережить. Но даже если это испытание и выпадет на мою долю, я бы не стала оставаться в Шотландии. Я бы вернулась домой, в Англию. – Тебе нельзя делать все, что тебе заблагорассудится, ты же принцесса, – просто отвечает она. – Ты должна повиноваться Господу, королю и королеве, твоим отцу и матери. Ты не хозяйка себе, Маргарита. Ты же не дочь крестьянина! Ты выполняешь волю Всевышнего и станешь матерью короля. Ты на одну ступень ниже ангела, у тебя есть судьба. Мой взгляд скользит по комнате, и я впервые замечаю, что на стенах недостает одного или двух гобеленов и в буфете кое-какой серебряной посуды. – Тебе хватает средств к существованию? – робко спрашиваю я. Мне почему-то становится стыдно. – Нет, – говорит она, качая головой безо всякого стеснения. – Отец не дает мне содержания, он считает, что теперь я нахожусь на содержании короля, а твой отец не желает выплачивать мне вдовьего наследства, пока ему не выплатят все приданое. Я оказалась между молотом и наковальней. – Что же ты будешь делать? Она улыбается так, словно ее ничего не пугает. – Я выдержу. Я переживу их обоих. Я твердо знаю, что мне суждено стать королевой Англии. – Как бы я хотела быть похожей на тебя, – вырывается у меня. – Я ни в чем так не уверена. – Будешь. Когда пройдешь свои испытания, ты тоже обретешь уверенность. Мы с тобой принцессы, мы рождены стать королевами. Мы сестры. Я уезжаю от ее дома верхом на дорогой породистой лошади, застегнув меховую накидку почти до самого носа, и размышляю над тем, как расскажу бабушке, что Екатерина Арагонская как никогда горда и прекрасна, но она не намерена выходить замуж за моего отца. Но я не стану говорить ей о том, что в своей упрямой решимости испанская принцесса напомнила мне ее саму. Если дойдет до противостояния между этими двумя, то каждая найдет в другой достойную соперницу, только я буду готова ставить на победу Екатерины. Я не скажу этого бабушке потому, что я впервые почувствовала симпатию к Екатерине. И теперь, против своей воли, я думаю, что из нее получится прекрасная королева Англии. Дом епископа Солсбери, Флит-стрит, Лондон, июнь 1503 Не знаю, что бабушка говорит своему сыну, моему отцу, но он выходит из своего уединения. Начинается живой обмен письмами с Испанией, и больше не слышно ни слова о его ухаживаниях за Екатериной. Напротив, он прилагает все усилия для заключения брачного договора, сулящего ему большую экономию в средствах, и встречает не меньший энтузиазм со стороны матери Екатерины в далекой Испании. Вместе они оказывают влияние на папу римского в получении разрешения на брак, который сочетал бы брата супруга вдовы и саму вдову, и Екатерина Арагонская снова облачается в белое, распускает свои золотистые локоны, готовясь к еще одному королевскому свадебному торжеству. На этот раз церемония проходит не в аббатстве и траты на нее оказываются значительно скромнее. Суть церемонии не в венчании, а в обручении, обещании сочетать их браком, когда Гарри исполнится четырнадцать. Она входит в часовню епископа с той же царственностью и улыбкой, которые были при ней всего лишь девятнадцать месяцев назад, и берет за руку Гарри так, словно рада обещать себя мальчику на пять лет моложе. Все происходило так, будто ни Артура, ни их свадьбы никогда не было. Теперь она невеста Гарри и снова будет носить имя принцессы Уэльской. И ее спокойная фраза «Увы, нам этого не было дано» останется эпитафией над этими печальными событиями. Бабушка тоже здесь. Она не улыбается, одобряя союз, но и не показывает своего возражения. Для меня же это просто одно из событий в мире, которое ровным счетом ничего не значит. Если может умереть мать, умереть брат, то почему бы женщине не отречься от своего мужа, чтобы вернуть свой титул? Единственным человеком, действия которого имели четкий и ясный смысл, была Екатерина. Она знала, ради чего была рождена, и я искренне желала достичь ее уверенности. Когда Екатерина идет за мной следом из часовни, я ловлю себя на том, что стараюсь держать голову, как она: словно та уже увенчана короной. Ричмондский дворец, Суррей, июнь 1503 Я направляюсь в детскую, чтобы попрощаться с Марией, и, разумеется, натыкаюсь там на Екатерину. Принцесса Уэльская учит мою сестру играть на лютне, словно мы не можем позвать учителя музыки, а Екатерине нечем заняться. Я даже не пытаюсь скрыть раздражения. – Я пришла, чтобы попрощаться со своей сестрой. – Мне казалось, я достаточно явно намекаю на то, чтобы Екатерина удалилась и оставила нас с Марией наедине. – И нашла здесь обеих своих сестер! – Я должна попрощаться с Марией. – Я игнорирую Екатерину и отвожу Марию к эркерному окну, где усаживаю ее рядом. Екатерина стоит прямо перед нами и внимательно слушает, что меня вполне устраивает. Теперь я покажу ей, что не только она осознает свою судьбу и предназначение. – Я уезжаю в Шотландию к своему мужу и стану там великой королевой, – уведомляю я Марию. – Там я стану владелицей богатства, королевского состояния. Я буду тебе писать, ты должна будешь мне отвечать. Только отвечать надлежащим образом, а не писать всякие глупости. А я буду тебе рассказывать, как я управляю своим двором. Мария уже не ребенок, ей исполнилось семь лет, но я вижу, как ее личико морщится, и она тянет ко мне свои руки. Я позволяю ей, всхлипывающей, сесть к себе на колени. – Не плачь, – говорю я. – Не надо плакать, Мария. Я буду приезжать, чтобы проведать тебя. Может быть, ты сможешь приехать ко мне с визитом. – Но от моих слов ее плечи лишь стали вздрагивать еще сильнее. Я поднимаю глаза и встречаю озабоченный взгляд Екатерины. – Я думала, она порадуется за меня, – говорю я. – Думала, что мне стоит сказать ей, что… ну, что принцессы – это не дочери крестьян. – Ей тяжело расставаться с сестрой, – отвечает она с сочувствием. – И она совсем недавно попрощалась с матерью и братом. – Я тоже! Екатерина улыбается и кладет руку мне на плечо. – Нам всем это было не просто пережить. – Тебе это далось легче, чем всем остальным. По ее лицу пробегает тень. – Неправда, – коротко отвечает она и встает на колени возле нас с Марией, чтобы обнять ее вздрагивающие плечи. – Маленькая принцесса, – мягко говорит она, – одна сестра уезжает, но вторая только что приехала. Я здесь, с тобой. И мы все будем писать друг другу и всегда будем друзьями. А однажды настанет день, и ты сама отправишься в прекрасную страну и выйдешь замуж, но мы всегда будем помнить друг друга. Мы же сестры. Мария поднимает заплаканное лицо и тянет вторую ручку к шее Екатерины, теперь она обнимает нас обеих. Мне почти кажется, что нас объединяют узы сестринской любви. Я не могу высвободиться из этих объятий, а потом понимаю, что не хочу этого делать. Я, в свою очередь, обвиваю руками Екатерину и Марию, и наши светловолосые головы соединяются вместе, словно мы приносим нерушимую клятву. – Подруги навеки, – торжественно говорит Мария. – Мы – сестры Тюдор, – произносит Екатерина, хоть эти слова никакого отношения к ней не имеют. – Две принцессы и королева, – уточняю я. Екатерина улыбается мне, и я вижу, как сияют ее глаза. – Придет день, и мы все станем королевами, я в это твердо верю. На пути из Ричмонда в Коллиуэстон, июнь 1503 Мы путешествуем с невероятной роскошью, и наша процессия напоминает одновременно театральное представление и охоту. Впереди всех по чистой дороге, задавая темп всей свите, следуем мы: король-отец и я, королева Шотландии. Он едет под своим королевским знаменем, я – под своим. Я меняю костюмы для верховой езды на каждой остановке, и их каждый раз тщательно чистят. Иногда это происходит трижды в день. На мне цвета Тюдоров: зеленый, темно-малиновый, насыщенный желтый, который иногда кажется оранжевым, и бледно-синий. Мой отец предпочитает черное или темные цвета, но его шляпа, перчатки и жилет всегда расшиты драгоценными камнями, а плечи украшены золотыми цепями. Мы сидим на лучших конях, которых только можно найти в королевстве. Мою кобылу специально обучали не бояться огня, шума и толпы, и еще один конь идет на поводу у слуги. Я сижу по-мужски, и мое седло специально обильно подбито, чтобы я могла держаться в нем как можно дольше. Если пожелаю, то могу пересесть в дамское седло, вышитое эмблемой Шотландии, чертополохом, позади моего шталмейстера или в повозку, влекомую мулами, где я могу поспать за задернутыми занавесками. За нами следует свита, разодетая как на парад: рукава на дамских платьях и плащи на джентльменах трепещут и развеваются подобно знаменам. Мои фрейлины и придворные отца не придерживаются церемониальных правил в строю, и вокруг постоянно слышен смех и заигрывания. Хоть Англия сейчас не воюет, нас все равно сопровождает вооруженная охрана. Отец очень подозрителен, и ему кажется, что его окружают глупые и злобные люди, все еще сохраняющие верность прежней королевской фамилии. За стражниками следует повозка с охотничьими соколами и орлами. Ее кожаные занавеси плотно запахнуты, а внутри каждая птица, в специальном колпачке на глазах, сидит на своем месте. Картину дополняет лающая на все голоса свора охотничьих псов: волкодавов и оленьих борзых в сопровождении охотников. Время от времени кто-то из них ловит запах дичи и подает голос, и тогда все остальные сходят с ума от желания броситься в погоню. Но мы не можем останавливаться для охоты, потому что спешим на официальную церемонию встречи и празднества, посвященные этому событию. Иногда мы позволяем себе поохотиться перед завтраком или прохладным вечером, чтобы собаки могли потренироваться в выслеживании и загоне дичи, а придворные – в быстрой верховой езде через рытвины и овраги, леса и кустарники. И если нам удается добыть дичь, то мы отдаем ее тому, кто принимает нас на ночь. Перед нами, опережая нас на полдня пути, следует караван с багажом. Первые полдюжины повозок везут мои наряды, а одна – мои драгоценности, и ее охраняют с особым тщанием. Мой гофмейстер сопровождает караван со своими слугами. Кто-то сидит рядом с возничим, кто-то верхом, рядом с повозками, следя за тем, чтобы все добралось до места назначения в целости и сохранности. Повозки крыты промасленными тканями, выкрашенными в зеленый и белый – цвета Тюдоров, – и опечатаны моей королевской печатью. У каждой из моих фрейлин есть собственная повозка с нарядами, украшенная изображениями их семейных гербов, и, продвигаясь друг за другом, они напоминают живое турнирное родословное древо, словно рыцари Круглого стола внезапно решили выйти в поход на север. Отца нельзя назвать приятным компаньоном в этом путешествии. Он недоволен состоянием дорог и дороговизной путешествия. Мне думается, что он тоскует по матери, но его грусть принимает форму постоянных жалоб: «Если бы она была жива, то она сделала бы это» или «Мне никогда не приходилось заниматься подобными делами, это было заботой королевы». Мать была настолько любима и обладала таким богатым, накопленным за поколения царствования опытом управления королевством, что он привык к ее постоянным советам, как и к ее заботе. Всем было бы намного легче и проще, если бы она возглавляла процессию. Я начинаю думать, что, возможно, Екатерине Арагонской весьма пошло бы на пользу выйти замуж за отца, сложись так обстоятельства. Прислуживание научило бы ее смирению так, как никогда бы не научил брак с Гарри. Братом она будет помыкать, а вот отец непременно заставил бы ее потрудиться. Отец радуется, когда мы добираемся до дома бабушки в Коллиуэстоне, потому что там все содержалось под ее неусыпным присмотром и самым наилучшим образом. Здесь он может просто отдыхать и ни о чем не заботиться. Мне кажется, он болен. Он выглядит явно усталым, и его мать хлопочет вокруг него с разнообразными зельями и отварами собственного приготовления, которые должны вернуть ему силы. Здесь мы расстанемся: он отправится обратно в Лондон, а я продолжу свое путешествие на север, в Шотландию. В следующий раз мы увидимся, только когда я приеду с визитом в Англию. Я пытаюсь понять, не опечален ли отец расставанием со мной и не это ли он скрывает за мрачным настроением, но прихожу к мнению, что он будет скучать по мне не больше, чем я сама по нему. Мы с ним никогда не были близки, и он не уделял мне особого внимания. Да, я его дочь, но мастью я пошла в высокую, светловолосую, улыбчивую мать и совершенно не похожа на обладательницу кукольного личика Марию. Я унаследовала его вспыльчивость, но бабушка позаботилась о том, чтобы я научилась хорошо ее прятать. Мне досталась его отвага, благодаря которой, проведя почти всю свою жизнь в изгнании, он вернулся в Англию, преодолевая все препятствия, и мне кажется, что я тоже умею быть храброй. А еще мне передалась от матери способность надеяться на лучшее, потому что отец, наоборот, всегда и ото всех ждет подвоха и готовится всех опередить. Увидев рядом худого отца в темных одеждах и меня, круглолицую и широкоплечую, никто бы не заподозрил нас в родстве. Не удивительно, что мы не испытываем друг к другу семейной привязанности. Я склоняюсь перед ним, ожидая его благословения, пока бабушка придирчиво осматривает меня в поисках недостатков, а когда я выпрямляюсь, он целует меня в обе щеки. – Ты знаешь, что должна делать, – кратко говорит он. – Позаботься о том, чтобы твой муж соблюдал договор о мире. Англия никогда не будет в безопасности, если Шотландия настроена враждебно и будоражит северные земли. Договор назван соглашением о вечном мире не просто так, и ты направляешься туда как раз за тем, чтобы не позволить его нарушить. – Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество. – Никогда не забывай о том, что ты – английская принцесса. Если, не приведи господи, что-то случится с Гарри, то ты станешь матерью следующего короля Англии. – И это – величайшее призвание из возможных, – добавляет бабушка. Они с сыном обмениваются теплыми взглядами. – Служи Господу, – добавляет она, снова обращаясь ко мне. – И не забывай твою и мою покровительницу, благословенную Маргариту. Я склоняю голову при упоминании о святой, которая спаслась от смерти в чреве дракона, когда ее распятие оцарапало его горло и он выплюнул ее обратно. – Пусть ее жизнь станет для тебя примером, – продолжает бабушка. В ответ я кладу руку на свое распятие, чтобы показать – если мне суждено быть проглоченной драконом на пути от ее замка до Эдинбурга, я с этим справлюсь. – Да благословит тебя Всевышний. – Ее старое, испещренное морщинами лицо сурово, и я понимаю, что мне не грозит слезливое расставание с родными. Может быть, она и любит меня больше других, но ни я, ни Мария никогда не сравнимся для нее с ее сыном и внуком. Она – основательница династии, и ей важны только мальчики. Она целует меня и на мгновение зажимает в объятиях. – Постарайся родить сына, – шепчет она. – Нет ничего важнее того, чтобы посадить твоего сына на престол. Это было странным прощанием для девочки, недавно лишившейся матери, и я не успеваю ответить, как шталмейстер делает шаг вперед и поднимает меня на лошадь. Трубачи трубят, и все понимают – мы готовы к отправлению. Придворные короля размахивают руками на прощание, придворные бабушки выкрикивают пожелания доброго пути, и я становлюсь во главе процессии под своими флагами и отправляюсь на север, по дороге, ведущей в Эдинбург. По дороге из Йорка в Эдинбург, июль, 1503 Я направляюсь к границе между Англией и Шотландией с легким сожалением о том, что я оставляю позади. Итак, мое детство уже прошло. За прошлый год я потеряла сначала горячо любимого брата, а затем мать и крохотную новорожденную сестру. Но сейчас я с удивлением осознаю, что на пороге своей собственной самостоятельной жизни я уже не так сильно по ним скучаю. Но что более удивительно – в этой поездке на север мне больше всего недостает Екатерины. Это ей я хочу рассказать о том, как торжественно и радостно меня приветствуют во всех городках и селах, которые я проезжаю, и обо всех неудобствах в дальней поездке, и о том, как пользоваться туалетом. Я стараюсь держать голову так же величественно, как она, учусь слегка пожимать плечами и даже произносить «нелепо» с испанским акцентом. Я думаю о том, что она станет королевой Англии, а я – королевой Шотландии, и люди будут сравнивать нас между собой, и что я стану такой же элегантной, как она. Мне выдается масса возможностей потренироваться в искусстве держать себя, как она, поскольку, как я постепенно понимаю, удел царственных особ позволяет молча размышлять о чем-то интересном, пока народ молится за свою королеву, говорит с ней или даже поет ей хвалебные гимны. Зевать в то время, когда кто-то благодарит Всевышнего за твое прибытие, несколько невежливо, поэтому я научилась дремать, не закрывая глаз. Я сижу, как Екатерина, с идеально прямой спиной и высоко поднятой головой, чтобы шея казалась длиннее. Чаще всего я чуть приподнимаю край своей юбки, чтобы любоваться туфлями. Я начала заказывать обувь со сложными узорами на носках, чтобы мои размышления во время церковных служений стали еще интереснее. Мне часто доводится смотреть на свою обувь во время длительных и скучных остановок, когда дворяне обращаются ко мне с речами. Отец велел устроить мое путешествие так, чтобы оно превратилось в торжественную процессию, и моя задача была выглядеть роскошно и величественно в специально сшитых по этому поводу нарядных платьях и скромно опускать глаза, когда народ станет благодарить небеса за приезд принцессы дома Тюдоров в их маленькие, грязные, выморенные заразой поселения. Именно в такие моменты я больше всего люблю смотреть на свои туфли и размышлять о том, что скоро прибуду в собственное королевство, Шотландию. Я скоро стану королевой, и тогда уже сама буду решать, куда поеду и какой длины речи буду терпеть. Ландшафты, которые открываются моим глазам по дороге на север, не оставляют меня равнодушной. Мне кажется, что небо словно распахивается над нашими головами, как крышка ларца. Горизонт внезапно уходит все дальше и дальше, с каждым разом, как мы поднимаемся на очередной холм и спускаемся с него. Гладких зеленых холмов становится все больше и больше, и начинает казаться, что вскоре перед нами откроется вид на всю Англию, распростертую далеко под ногами. Ясное северное небо высоко возносится над головами, и в воздухе пахнет водой и свежестью. Я внезапно ощущаю себя маленькой, а свою процессию – группкой муравьев, ползущей по широкой долине, словно вижу себя глазами орланов и ястребов, время от времени пролетающих над нами с резкими криками. Я не думала, что поездка окажется такой далекой, и не знала, что такие огромные просторы Северной Англии пустуют, здесь совсем нет людей, а зачастую эти места даже не отмечены на карте. Здесь нет ни оград, ни канав, ни вспаханных полей, ни пасущегося скота. Однако время от времени мы видим башенки из грубо отесанного камня или до нас доносится далекий колокольный звон, и мы понимаем, что кто-то здесь все-таки живет и звоном предупреждает о нашем появлении. Мы знаем, что здесь встречаются дикие северные племена, которые набегают на эти земли и воруют фермерский скот, опустошают посевы и запасы друг друга. Мы не приближаемся к их поселениям, к тому же нас слишком много и мы слишком хорошо вооружены, чтобы стать легкой добычей, однако глава моей охраны, Томас Говард, граф Суррея, скрипит зубами при первой же мысли о них. Он исходил эти земли вдоль и поперек, обильно поливая их кровью, своей в том числе. Он жег эти нищие селения, чтобы наказать дикарей за их дикость, за нищету и за ненависть ко всему богатому и легкому, что приходит с юга. Это он не дает мне распоряжаться порядком во время путешествия, потому что в этом караване всем управляет он и его такая же несносная жена Агнесса. По непонятной мне причине отец благоволит к Томасу Говарду, и доверяет ему, и поручил именно ему доставить меня в Эдинбург и проследить за тем, чтобы я вела себя так, как подобает королеве Шотландии. А я надеялась, что уже могу рассчитывать на то, что в состоянии управляться со всем этим сама, без вездесущего Говарда за плечом и его вечных советов. К тому же, раз уж он так давно воюет с шотландцами, его приставили ко мне еще и в качестве соглядатая и шпиона, и в каждом городке и поселке, где мы останавливаемся, он встречается без свидетелей с северными лордами, чтобы узнать, чем дышат шотландцы, живущие вдоль границ с Англией, и кого из них можно подкупить, чтобы сделать союзниками. Он обещает нашим лордам деньги и оружие для защиты Англии от набегов северян, хотя одно мое присутствие здесь уже должно гарантировать вечный мир между нашими королевствами. Говард, похоже, не понимает, какие перемены произошли благодаря тому, что я вышла замуж за короля Шотландии. Внешне он обращается со мной с надлежащим уважением: снимает шляпу, встает на колено, принимает блюда с моего стола, но есть в его поведении кое-что, что мне категорически не нравится. У меня создается такое впечатление, что он не признает богопомазанности королевского титула. Словно бы, увидев, как отец месил грязь на босвортском поле в битве за корону, он убедился в том, что она точно так же может быть отвоевана и другим. Тогда Говард сражался против отца, но ему удалось убедить его, что это была не измена, а похвальная доблесть с его стороны. Он заявил, что в тот день он защищал корону и намерен защищать ее далее. И что если корона короля Англии находилась бы на голове африканского бабуина, то он и в этом случае сражался бы на ее стороне. Говард хранит верность самой короне, а именно богатству и власти, которые ее сопровождают. Я ни на мгновение не верю в то, что он питает какую-то привязанность ко мне или моему отцу. Если бы он не был блестящим военным, командиром и стратегом, не думаю, что я стала бы терпеть его общество. Если бы мать была жива, то на отведенную ему сейчас роль она назначила бы кого-нибудь из своей родни, будь жив мой брат, то на его месте была бы бабушка, которая не была бы привязана ко двору для защиты единственного наследника. Однако с тех пор, как в нашем дворце появилась Екатерина и отобрала Артура, все пошло наперекосяк, а присутствие в моей жизни Говардов служит лишь еще одним напоминанием о том, как мало значат теперь мои собственные интересы. Моя неприязнь к ним растет с каждой остановкой, на которой они наблюдают за тем, как я принимаю присяги, и подталкивают меня, когда от меня ожидается ответ. Я прекрасно знаю, чем мне следует восхищаться в Йорке и что восхвалять в Берике, нашем самом северном городе, маленькой крепости, похожей на жемчужину, украшающую изгиб реки недалеко от морского побережья. Я не нуждаюсь в объяснениях, чем так важны и хороши укрепления, и сама вижу, как приветствует меня Берик, какой безопасностью окружают меня его стены. Однако Томас считает необходимым буквально дословно диктовать мне благодарственную речь, с которой я обращаюсь к начальнику стражи крепости. Он крайне гордится своим знанием этикета. Он причисляет себя к потомкам Эдварда I, что, по его разумению, дает ему право говорить мне о том, чтобы я сидела ровнее в седле или не оглядывалась на блюда, которые вносят в зал во время приветственных речей перед обедом. К тому моменту, когда мы подъезжаем к границе с Шотландией, всего в двух часах езды от Берика, моя чаша терпения переполняется, и я решаю: первое, что я сделаю, когда займусь собственным двором, – отправлю эту парочку обратно к отцу с письмом, где укажу, что им недостает качеств, необходимых для моих придворных. Возможно, он считает их достойными своего присутствия, но я терпеть их рядом с собой не собираюсь. Пусть послужат двору Екатерины, чтобы она вполне насладилась радостью от общения с ними. Кто знает, может, ей понравится верность короне и полное пренебрежение к обладателю головы, на которую она надета. Пусть его мрачное высокомерие напомнит ей, что она уже была женой одного принца Уэльского, а теперь собирается стать женой его брата, раз уж они оба разделяют эту страсть к короне, невзирая на ее обладателей. Однако все это вылетает у меня из головы, когда мы пересекаем границу, наконец оказавшись в Шотландии, и графиня Мортон, хозяйка крепости Далкит, тихо шепчет мне: «Сюда едет король!» Путешествие было таким долгим, и я почти забыла, что ожидает меня в его конце: корона Шотландии и мужчина, настоящий мужчина собственной персоной, а не просто персонаж, присылающий мне подарки и комплименты через своих посланников. И этот мужчина сейчас направлялся ко мне навстречу. Мы условились, что он будет ожидать нас в Эдинбурге, однако все испортила глупая средневековая традиция: жених, такой, каким его описывают в легендах и волшебных сказках, не в силах сдержать своего нетерпения, выезжает навстречу своей невесте. Этакий истинный, достойный рыцарь, мчащийся к своей даме сердца. Это почему-то снова напомнило мне об Артуре, и мне захотелось и плакать и смеяться одновременно, когда я подумала о том, какой холодный прием его ожидал и как он был этим смущен. Однако этот жест показывал, что король Шотландии знал о традициях и решил продемонстрировать весьма лестный интерес ко мне. Все немедленно засуетились с приготовлениями, и даже моя старшая фрейлина Агнесса Говард проявила некоторую нервозность, появившись в моей комнате. Я одета в зеленое платье с вышитыми золотом рукавами, и на мне мои лучшие жемчуга. Мы все сидим так, словно позируем для портрета, слушаем музыку и стараемся делать вид, что ничего не ждем. Томас Говард вошел и стал осматривать комнату так, словно рассчитывал, где ставить охрану. Затем он наклонился к моему плечу и прошептал, что я должна выглядеть так, словно удивлена неожиданному появлению короля. Я заверяю его, что и так об этом знаю, и мы все снова погружаемся в ожидание. Проходит несколько часов, и мы наконец слышим стук копыт возле ворот. Затем раздаются приветственные крики, шум возле дверей, громкие шаги сапог для верховой езды, и вот охранники распахивают двери и появляется он – мой муж. Увидев его, я еле сдерживаю крик. Он оказывается обладателем немыслимой устрашающей бороды, рыжей, как лисий хвост, и такой же густой. Я вскакиваю и издаю тихое восклицание. Агнесса Говард тут же награждает меня строгим взглядом, окажись она ближе ко мне, то непременно ущипнула бы меня, чтобы напомнить о хороших манерах. Но ее реакция не имеет никакого значения, потому что король уже берет меня за руку, кланяется и приносит извинения за то, что меня напугал. Он принимает мои широко распахнутые глаза и выражение крайнего изумления на лице за похвалу его внезапному появлению и смеется над своей романтичностью и приветствует моих фрейлин с уверенной улыбкой. Он склоняется над рукой Агнессы Говард и здоровается с Томасом так, словно готов принять их как лучших из друзей и уже забыл о том, что тот дважды нападал на Шотландию. Он очень хорошо одет, как европейский принц – в красном бархате с золотой каймой – и сам же замечает, что мы оба выбрали бархат для своих одежд. Его сюртук скроен как куртка для верховой езды, но сшит из драгоценного материала, а за его спиной вместо охотничьего лука висела лира. Я робко спрашиваю, не менестрель ли он на самом деле, раз носит с собой лиру. В ответ он говорит, что любит музыку, поэзию и танцы и надеется, что мне они тоже по душе. Я говорю, что разделяю его интересы, и тогда он зовет меня танцевать. Агнесса Говард встает вместе со мной, и музыканты начинают играть павану[7], которая, как я знаю, мне всегда удается. Потом мы садимся за стол, и пока он, сидя рядом со мной, разговаривает с Томасом Говардом, я наконец могу его хорошенько рассмотреть. Он хорош собой. Разумеется, он очень стар, ведь ему уже тридцать, но в нем не угадывается скованности и негибкости, свойственной людям в возрасте. У него красивое лицо с изогнутыми бровями и добрым умным взглядом. В этих темных глазах светится быстрая живая мысль и угадывается буря чувств, а четко очерченные губы почему-то наводят меня на мысли о поцелуях. В нем хорошо все, кроме бороды. Она мешает, и я не понимаю, что с этим можно сделать. Ну, может быть, если ее причесать и надушить благовониями, то она не будет напоминать гнездо. Мне бы хотелось, чтобы мой муж был гладко выбрит, и теперь я размышляю о том, как бы мне донести эту мысль до него самого. В самом деле, мало мне того, что я вышла замуж за мужчину, который мне в отцы годится, королевство которого уступает в размере тому, в котором я родилась, так он еще и собирается возлечь на супружеское ложе с этой рыжей щеткой на лице? Он уезжает на закате, и я намекаю Агнессе, что ей стоит передать ее мужу – я хочу видеть короля гладко выбритым. Обычно она докладывает ему обо всем немедленно, и уже тем же вечером я, как капризный ребенок, выслушиваю лекцию от них обоих о том, что мне и так повезло – я королева. И ни один муж, тем более король, не станет выслушивать от юницы претензий и советов по поводу своего внешнего вида. – Мужчина создан по образу и подобию Божьему, и никакой женщине, созданной уже после того, как Всевышний закончил со своим венцом творения, не дозволено его критиковать, – заявляет Томас Говард таким тоном, словно он был не иначе как сам папа римский. – Ну тогда аминь, – мрачно отвечаю я. Следующие четыре дня до свадьбы король приезжает к нам ежедневно, но разговаривает больше не со мной, а с Томасом. Старик проливал кровь шотландцев по обе стороны границы, но вместо того чтобы стать непримиримыми врагами, эти двое теперь неразлучны и делятся историями о битвах и походах. Мой суженый, который должен был бы за мной ухаживать, обсуждает старые войны с моим сопровождающим, Томасом Говардом, который, в свою очередь, должен был заботиться о моем благополучии, но вместо этого рассказывает о своем долгом боевом опыте. Больше всего прочего их занимает развернутая карта мест, где оба сражались, или когда король Яков описывает оружие, которое сам создает и устанавливает для защиты замков и крепостей. Они оба ведут себя как старые солдаты, словно женщины не имеют ни малейшего значения в деле вершения судеб мира, где самое главное – завоевание новых земель и уничтожение врагов. Даже когда он входит в комнату, где сижу я со своими фрейлинами, он проводит всего несколько мгновений, любезничая со мной, затем спрашивает Томаса, не видел ли он новых орудий, пушек из Дарданеллы, новых облегченных пушек, знаком ли со знаменитыми шотландскими пушками Монс, самыми большими в Европе, подаренными деду Якова герцогом Бургундским. Это просто невыносимо. Уверена, Екатерина не потерпела бы подобного. День нашего прибытия в Эдинбург был моим последним днем в качестве принцессы дома Тюдоров, и король сажает меня на коня позади себя, словно я была простой девушкой, а он – шталмейстером, или словно бы он взял меня в плен и так вез к себе домой. Так мы и въезжаем в Эдинбург: я позади него, прижавшись к его спине и обвивая руками его талию. Это зрелище все принимают с восторгом. Горожанам нравится романтичность этого образа: мы словно стали символом бравого рыцаря, спасающего даму, или того, что английская принцесса прибывает в Шотландию в качестве трофея. Эти шотландцы оказались непосредственными и душевными людьми. Я не понимаю ни единого слова из того, что они говорят, но сияющие лица и воздушные поцелуи, размахивающие руки и одобрительные возгласы и без слов передают их удовольствие от лицезрения красавца короля и золотой принцессы, сидящей позади него на коне. Город обнесен оградой с крепкими воротами, внутри которых стоят самые разнообразные лачуги и хибары, побольше и поменьше, покрепче и совсем хлипкие. Есть и строения из камня. На верхушке умопомрачительно крутого холма стоит крепость, окруженная отвесными камнями, и к ней ведет только одна дорога. На противоположной стороне города виднеется недавно построенный замок, а за стенами – высокие холмы и леса. От крепости до замка по почти отвесному склону спускается широкая, мощенная камнем дорога, вдоль которой стоят лучшие дома торговцев и членов гильдий. За ними виднеются симпатичные дворики и темные переулки, ведущие к скрытым за ними домикам и садам. На улицах на каждом углу выставлены изображения ангелов, святых или Богоматери, с молитвами о любви и плодовитости для меня. Городок оказался маленьким и очень уютным, и замок возвышался над ним как скала, с упирающимися прямо в небо башенками и развевающимися флагами. И в этой суматохе было понятно, как бедные хижины постепенно перестраивались в крепкие дома, где деревянные стены постепенно замещались каменными, а соломенные крыши – черепицей. И каждое окно, открытое, заколоченное или с изящными ставнями, было украшено флагами или королевскими цветами, и между балконами везде висели цветные шарфы или гирлянды цветов. На каждом пороге толпились и приветственно махали мне люди, а с балконов, высунувшись как можно дальше, смотрели дети. Шум от приветствий и шествия нашей процессии стоял невероятный. Перед нами и позади нас следовала по меньшей мере тысяча всадников, шотландцы и англичане вперемешку, как будто символизируя новое единство, которое я привнесла в Шотландию. И так мы все вместе поднимаемся по узеньким мощеным улочкам во дворец Холирудхаус. Дворец Холирудхаус, Эдинбург, август 1503 На следующее утро фрейлины будят меня около шести утра, пока еще ясное небо полно утренней прохладой. Я отправляюсь на благодарственную службу в собственную часовню, а потом на завтрак, где компанию мне составляют только мои фрейлины. Все настолько взбудоражены грядущим событием, что ни у кого нет аппетита, и меня саму начинает тошнить от одного запаха хлеба или эля. Я возвращаюсь в спальню, где меня уже ждет огромная ванна, наполненная горячей водой. На кровати уже разложено мое свадебное платье. Фрейлины омывают и одевают меня так, будто я деревянная кукла. Затем они расчесывают мне волосы до тех пор, пока они не становятся гладкими и не падают блестящим кудрявым водопадом с моих плеч. Волосы – мое главное достоинство, и мы все любуемся ими некоторое время, перед тем как уложить их в прическу. Внезапно оказывается, что время для приготовлений вышло и нам надо спешить. Я стараюсь вспомнить то многое, что я хотела сделать и что уже сделала. У меня на ногах свадебные туфли с носками, вышитыми золотыми кружевами, ничуть не хуже тех, что были на Екатерине Несносной, и Агнесса Говард уже готова встать позади меня, вместе со всеми остальными фрейлинами, чтобы следовать дальше. Я спускаюсь по сияющим ступеням навстречу яркому солнечному свету, к огромным дверям в соседствующую главную церковь аббатства, в которой уже собрались бесчисленные лорды и их нарядные жены, воздух насыщен благовониями и трепещет от голосов поющего хора. Я помню, как иду к алтарю, возле которого стоит Яков, озаренный бликами от золотых дароносиц и света тысяч свечей. Помню великолепное витражное окно, сквозь которое льется радужный свет, и… и больше ничего. По-моему, мое венчание ничуть не уступало тому, что было у Артура. Конечно, это был не собор Святого Павла, но платье на мне было ничуть не хуже, чем тогда у Екатерины. Рядом со мной стоял король, усыпанный драгоценными камнями с головы до пят, а Екатерина вышла всего лишь за принца. И у меня теперь есть корона, а у нее – нет, разумеется, потому что она всего лишь принцесса, а теперь и того меньше. И для меня устроили двойную церемонию: сначала венчание и только потом коронацию. Она такая торжественная и длинная, что я с трудом держусь на ногах. Я так далеко ехала, из самого Ричмонда, встречалась с таким количеством людей и так долго ждала этого дня. Отец планировал его с самого моего рождения, а бабушка считала днем своего триумфа. Я должна пребывать в полном восторге, но пока никак не могу осознать всего значения того, что произошло. Мне всего тринадцать, и я ощущаю себя, как моя младшая сестра, Мария, которой позволили остаться на празднике для взрослых. Я ошеломлена собственным величием и прохожу через все – венчание, коронацию, принятие присяг, праздничный пир и увеселение, последнее служение в часовне и сопровождение молодоженов в опочивальню – как во сне. Весь день король поддерживает меня за талию, и я думаю, что, если бы не его забота, я могла не удержаться на ногах. День оказывается бесконечным, но вот король удаляется для молитвы и исповеди в свои комнаты, и мои фрейлины укладывают меня в постель. Под неусыпным оком Агнессы Говард они расшнуровывают мои рукава и складывают их в сундуки с лавандовыми веточками, затем помогают мне снять платье и расшнуровывают тугой корсаж. Сейчас я должна надеть свое лучшее нижнее платье, украшенное французскими кружевами, а сверху – ночное платье из парчи. Меня укладывают на кровать, подложив под спину взбитые подушки, расправляют вокруг меня полы платья и рукавов, что тут же напоминает мне восковую фигуру над гробницей матери. Агнесса Говард распускает мне волосы по моим плечам, затем щиплет меня за щеки, чтобы они порозовели. – Как я выгляжу? – спрашиваю я. – Подайте мне зеркало. – Вы выглядите хорошо, – отвечает она с легкой улыбкой. – Вы – красивая невеста. – Как Екатерина? – Да, – говорит она. – Как моя мать? – Я с сомнением рассматриваю отражение своего круглого детского лица. Агнесса тоже внимательно рассматривает меня острым оценивающим взглядом. – Нет, – наконец выдает она. – Не совсем. Она была самой красивой королевой Англии. – Тогда, может быть, я красивее моей сестры? – не унимаюсь я, стараясь найти повод для уверенности в себе, чтобы встретить мужа. И снова этот колючий взгляд. – Нет, – неохотно говорит Агнесса. – Но вам не стоит сравнивать себя с ней. Мария станет обладательницей исключительной красоты. Я раздраженно сую ей ставшее ненужным зеркало. – Не стоит беспокоиться, – говорит она. – Вы – самая красивая королева Шотландии. Пусть это вас утешит. И ваш муж явно вами доволен. – Уж не знаю, видит ли он меня вообще сквозь свою бороду, – бурчу я. – Как он вообще что-либо видит? – О, вас он видит прекрасно. Едва ли что-то укрылось от его взгляда. Король подходит к двери в наши покои в сопровождении своих придворных, которые распевают скабрезные песни и обмениваются шуточками, но внутрь их не пускает. Войдя, он пожелал доброй ночи моим фрейлинам, чтобы дать всем присутствующим знать, что нас должны оставить наедине и чтобы никто не тешил надежды понаблюдать за первой брачной ночью. Я понимаю, что он руководствуется вовсе не собственной стеснительностью, потому что сам едва ли чего-либо стесняется, а щадит мои чувства. Право слово, в этом не было необходимости. Я не ребенок, я – принцесса. Я была рождена и взращена ради одной этой цели. Я всю свою жизнь прожила на глазах у всего двора и знаю, что им обо мне известно все до мельчайших подробностей и что меня постоянно сравнивают с другими принцессами. Меня никогда не воспринимали как отдельную личность – только как одну из четверых детей Тюдоров. А сейчас я – одна из трех сестер-королев. Жизнь не бывает справедливой. Яков раздевается сам, как простолюдин, и, отбросив свой длинный сюртук, стоит передо мной в одной ночной рубахе, которую, спустя некоторое время, тоже стягивает через голову. Пока из-под рубахи постепенно появляется его обнаженное тело, я слышу странное звяканье, как от тяжелой цепочки. Я успеваю заметить, что его крепкие ноги покрыты густыми темными волосами, которые становятся все гуще и темнее к промежности и вокруг странно торчащего, как у жеребца, детородного органа. Дорожка из волос тянется по его плоскому животу, затем… – Что это? – спрашиваю я, показывая на опоясывающие его металлические кольца. Именно этот предмет и издавал тот звук, который я услышала. – Это мое мужское достоинство, – отвечает он, делая вид, что не понимает меня. – Я не причиню тебе боли, я буду нежен. – Да нет, не это. – Я выросла при дворе, но там были свои конюшни, да и домашний скот я тоже видела. – Это я узнала. Что у вас надето вокруг талии? – Ах, это, – он легко касается пояса пальцем. Теперь я вижу, что кожа под ним стерта докрасна. Пояс снабжен колючками, впивающимися в тело всякий раз, когда он совершает движение, и судя по тому, что кожа вокруг него вся покрыта свежими и старыми шрамами, он носит его уже не один год. – Это вериги, – говорит Яков. – Ты должна была видеть их раньше. Ты, которая так много знает об этом мире, что, увидев орган мужа в первую брачную ночь, говорит, что сразу его узнала! Я смеюсь в ответ. – Я не это имела в виду. А зачем нужны вериги? – Чтобы напоминать мне о моем грехе, – отвечает он. – Когда я был молод, примерно в твоих годах, я сделал кое-что очень глупое и очень плохое. Я сделал то, из-за чего я попаду прямиком в ад. И я ношу вериги, чтобы они напоминали мне о моей глупости и о том, что я – грешник. – Если вы были моего возраста, то вас нельзя винить в этом грехе, – утешаю я его. – Вы просто можете исповедоваться. Исповедоваться и искупить свою вину епитимьей или подаянием церкви. – Я не могу получить прощение просто потому, что был молод. И тебе не советую так считать. Ты не можешь получить прощения только благодаря своей молодости или из-за того, что ты женщина, а женский разум не так надежен, как мужской. Ты – королева и должна блюсти себя самым строгим образом. Ты должна быть мудрой и верной, должна быть верна своему слову и отвечать перед самим Всевышним, а не перед священником, который может отпустить тебе грехи. Если ты носишь корону, никто не может освободить тебя от твоих грехов, поэтому ты должна сделать все, чтобы больше никогда не грешить и не поступать неразумно. Он возвышается надо мной, строгий, как судья, в веригах и с напряженным мужским органом, и я не могу не прийти в смятение, глядя на него. – А вам обязательно иметь их на себе сейчас? – решаюсь я спросить. – Вот прямо сейчас? – Нет, – со смехом отвечает он и, наклонив голову, отстегивает и снимает вериги. Затем он подходит к кровати и ложится рядом со мной. – Какое это, должно быть, облегчение, когда вы их снимаете. – Я стараюсь навести его на мысль о том, чтобы оставить их в стороне навсегда. – Ты ни в коем случае не должна страдать за мои грехи, – мягко говорит он. – Поэтому, когда я с тобой, я буду их снимать, чтобы тебя не царапать. Тебе вообще не должно быть больно. И больно не было. Он действительно нежен и скор и старается не придавливать меня своим весом. Он совсем не похож на неуклюжего жеребца в загоне, а, напротив, ловок и аккуратен. Оказывается, есть особое удовольствие в том, чтобы тебя гладили и ласкали, как кошку на коленях, и его руки так же касались моего тела, от ушей и волос до живота и ног, согревая и лаская, расслабляя тело, делая его тяжелым и податливым. День выдался долгим и трудным, и моя голова наливается сонным дурманом. Боли я не чувствую, только неожиданное проникновение и движение, и как раз в тот момент, когда происходящее начинает казаться слишком непривычным, резким и излишним, все кончено. От всего происходящего у меня остается ощущение тепла и обласканности. – И все? – с удивлением спрашиваю я, когда он вздыхает и осторожно отстраняется от меня, чтобы лечь на подушки. – Все, – отвечает он. – Во всяком случае, на сегодня. – Я думала, что будет больно и с кровью. – Там было немного крови. Как раз, чтобы было что показать на простынях завтра утром и чтобы леди Агнесса доложила об этом твоей бабушке. Но больно быть не должно. Это должно быть удовольствием, даже для женщины. Некоторые лекари говорят, для того чтобы зачать дитя, удовольствие обязательно должно быть обоюдным, хотя я сам в этом сомневаюсь. Он встает из кровати и снова берет свой пояс с цепями. – А вам обязательно их снова надевать? – Да. – Он пристегивает вериги, и я замечаю гримасу боли, когда металлические шипы снова задевают натертую кожу. – Что же вы такого страшного сделали? – спрашиваю я, словно ожидая, что сейчас он расскажет мне сказку на ночь. – Я возглавил мятеж баронов против моего отца, короля, – отвечает он, но без тени улыбки. Его история не будет волшебной сказкой. – Мне тогда было пятнадцать, и я думал, что он собирается убить меня и поставить брата на мое место. Я послушался лордов и возглавил их армию в предательском мятеже. Я думал, что мы просто захватим его и он станет править дальше, но уже с лучшими советниками. Но когда он увидел меня во главе армии, то не стал наступать. Он не захотел атаковать собственного сына. Он оказался для меня лучшим отцом, чем я для него сыном. И я с мятежниками выиграл битву, а он бежал. Его поймали и казнили. – Что? – Ужас этой истории выдернул меня из объятий сна. – Да. – Ты пошел против отца и убил его? – Это ведь грех против миропорядка, против Всевышнего и против отца. – Ты убил собственного отца? Пламя свечи дергается, и тень короля на стене тоже совершает резкий скачок. – Да простит меня Господь, да, – тихо отвечает он. – И теперь на мне, как на бунтаре, узурпаторе и убийце собственного отца, висит проклятье. Я отцеубийца и цареубийца и поэтому ношу вериги в напоминание того, что должен всегда подвергать сомнению мотивы своих союзников и, затевая войну, всегда помнить о том, кто может от нее пострадать. Я покрыт грехом и никогда не смогу его искупить. Кровать скрипнула под телом этого убийцы, устраивающегося рядом со мной. – Может быть, вам отправиться в паломничество? – робко спрашиваю я. – И тогда папа римский мог бы даровать вам отпущение греха. – Я очень на это надеюсь, – тихо отвечает он. – В этой стране никогда не было долгого мира, чтобы я мог уехать, но я хотел бы отправиться в крестовый поход. Я надеюсь когда-нибудь попасть в Иерусалим, и тогда душа моя наконец очистится. – Я ничего об этом не знала. В ответ он лишь пожимает плечами, подтягивает одеяло, чтобы оно накрывало его живот, и широко раскидывается на кровати, так, что мне остается либо свернуться в уголке, либо обвиться вокруг него. – Твой отец тоже возглавил мятеж против короля, помазанника, – сказал он так, словно отметил что-то не особо важное. – И женился на твоей матери против ее воли и убил всех ее родственников, молодых мужчин королевской крови. Для того, чтобы занять трон и его удержать, иногда приходится делать страшные вещи. – Нет, это неправда! – возмущенно восклицаю я. – Все, что вы сказали, – неправда! Во всяком случае, это было не так. – Грех есть грех, – отвечает убийца и спокойно засыпает. Утром начинается лучший день в моей жизни. По традиции шотландские короли дарят своим невестам дары наутро после свадьбы, и я направляюсь в комнаты Якова, где мы оба садимся по обе стороны от тяжелого стола, и он подписывает указы о передаче мне огромного леса и одного замка за другим, и я осознаю, что стала действительно богатой королевой. Я счастлива, и мой двор радуется за меня. Им тоже перепали дары от моего празднества. Джеймс Гамильтон, который вел переговоры о нашем союзе, станет графом Арран, этот титул создали специально для него в награду за труды и признание его родства с королем. Все мои дамы тоже получают дары, всем шотландским лордам выданы денежные награды, а некоторые из них получили титулы. Затем король поворачивается ко мне со словами: – До меня дошли известия о том, что вы, ваше величество, не в восторге от моей бороды. Отдаю ее тоже на вашу милость и в ваше ведение. Вот я, отдаюсь в ваши руки подобно Самсону и готов остричься во имя любви. Его слова застали меня врасплох. – В самом деле? Кто сказал вам об этом? Я не говорила об этом ни слова. – Так вы предпочтете оставить ее прежней? – И он огладил ее от подбородка до живота. – Нет, нет, – торопливо говорю я, качая головой, и моя реакция снова заставляет его смеяться. Он поворачивается и кивает одному из своих приближенных, и тот открывает двери в покои короля. Все тут же вытянули шеи, чтобы посмотреть, что там происходит, но из дверей показался слуга с кувшином и чашей, полотенцем и парой больших золотых ножниц. Мои фрейлины тут же засмеялись и захлопали в ладоши, но я ощущаю неловкость и радуюсь, когда двери снова закрываются и скрывают нас от просителей и посетителей. – Не понимаю, что именно вы собираетесь делать. Вы не собираетесь послать за цирюльником? – Нет, это сделаете вы, – весело отвечает он. – Вам не нравится моя борода, вот вы ее и стригите. Или вы испугались? – Я ничего не боюсь, – смело заявляю я. – А по-моему, боитесь. – Его улыбка так и сияла сквозь рыжий мех. – Но леди Агнесса вам поможет. Я украдкой бросаю на нее взгляд, чтобы убедиться в том, что я не нарушаю никаких правил, но она лишь смеется. – Так мне это дозволено? – нерешительно спрашиваю я. – Если Самсон сам предлагает его остричь, кто осмелится ему отказать? – отвечает она. – Однако, ваше величество, мы не желаем лишить вас вашей силы. Мы ни в коем случае не навредим вам. – Я верю, что вы сделаете меня таким же красавцем, как английские придворные, – заверяет он ее. – Если ее величество маленькая королева Шотландии не желает принимать у себя в спальне буйную шотландскую бороду, то она не обязана это делать. Раз уж ей приходится мириться с буйным мной, от бороды мы можем ее освободить. – Он садится на стул, повязывает вокруг шеи полотенце и протягивает мне ножницы. Я принимаю их, и, отчаянно волнуясь, отрезаю часть бороды. Огромный клок рыжих волос падает ему на колени. Видя это, я в ужасе замираю на месте, но король смеется и говорит: – Браво! Браво, королева Маргарита! Вперед! И тогда я режу еще и еще, пока она вся не обрезана. На лице короля по-прежнему слишком много волос, но та их часть, которая свисала над его грудью, теперь лежит на полу. – А теперь леди Агнесса, – говорит Яков. – Уверен, что она знает, как побрить мужчину. Покажите ее величеству, как это надо делать, только постарайтесь не перерезать мне горло. – Может быть, послать за цирюльником? – спрашивает она так же, как и я. – Бросьте, я хочу, чтобы меня побрила рука благородной дамы, – смеется он в ответ, и леди Агнесса посылает за горячей водой, лезвием и лучшим мылом и принимается за работу, в то время как король смеется, наблюдая за выражением ужаса на моем лице. Закончив, она осторожно накрывает лицо короля тонкой льняной салфеткой, а он убирает ее, поворачиваясь ко мне. – Ну как вам, ваше величество? – спрашивает он. – Теперь я вам нравлюсь? Нижняя часть его лица бледна, значительно бледнее, чем загорелый и обветренный лоб и скулы, и вокруг глаз становятся заметны белые морщинки от смеха. Он выглядит необычно, но он оказывается обладателем хорошо очерченного подбородка с небольшой ямочкой и чувственных, полных, но четко очерченных губ. – Нравитесь, – отвечаю я. Хотя, что еще я могла ответить на этот вопрос? Он нежно целует меня в губы, и Агнесса Говард бьет в ладоши, словно все это было целиком и полностью ее заслугой. – Погоди, вот увидят меня мои лорды и сразу поймут, что я теперь женат на английской принцессе и выгляжу как настоящий англичанин. Мы остаемся в Холирудхаусе до самой осени, и все это время здесь проходят постоянные турниры и празднества. Самым большим успехом на них пользуется французский рыцарь Антуан Д’Арси, сьер де ла Басти, который клянется, что непременно стал бы моим рыцарем, не будь он уже обещан Анне Британской. Я изображаю горчайшую обиду, но он рассказывает, что в ее честь носит доспехи и пользуется сбруей только белого цвета и считает, что этот цвет ему очень идет. И что не представляет, как будет выглядеть в зеленом. Эти его слова очень меня смешат, и я позволяю ему на всю жизнь остаться знаменитым «белым рыцарем», но мы оба будем знать, что его сердце принадлежит мне. Мы все понимаем, что эти слова – всего лишь милая забава, но в устах умопомрачительного молодого красавца она становится одной из тех, что скрашивают непростую жизнь молодой и красивой королевы. Путешествие, осень, 1503 Когда приходит прохлада и листья становятся яркими и хрупкими, мой муж решает показать мне земли, которыми я теперь распоряжаюсь как королева. Я вспоминаю бабушку и ее умелое управление, вместе с неутолимой алчностью, с которой она старалась расширять свои владения, и, осматривая болотистые поля вдоль реки Форт, надеюсь, что этими просторами тоже управляют разумно. Деревья спускаются прямо к воде, и когда мы проезжаем под ними, осыпают нас листвой, как толпа, приветствующая нас на параде. Леса полны насыщенным красным, золотым, бронзовым и коричневым, а вершины холмов покрыты ярко-алыми кустами рябины. Редкие деревушки окружены небольшими полями, которые издали похожи на лоскутное одеяло, отороченное кустами боярышника. В небе тянулись на юг огромные стаи гусей, а иногда до нас доносились зычные кличи лебедей, тоже устремлявшихся вслед за теплом. Каждое утро и каждый вечер мы видели стада оленей, так тихо растворявшихся в лесах, что только легавые по запаху определяли их присутствие и поднимали лай, а ночью мы слышали вой волков. Мы с удовольствием путешествуем вместе. Яков обожает музыку, и я играю для него, и к нам присоединяются придворные музыканты. Он страстно любит поэзию и пишет сам, и при его дворе есть свой менестрель, который, как повар, сопровождает нас везде, куда бы мы ни отправились, словно поэзия так же необходима, как еда. К моему удивлению, для Якова она действительно имеет такое значение и он желает наслаждаться ею не меньше, чем бокалом вина перед ужином, и с удовольствием обсуждает книги и вопросы философии. Он желает, чтобы я выучила их язык, потому что, не понимая его, я не смогу оценить красоту вечерних стихов и песен, и отказывается переводить их, потому что считает – их очарование сохраняется только в первозданном виде. Эти песни слагаются о Шотландии и ее народе, и этого нельзя перевести на английский. – Англичане думают не так, как мы, – говорит он. – И они никогда не любили своей земли так, как шотландцы. Когда я пытаюсь возразить, он говорит, что дальше на севере люди говорят только на своем родном языке, гаэльском, и на самом деле мне, как королеве, стоит знать и его тоже. Люди, живущие на островах в холодном северном море, разговаривают на отдельном наречии, больше похожем на датский, и их приходится принуждать к признанию короля, потому что они считают себя отдельным самостоятельным народом. – А что находится за ними? – спрашиваю я. – Если идти дальше на север, то найдешь белые земли, – отвечает он. – Там нет ни дня, ни ночи, лишь месяцы, наполненные тьмой, за которыми следуют месяцы белого света. И вместо земли там один лед. Яков интересуется устройством мира и всех вещей, и куда бы мы ни направлялись, он всегда поднимается на колокольни, чтобы посмотреть, как действует часовой механизм, или заходит на водяные мельницы, чтобы оценить новые устройства для подачи муки к жерновам. В одной деревеньке жители устроили ветряной насос для откачивания воды из канав, и он проводит полдня с датчанином, который его придумал и построил, ходя вдоль водоотводов и парусов до тех пор, пока не понимает принцип его действия. Иногда я разделяю его интерес, но чаще всего я его совершенно не понимаю. Он восхищен устройством человеческого тела, даже если это тело принадлежит последнему бедняку, и он готов часами расспрашивать лекаря о воздухе, которым мы дышим, отличается ли то, что мы выдыхаем, от того, что вдыхаем, и куда он попадает, и что там делает, и каким образом кровь брызжет, когда выпускается из шеи, и струится, когда течет из руки или ноги, и почему так происходит. У него нет ни стыда, ни отвращения. А когда я говорю, что не хочу знать, почему жилы на моем запястье голубые, а кровь по ним течет красная, он возражает: – Но Маргарита, это же устройство самой жизни, это – творение Господа нашего! Ты должна стремиться его понимать. Когда мы подъезжаем к Стерлингу, поднимаясь все выше и выше по улочкам крохотного городка, устроенного на склоне холма, к воротам замка, он предупреждает меня о том, что он держит при дворе философа, который разместился в уединении в одной из башен и занят изучением сути вещей. У него есть горнило и перегонный куб, и чтобы я не беспокоилась, если услышу стук молотов или почувствую странный запах. – Но что он там делает? – обеспокоенно спрашиваю я. – Если нам повезет, то его стараниями мы найдем пятый элемент. Существует огонь, вода, земля и воздух, это нам известно. Но есть и что-то еще, сама суть жизни. Для существования жизни необходимы все эти элементы, и мы знаем, что они есть в каждом из нас, однако есть и еще что-то, невидимое, но ощутимое, то, что делает нас живыми. Если я это найду, то смогу создать философский камень и получу власть над самой жизнью. – Философы всего мира испокон веков пытаются раскрыть секрет вечной жизни и стараются создать камень, который будет превращать все в золото, – вспоминаю я. – Вы же хотите найти его раньше всех остальных? – С каждым днем мы на шаг ближе к этому открытию, – заверяет он меня. – А еще мой философ изучает, как летают птицы, чтобы научить этому людей. Замковые орудия залпом приветствуют короля, увидев наше знамя на дороге, ведущей к воротам, и к нашим ногам с грохотом опускается разводной мост, а за ним поднимается пропускная решетка. Внутрь этих мощных каменных стен можно попасть только через эти ворота, и глядя вдоль стены, я вижу, как она тянется ввысь, огибая замок справа и слева, вдоль утеса, истончается до тех пор, пока не исчезает из глаз, сливаясь с отвесным склоном. – Это лучший из моих замков, – с удовлетворением замечает Яков. – Только глупец будет утверждать, что существуют крепости, которые нельзя взять силой. Однако перед тобой, Маргарита, жемчужина в венце, украшающем и горы, и низины Шотландии. Эту крепость я готов противопоставить любой другой на белом свете. Она расположена так высоко, что отсюда из сторожевых башен можно завидеть врага за мили до его приближения, не говоря уже о взятии. Она построена из крепкого камня, и ее невозможно разрушить, ее можно удерживать с двадцатью солдатами против армии из тысяч воинов. Обязательно скажи об этом своему отцу, когда станешь ему писать. У него нет ничего такого же надежного и красивого. – Но ему это и не нужно, потому что сейчас, слава богу, в Англии воцарился длительный мир, – отвечаю я, почти не думая. Но потом, совершенно другим тоном, спрашиваю: – А это кто такие? Пока мы проезжаем сквозь главные ворота, такие толстые, что мне кажется, что я еду по тоннелю, перед моими глазами появляется широкой двор, на котором слуги выстраиваются в шеренгу и падают на колени. И рядом с ними внезапно, призванные пушечными залпами, появляются полдюжины детей разных возрастов, богато разодетые, как маленькие лорды и леди. Они спускаются с дальних, самых высоких лестниц, ведущих в укромные части крепости, явно обрадованные нашим появлением, и приседают в церемониальных поклонах, как настоящая большая королевская семья. Они бросаются навстречу Якову, и он спрыгивает с коня, чтобы прижать их к себе всех сразу большими нежными объятиями, называя каждого по имени и благословляя на шотландском языке. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит. Мой шталмейстер помогает мне спешиться и ставит меня на ноги. Я опираюсь о его руку, чтобы устоять, пока я поворачиваюсь к мужу. – Кто это? – повторяю я вопрос. Он стоит на коленях на мокрой мостовой, целуя самого маленького ребенка, потом берет младенца у няни и поднимается на ноги. Его глаза светятся любовью, я никогда не видела его таким. Остальные дети толпятся вокруг него, держась за полы его сюртука, а самый старший горделиво стоит рядом с королем, словно ожидая, что его представят мне и что я буду рада знакомству с ним. – Кто это? Яков светится, словно сделал мне чудесный подарок. – Это мои дети! – объявляет он, широким жестом показывая на шесть маленьких голов и малыша у себя на груди. – Мои чада. – Теперь он поворачивается к ним: – Юные лорды и леди, перед вами королева Шотландии, моя жена. Королева Маргарита прибыла к нам издалека, из самой Англии, и оказала мне честь, став моей женой и доброй матерью для вас. Все дети склоняются передо мной в хорошо разученном поклоне. Я тоже наклоняю голову, все еще пребывая в полной растерянности. Что мне делать? Не может быть, чтобы король держал тайную жену, мать всех этих детей, да к тому же здесь, в моем замке! Как мне быть? Если бы Екатерина оказалась в подобных обстоятельствах, как бы она поступила? – У них есть мать? – спрашиваю я. – У них разные матери, – весело отвечает Яков. Старший мальчик кланяется мне, но я не обращаю на него ни малейшего внимания. Я не улыбаюсь, глядя на маленькие склоненные головы, и, видя это, Яков осторожно передает дитя няньке. Одна из служанок Стерлинга, видя мое застывшее лицо, берет за руку самого младшего и уводит детей ко входу в башню. – У них разные матери. – На лице короля нет ни тени смущения. – Одна из них, Маргарита Драммонд, упокой Господь ее душу, уже умерла. Моя дорогая подруга Мэрион больше не появится при дворе, Джанет переехала далеко отсюда, вместе с Изабель и тремя детьми, моими самыми младшими. Не стоит о них беспокоиться, потому что их не будет среди твоих подруг или фрейлин. Не стоит беспокоиться? Из-за четырех любовниц? Из которых только одна мертва? И как мне не думать о них и не сравнивать себя с ними каждое мгновение своей жизни? Не всматриваться в хорошенькие лица юных дев и не прикидывать, не пойдут ли они по стопам своих матерей? И каждый раз, когда Яков отлучается от двора, не гадать, к которой из своих плодовитых любовниц он отправился на этот раз и не оплакивает ли безвременно ушедшую? – Они станут сводными братьями и сестрами твоему ребенку, когда он появится, – любезно сообщает король. – Правда, они похожи на сонм маленьких ангелов? Я думал, ты будешь рада с ними познакомиться. – Нет, – только и могу я выдавить из себя. – Не рада. Замок Стерлинг, Шотландия, осень 1503 Я пишу бабушке о том, что мой муж погряз в грехе. Я провожу долгие часы коленопреклоненной в своей часовне, размышляя о том, что мне делать дальше и что именно ей сказать, чтобы она пришла в такую же ярость, которая сейчас переполняет меня. Мне приходится быть очень осторожной в выборе слов, чтобы не проговориться о его грехе отцеубийства. Бунт против короны – весьма щепетильная тема для Тюдоров, потому что мы заняли трон, принадлежавший Плантагенетам, которые были помазаны на правление, и вся Англия присягала им на верность. Я больше чем уверена, что бабушка участвовала в интригах против короля Ричарда уже после того, как принесла ему нерушимую клятву верности. Она же была лучшей подругой его жены и даже несла шлейф ее платья во время ее коронации. Поэтому я не говорю ни слова о предательстве мужа против собственного отца, уделяя все внимание лишь тому, что Яков погряз в грехе, и своему изумлению и переживаниям от встречи с его бастардами. Я не знаю, как относиться к тому, что старшего мальчика, десятилетнего Александра, за обеденным столом сажают рядом с отцом, а за ним по порядку возраста сидят все остальные дети, включая младенца на руках у няньки, и малышка держит в ручках собственную серебряную ложку, украшенную чертополохом, символом королевской семьи Шотландии! Яков ведет себя так, словно ожидает моего восторга от того, что мы сидим за одним столом и вообще являем собой одну большую семью. Я пишу о том, что такая жизнь является греховной и глубоко оскорбляет меня как королеву. Если бы мой отец знал об этом до заключения этого брака, то специально распорядился бы о том, чтобы эти дети проживали где угодно, только не в моем замке. Они вообще должны держаться подальше от земель, которые были преподнесены мне в качестве свадебного дара. Неужели король считает, что я должна принимать их и заботиться о них? Да их вообще не должно быть! Только я не знаю, что мне сделать, чтобы отослать их отсюда. Во всяком случае, мне удается не пускать их в свои комнаты. Их детская и комнаты, где их обучают, располагаются в одной башне, а философ – можно подумать, мне было мало его одного в собственном замке, – в другой. В моем распоряжении остаются королевские комнаты, смежные друг с другом, приемная, внутренние покои и спальня, и красивее их я ничего раньше не видела. Я даю четкие указания своим дамам и придворным короля, что в мои покои могут входить только мои фрейлины и никаких «чад» никаких возрастов и пола там быть не должно, даже мимоходом, ибо я не жажду их компании. Я должна узнать о положении вещей как можно больше и должна решить, что делать дальше. В ожидании ответа от бабушки я советуюсь с одной из своих фрейлин, Екатериной Хантли. Она из клана Гордон и приходится родственницей моему мужу, и четыре года жила в Англии при нашем дворе. Она говорит на гаэльском, как и вся ее родня, и хорошо знает всех людей. Скорее всего, она даже знает матерей этих детей и они тоже приходятся ей родней. Это не аристократия, а племя, и эти дети – маленькие дикари. Я дожидаюсь, пока начнут играть музыканты и фрейлины рассядутся со своим шитьем. Сейчас мы работаем над алтарным покровом и изображением того, как святая Маргарита предстает перед драконом, и я представляю себя на ее месте, вынужденной предстать перед воплощением греха. Может быть, Екатерина подскажет мне, как его победить? – Леди Екатерина, можете сесть рядом со мной, – говорю я, и она послушно поднимается со своего места и занимает стул рядом, принимаясь за мой угол вышивки. – Можете оставить вышивку, – говорю я самым приятным тоном. Фрейлина вынимает нить из своей иглы и убирает ее в специальную серебряную коробочку. – Я хотела поговорить с вами о короле, – произношу я, и она поворачивается ко мне с ожиданием. – Об этих детях. – Она все еще молчит. – Этих детей довольно много. – Она кивает. – Их тут не должно быть! – не выдерживаю я. Она задумчиво смотрит на меня. – Ваше величество, этот вопрос касается только вас и его величества. – Да, но я ничего о них не знаю. Я не знаю, что здесь принято, а что – нет. И я не могу приказывать королю. – Приказывать не можете, но вы можете его просить. – Кто эти дети? Она на мгновение задумывается. – Вы уверены, что хотите об этом знать? Я решительно киваю, и она поднимает на меня глаза с выражением мягкого сочувствия. – Как пожелаете, ваше величество. Как вы помните, королю чуть более тридцати лет и он был королем Шотландии с самых юных лет. Он занял трон против воли прежнего короля и всегда был человеком страстным, любящим жизнь и ее удовольствия. Конечно, у него были дети. Необычно в нем лишь то, что он собрал их всех под одну крышу и окружил такой любовью. Большинство мужчин приживают детей вне брачных уз и оставляют их матерям или отдают кому-нибудь на попечение, либо забывают об их существовании. Но наш король достоин уважения за то, что признает свою кровь. – Нет, не достоин, – безапелляционно заявляю я. – У моего отца не было детей, кроме нас. И он никогда не заводил любовниц. В ответ Екатерина опустила глаза, словно что-то знала об этом, но не решалась говорить. Мне не нравилась эта черта Екатерины Хантли: она всегда выглядела так, словно знала какой-то секрет. – Ваш отец был благословен такой женой, как ваша мать, – наконец сказала она. – Может быть, теперь, когда вы рядом с королем Яковом, у него больше не будет любовниц. При одной мысли о том, что кто-то мог оказаться на моем месте, кому-то могло быть отдано предпочтение вместо меня, я чувствую, как меня охватывает ярость. Мне невыносима одна мысль о том, что кто-то будет хотя бы сравнивать меня с другими женщинами. Уезжая из Англии, я испытала облегчение от того, что меня больше не могли сравнивать с изысканной Екатериной Арагонской или моей сестрой Марией. Я терпеть не могу, когда меня с кем-то сравнивают, а теперь я узнаю, что у моего мужа с полдюжины любовниц! – Кто такая Мэрион Бойд, мать Александра, старшего из детей? Она приподнимает брови, словно спрашивая, точно ли я желаю, чтобы она ответила на это вопрос. – Кто она такая? Она тоже мертва? – Нет, ваше величество. Она родственница графа Ангуса. Это очень известная семья, из клана Дугласа. – Как долго она была любовницей моего мужа? Екатерина задумалась. – Достаточно долго. Кажется, Александру Стюарту чуть больше десяти лет, не так ли? – Откуда мне знать? Я не рассматриваю его. – Да, ваше величество. – И она замолкает. – Продолжай, – резко говорю я. – Он единственный бастард, которого она родила королю? – Нет, она родила королю троих детей. Мальчик умер, но ее дочь, Екатерина, сейчас здесь, вместе со своим старшим братом. – Такая светловолосая девочка? Лет шести? – Нет, это Маргарита, дочь Маргариты Драммонд. – Маргарита! Он дал бастарду мое имя? Она снова склоняет голову и замолкает. Фрейлины бросают на нее сочувствующие взгляды, жалея ее, оказавшуюся загнанной в угол моей вспыльчивостью. Я известна своей гневливостью, и ни одна из них не хотела бы оказаться на ее месте или стать вестником любых дурных известий. – Он всем им дал свое имя, – тихо говорит она. – Они все Стюарты. – Почему же они не дали детям фамилии мужей, раз уж они все подброшенные кукушата? – Теперь я пришла в ярость. – Почему король не требует, чтобы мужья содержали своих жен и детей под своей крышей? Почему мужья не держат своих жен там, где им место, – в своих домах? Она молчит в ответ. – Но одного из них он назвал Яковом. Кто из них Яков? – Сын Дженет Кеннеди, – тихо отвечает она. – Дженет Кеннеди? – Я знаю это имя. – И где она? Здесь? – Нет, нет, – быстро говорит она, словно это было невозможно. – Она живет в замке Дарнауэй, очень далеко отсюда. Вы никогда с ней не встретитесь. Слабое утешение. – Так король больше с ней не видится? – Мне об этом неизвестно. – А что насчет других? – Каких других? – Других детей. Ради всего святого, да их должно быть не меньше дюжины! Она начинает считать их на пальцах. – Александр и Екатерина, дети Мэрион Бойд, Маргарита, дочь Маргариты Драммонд, Джеймс, сын Дженет Кеннеди, и трое самых младших, они так малы, что все еще живут со своей матерью, Изабель Стюарт, ее нет здесь, при дворе. Детей зовут Джин, Екатерина и Джанет. – И сколько их всего выходит? Я вижу, как она считает. – Семеро здесь. Разумеется, возможно, есть кто-то еще, но о них ничего неизвестно. Я смотрю ей прямо в глаза. – Я не потерплю их присутствия здесь, под одной крышей со мной, – произношу я. – Ты меня поняла? Тебе придется передать это королю. – Мне? – Она качает головой, сохраняя абсолютное спокойствие. – Я не могу сказать королю Шотландии, что его детям нет места здесь, в крепости Стерлинг, ваше высочество. – Тогда это придется сделать моему камерарию. Или исповеднику, или кому-нибудь другому. Я этого не потерплю. На лице леди Хантли не дрогнул ни один мускул. – Вам придется сказать ему об этом самой, ваше величество, – спокойно и с уважением ответила она. – Он ваш муж. Но если бы я была на вашем месте… – Что невозможно, – перебиваю ее я. – Я – принцесса дома Тюдоров, старшая из принцесс, и таких, как я, больше нет. – Если бы каким-то чудом я оказалась на вашем месте, – поправляет себя она. – То оказались бы замужем за самозванцем, – злобно выговариваю я. – С очевидностью, вам не удалось достичь моего положения. – Я просто хотела сказать, что если бы я была молодой женой короля Шотландии, то о вашем пожелании просила бы его как об одолжении, а не требовала бы, как надлежащее мне по праву. Потому что он король и над вами, и этот король очень любит своих детей. Он способен на истинную любовь, и к нему можно обращаться с просьбами. Правда… – Правда – что? – Он будет расстроен, – просто говорит она. – Он любит своих детей. Тюдоры не просят об одолжениях, и, как принцесса рода Тюдоров, я жду к себе должного отношения. Екатерине Арагонской не пришлось делить с кем-либо замок Ладлоу, только с нашей кузиной из рода Плантагенет, Маргаритой Поул и ее мужем, охранником Артура. Ее никто бы не посмел просить о том, с чем столкнулась я. Когда моя младшая сестра выйдет замуж, скорее всего за испанского принца, то она отправится в свое новое королевство со всеми надлежащими почестями, и там ее не будут ждать шлюхи ее мужа и его бастарды. И я не собираюсь терпеть обращение, не подобающее моему положению, я ничем не хуже них, тем более что они обе уступают мне в возрасте или положении. Я дожидаюсь следующего дня, и после окончания службы в часовне, но до того, как мы покинем святилище Господне, я трогаю мужа за рукав и говорю: – Муж мой, я не считаю правильным, что ваши бастарды живут в моем замке. Этот замок передан мне во владение в качестве дара, и я не хочу видеть их здесь. Он берет мою руку и удерживает ее в своих ладонях, внимательно глядя мне в глаза, словно мы снова обмениваемся клятвами перед алтарем. – Дорогая женушка, это мои дети, и они дороги моему сердцу. Я надеялся, что ты будешь к ним добра и подаришь им маленького братика. – Мой сын будет рожден в браке, где в жилах обоих родителей течет королевская кровь, – холодно говорю я. – И он не станет делить детскую с бастардами. Он будет расти в компании благородных отпрысков. – Маргарита, – говорит он еще мягче. – Эти маленькие чада ни в чем тебе не преграда и не соперники. Ты их королева, и стоишь превыше всех остальных, и моя единственная жена. Твой сын, когда родится, станет принцем Шотландии и наследником английского трона. Дети могут жить здесь, они не доставят никому хлопот. В этом замке мы будем лишь проездом, всего пару раз в год, ты едва будешь их видеть. Тебе это ничего не будет стоить, а я буду знать, что они живут в самом безопасном месте страны. Он покачивает мою руку, но я не отвечаю на его улыбку. Его прикосновения нежны, но они не смягчают моего сердца. Я видела, в какой страх ввергали моего отца бастарды и кузены моего деда. Говорят, Плантагенеты получили свое имя в честь одного сорняка, который растет в любых условиях и множится многократно, и среди их семени мы, Тюдоры, вынуждены сражаться за свое место под солнцем с бесчисленными претендентами на трон. Я не позволю наполнять мой замок детьми-полукровками. Мой отец казнил на плахе кузена собственной жены, только ради того, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, кто истинный наследник короны Англии. Родители Екатерины потребовали его смерти еще до того, как отправили ее в Англию, и я не соглашусь на меньшее. Я не позволю взращивать соперников своему сыну в его же доме и еще до его рождения. Соперниц я тоже терпеть не собираюсь. – Нет, – прямо говорю я, хотя мое сердце отбивает бешеный ритм и я очень боюсь перечить королю. Он склоняет голову, и на мгновение мне кажется, что я победила. Но потом я замечаю, что он просто замолчал, но вовсе не согласен со мной. Напротив, силится сдержать свой гнев. Когда он снова поднимает на меня глаза, я вижу, что они полны холода. – Ну что же, – говорит он. – Но это показывает вас жестокой, ваше величество. Жестокой, злобной, и… что хуже всего, глупой. – Не смейте! – Я отнимаю у него свою руку и окидываю его возмущенным взглядом. Но король чуть склоняет голову в мою сторону, низко кланяется алтарю и выходит из часовни как раз в тот момент, когда я собиралась показать ему, что такое Тюдор в гневе. Он покидает мое присутствие так, словно его нисколько не волнуют мои чувства, и оставляет меня наедине с моим гневом. Я снова пишу бабушке. Как смеет он называть меня глупой? Да как смеет он, отцеубийца, наполнивший замок бастардами, называть меня глупой? Кто из нас на самом деле глупец? Принцесса рода Тюдоров, защищающая свое право королевы? Или мужчина, который встречается с философами днем и со шлюхами ночью? Эдинбургский замок, Шотландия, зима 1503 Ответ бабушки на мое первое письмо застает в пути второе, исполненное праведного гнева. Гонцы минуют друг друга на дороге, едва ли встречаясь, и я получаю весточку от нее, уже вернувшись в Эдинбург и готовясь к рождественским празднованиям. Печать на письме была сломана, и по тому, что она была не случайно надломлена, а аккуратно взрезана, я понимаю, что мой муж уже ознакомился с ним. Что означает, что он знал и о том, что я ей писала. «Ричмондский дворец, Святки 1503 Маргарите, королеве Шотландии Приветствую тебя, дочь моя, Маргарита. С сожалением узнала я о твоем огорчении от присутствия в твоем замке бастардов твоего мужа. Призываю тебя молиться непрестанно о Господнем водительстве для него, чтобы покинул он греховные пути. Он муж твой, Богом данный и поставленный над тобою, и ни законы наших королевств, ни воля твоя не могут противиться его воле. Лишь терпеливым примером и взыванием к защитнице нашей, пресвятой Богородице, мы можем направить пути его от греха к праведности. Помни о клятвах твоих, которые ты давала ему у алтаря, обещая верность и послушание. Он тебе их не обещал. Дети должны быть выращены как лорды и леди, коими являются по отцу, и ты сама поймешь все преимущества, которые дает тебе большая королевская семья, в которой ты королева. Никогда не забывай о том, что сейчас ты живешь в стране буйных и диких нравов, где лорды поражены грехом гордыни и независимости. Приближай к себе всех, кто верен тебе и проявляет дружелюбие. Этих детей можно убедить и воспитать или же потом подкупить, дабы стали они друзьями твоему принцу, когда он появится на свет. Ничто не может быть важнее его безопасности и будущего. Ты видела, как я приближала к себе свою родню и управляла ею, и делала это по одной и единственной причине: у моего сына должны быть друзья по всему королевству, чтобы он мог опереться на них в час нужды. Я даже вышла замуж за могущественного лорда, чтобы обеспечить ему сильного союзника. Все твои действия должны быть подчинены одной цели: обеспечения трона для своего наследника и защите его прав на него в будущем. И дети-бастарды должны быть воспитаны так, чтобы помочь тебе в этом. Тебе будут интересны новости нашего двора. Король, сын мой, нездоров, и это расстраивает меня и беспокоит. Я делаю все, что от меня зависит, чтобы поправить его здоровье, и беру на себя многие заботы по управлению королевством, чтобы облегчить его ношу. Екатерина Арагонская не причиняет никаких хлопот двору, мы едва видим ее. Она пытается жить самостоятельно, в собственном доме, и из того, что я о ней слышу, она едва сводит концы с концами. Мы ничего ей не должны и выплачиваем ей сущие копейки. Мы не отправим ее в Испанию до тех пор, пока нам не будет выплачено всего ее обещанного приданого, а они не примут ее, пока она не получит своей вдовьей доли наследства. Принцесса Мария растет в благости и послушании, и мы планируем для нее хорошую партию, уповая на Господа и на воцарение мира. Я продолжаю пребывать в Господней воле, что проявляется в его нескончаемых благословениях за мою неистощимую веру, усердную молитву и праведные дела. Позаботься и ты о том, чтобы быть послушной и доброй женой для своего мужа. Все помышления твои должны быть о рождении собственного сына, а не заботам о бастардах короля. И позаботься о том, чтобы подружиться с ними сейчас, чтобы опираться на них в будущем. Маргарита Р» Она подписывается «Маргарита Р», что может означать Маргарита Ричмонд, как и «Регина», то есть «королева». Она никому это не объясняла и изобрела свою подпись в полной тайне, не советуясь ни с кем, как она всегда поступала. И делала она так не из соображений скромности, а стремясь хранить свои помыслы в тайне. Она так же тихо вступает в союзы и заводит друзей, не из приязни к ним, а из соображений их полезности для будущего. Она дважды выходила замуж, выбирая мужей по тому, какую пользу они могут принести ее сыну. Она угнетала мою мать, никогда не снисходя до разговоров с ней, и никто не знал наверняка, в чем заключалась ее роль в событиях, связанных с правлением короля Ричарда. Хотела бы я обладать ее мудростью и быть такой же коварной, как она. Но я родилась под гордым именем Тюдор. Могла ли я желать себе иной участи? Как бы то ни было, самым важным было то, что я добилась желаемого: двое мальчиков, носящих имя Стюарт, будут отправлены на обучение в Италию. По-моему, они не ожидали подобной чести. Остальные же дети будут расти в другом доме где-то в Шотландии. Я не знаю, где это будет, и я точно не собираюсь об этом спрашивать. Мне жаль, что Екатерине не выплачивают содержания, и жаль, что ей приходится управляться с большим домом в Лондоне без помощи бабушки или отца. Но мне не удается сдержать радости от мысли, что она не заняла моего места при дворе, что она не стала любимой дочерью, которую зовут на все празднества, усаживают рядом с женихом, моим братом Гарри. Мне гораздо проще ее любить, если я понимаю, что она не занимает моего места. Единственное, что в этом письме меня беспокоит, – это известие о том, что мою сестру, Марию, собираются выдать замуж в Европу, сделав ей хорошую партию. Внезапно меня охватывает беспокойство о том, что ее могут выдать за какого-нибудь старика или жестокого молодого тирана. Она юна и хороша собой, мила и безобидна, как котенок, тонка и возвышенна, как статуэтка. Нельзя продавать ее, как товар, тому, кто предложит лучшую цену, бросать ее на растерзание двору. Она доверчива и уязвима, без матери и без защиты, и я проникаюсь искренним беспокойством и стремлением защитить свою сестренку. Мне хочется, чтобы ее выдали замуж за доброго и любящего человека. Да, доброго, любящего и… не имеющего никакой власти. Потому что мне невыносима мысль о том, что она может выйти замуж за короля. Я не хочу, чтобы она поднималась выше своего текущего положения. Это было бы неправильно. Я же старшая сестра и должна оставаться в старшинстве над ней как по годам, так и по положению. Это же должно быть очевидно для всех. Конечно же, моя мудрая бабушка при всей своей любви к титулам и власти не забудет об этом и не допустит, чтобы меня обошла моя же младшая сестра. Эдинбургский замок, Шотландия, весна 1504 В январе, в самом конце рождественских празднеств, до нас доходят известия о смерти младшего брата Якова, графа Росса. Это известие должно было опечалить Якова, хотя для меня мало какое горе было сравнимо с утратой Артура, но мой муж так искусно прятал свои переживания, что мне кажется, что он остался к кончине вовсе безразличен. – Он был мне братом, но причинял множество неприятностей, – говорит он, беря мою руку и укладывая ее себе на согнутый локоть, пока мы прогуливаемся по галерее вдоль потемневших портретов предшественников Якова. В это время придворные занимали себя беседой, не сводя с нас внимательных взглядов. – Братья часто так делают, – соглашаюсь я, думая о Гарри. – Сестры тоже. – Я боялся, что отец предпочтет его мне, и отчасти причиной нашей с ним ссоры стала его идея поставить брата на мое место, назвав его наследником, и короновать на правление. – Это грех, – благочестиво замечаю я. – Старшее дитя должно почитаться превыше остальных. Господь не зря создал порядок рождения детей, и, как любой порядок, он должен почитаться как священный. – Слова истинной старшей сестры, – замечает он с быстрой горькой улыбкой. – Всего лишь правда, – произношу я с достоинством. – Дома тоже бывало, что Марии позволяли выпячивать себя передо мной, и еще хуже, когда Екатерине Арагонской было позволено взять старшинство надо мною, хотя она была принцессой Тюдор по браку, а я – по праву рождения. Господь не зря расставил всех по своим местам, и этот порядок следует соблюдать. – Однако смерть моего брата ставит меня в трудное положение. Мне жаль, если это тебе не понравится, но мне придется назвать своего преемника, – говорит он, по обыкновению минуя всяческие предисловия. – Почему? – Дорогая, я знаю, что тебе нет еще и пятнадцати, но постарайся думать как королева! Разумеется, брат был моим преемником, а теперь после его смерти, у меня его не стало. – Значит, вы назовете преемника? – спрашиваю я, и внезапно меня озаряет надежда. – Я должен это сделать. – Сделаете меня своей преемницей? Он разражается таким хохотом, что все придворные бросают свои дела и оборачиваются на нас. – Ох, благослови тебя Господь! Нет! – говорит он. – Ты не можешь быть моей преемницей, иначе тебе придется бежать к границе в одном платье всего лишь через месяц! Да через один день! Единственная причина, по которой мы все еще носим корону, заключается в том, что я постоянно, постоянно езжу по королевству из конца в конец, принуждая к повиновению лордов, которые привыкли жить по своему усмотрению, убеждая и успокаивая, призывая к дружбе, смиряя гнев вспыльчивых по натуре, утешая обиженных. Я строю корабли, отливаю пушки! Только миролюбивый человек с мощной армией за спиной способен управлять этой страной: только мудрый муж с непобедимой армией. Ни одной женщине не справиться с этим. Я собираюсь превратить эти земли в мирное и процветающее королевство, и это очень непростой труд. Господь сохрани нас от правления королевы! Это все испортит. Я так оскорблена, что не нахожусь с ответом. – Как пожелаете, ваше величество, – холодно и с достоинством отвечаю я. – Жаль, что вы так плохо думаете обо мне. – Не о тебе, дорогая, – поправляет он меня, сжимая мои пальцы у себя на руке. – Женщины вообще не могут править. К тому же тебя этому не учили. Тебе нравится титул, но ты понятия не имеешь о том, какой за ним стоит тяжкий труд. – Вы говорите как кузнец, а не король. – Так и есть. Я кую королевство из сборища кланов. Я сковываю их в одну крепкую цепь. Даже сейчас мне приходится бороться за верность островов и следить за границами, к тому же еще требовать права на спорные земли. Твоему отцу пришлось делать то же самое, когда он занял свой трон, и его задача была еще сложнее, потому что все его знали всего лишь изгнанником, простым графом Ричмондским. Я хотя бы родился и вырос королем, а твоему отцу и по сей день приходится бороться со своими лордами. Впрочем, как и мне. Мне приходится учить их верности, преданности и постоянству. – Он с улыбкой смотрит на меня. – Мне приходится учить и тебя тоже. – Но кого вы назовете своим преемником? – спрашиваю я. У меня внутри все сжимается, стоило мне подумать, что он может почтить своим выбором моего брата, Гарри. Мне не по себе от мысли, что брат может получить титул, превосходящий мой собственный, тем более если этот титул ему отдаст мой собственный муж. – Не Гарри? – Гарри? Нет! Ты меня совсем не слушаешь? Шотландские лорды никогда не примут английского короля. У нас должен быть свой король. Следующим за мной по преемственности будет Джон Стюарт, герцог Олбани, мой кузен. Я молча хлопаю глазами. Но это даже хуже, чем Гарри! – Я даже не знаю, о ком ты говоришь. Кто он? – Ты с ним не знакома. Он живет во Франции, хоть и вырос здесь. Отец его недолюбливал, вот ему и пришлось уехать. Так что нравится тебе или нет, он останется моим преемником, пока ты не родишь мне сына. А пока я собираюсь признать Александра и молю Бога о том, чтобы ты научилась любить моих бастардов. Если ты воспитаешь Александра как родного сына, я смогу назвать его своим наследником. Во всяком случае, признать его публично. Это уже было большим унижением, чем избрание преемником Гарри. – Да кто о нем еще не знает? Все уже и так о них обо всех знают! Вы не можете навязывать мне бастарда! Вы не станете бесчестить трон! – Это не бесчестие, – спокойно говорит он. – Все знают, что он мой сын, с самого его рождения, как и все мои дети, которые родились после него. Я не желаю обидеть тебя, женушка, но пока у нас не родится сын, мне нужен наследник, в котором будет течь моя кровь и мои благословения. Я собираюсь признать их обоих, Александра и Якова. – И кто из них Александр и Яков? – холодно осведомляюсь я. – Потому что их так много в стенах Стерлинга, что я не могу отличить одного от другого. – Это мои мальчики, – мягко отвечает он. – Мои славные мальчики. Матерью Александра была Мэрион Бойд, благослови ее Господь, а Яков – сын Дженет Кеннеди. И я думаю, что ты их достаточно хорошо рассмотрела, раз потребовала их высылки. Александр и его брат будут учиться в Италии, а их сестра Екатерина будет жить в Эдинбургском замке. Мои дети будут рядом со мной, дорогая, потому что пока ты не подарила мне никого, кто мог бы занять их место. Я вытягиваю руку из пальцев мужа. – Я не желаю видеть никого из ваших бастардов за своим столом или где-либо возле трона, – вырывается у меня. – И сегодня я ужинать не буду. Мне нехорошо. Извольте ужинать без меня. Он даже бровью не повел. – Прекрасно, – говорит он. – Я приду в твои комнаты после ужина, чтобы провести с тобой ночь. Я с большим трудом удерживаю «нет, не придете», готовое сорваться с моего языка, поскольку что-то в выражении его лица предостерегало меня от дальнейших препирательств. – Извольте, – говорю я и кланяюсь. И он уходит прочь, окликая своих лордов. – Мужлан, – шепчу я в его широкую спину, но не настолько громко, чтобы он мог меня услышать. Я не смею показывать характер мужу, но в компании фрейлин меня ничто не сдерживает. Тут я даю себе полную волю, и им приходится терпеть это без звука. Яков отдает сыну Сент-Андрус, некогда принадлежавший его почившему брату, и отправляет его, десятилетнего, учиться в Италию, и не просто с каким-то учителем, а с Эразмом Роттердамским. Тем самым Эразмом, который некогда навестил моего брата и был поражен его образованностью. И такого ученого пригласили ради пары шотландских бастардов! До этого философ гостил при английском дворе и заходил в королевскую детскую в Гринвиче. И мы были достойными учениками для этого великого человека. Но Яков слеп и глух к доводам рассудка о рангах и заслугах. Он настаивает на том, чтобы его бастарды отправлялись в Падую для обучения, и ничто не может убедить его в том, что это поднимет их слишком высоко, учитывая происхождение. Но я знаю, что он ошибается. Хоть и считает, что я не разбираюсь в тонкостях управления страной, есть вещи, которые я все же знаю. Я видела, как всего лишь мальчики, дети рода Плантагенет, превратились в угрозу для отца, как один из них стал называть себя принцем, и отец потратил целое состояние на шпионов, чтобы его разыскать, а затем на подкуп «свидетелей» во Фландрии, чтобы они показали, что знали его как сына лодочника. Я видела все сомнения отца, когда он понял, что ему придется избавиться от него, как только его схватят, видела самого мальчика, тенью ходившего по нашему двору, наполовину принца, наполовину самозванца. Поэтому я точно знаю, что единственный способ выиграть у соперника – убить его, причем не медля. А Яков решил воспитать и обучить двух мальчиков, первых соперников моему сыну, к тому же назвав одного из них прямым наследником. Я точно знаю, что это глупая идея, потому что каждый принц, каждая принцесса будут стремиться стать единственными. Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1506 Король осыпает меня подарками: на мое шестнадцатилетие, на Рождество и на Новый год, и просто так, чтобы порадовать меня, украшениями и драгоценными камнями. Рождественские праздники были самыми яркими и запоминающимися в моей жизни. Джон Дамьен, алхимик Якова, специально приезжал из Стерлинга, чтобы стать церемониймейстером, потом был бал-маскарад, фейерверки и сюрпризы каждый день, пока шли празднования. Старый колдун превращал вино в чернила, а пламя делал зеленым. Каждый день при дворе слагались новые стихи и пелись новые песни, двор был весел, а король был добр с друзьями и полон любви ко мне. Только одно омрачало праздник: мы были женаты уже три года и все это время делили супружеское ложе, но у нас не было поводов даже для подозрений на беременность. И я не могла винить в этом короля и ссылаться на то, что брак не был консумирован, как Екатерина, потому что король приходит ко мне каждую ночь, когда это не запрещено церковью, особенно в дни, предшествующие женскому недомоганию, но только для того, чтобы разочароваться снова и снова. Мне кажется, что он уже запомнил, когда у меня приходит женское недомогание, и становится особенно внимательным и усердным, когда шансы зачать наиболее высоки. Может быть, они с алхимиком даже делают какие-то расчеты, связанные с лунным циклом, но я не знаю об этом наверняка и не спрашиваю. Да и откуда мне знать, что он читает в этой своей книге на греческом, со страшными картинками, на которых изображены разрезанные тела, перегонные кубы и змеи? Среди множества писем, которые я получаю из Англии, до меня доходит записка от Марии с хвастливыми рассказами о том, как чудесно она проводит время весной. Умерла Изабелла Кастильская, и наследники испанской короны, Филипп и его жена Хуана, отправились домой, однако были вынуждены штормом пристать к берегу возле Дорсета, и отец вместе со всем двором пригласил их погостить в Виндзорском дворце, а затем в Ричмонде. Волею случая Екатерину вызволили из забвения и вызвали ко двору, чтобы приветствовать ее сестру, Хуану, а Мария составляла им компанию в танцах, пении и верховых прогулках. Гости оказались лучшими стрелками, и во время охоты они поймали всю добычу, пожалуй, не поймали только единорога. В их честь утраивались турниры, маскарады… и список развлечений оказался бесконечным, потому что Мария не упускала ни одной детали в описании торжеств и своих туалетов. Сначала меня изумляет то, что ей позволили так красоваться перед всеми, но когда я нашла в ее письме упоминание о том, что отец с бабушкой рассматривают кандидатуру Карла Кастильского в качестве ее супруга, я понимаю, что ее выставили напоказ, как товар в базарный день. Разумеется, Екатерина была среди тех самых торговцев, которые продавали товар, хотя я удивлена тем, что она смирилась настолько, что согласилась танцевать по просьбе отца, он же не сделал для нее ничего хорошего. В моем представлении, она напрасно поступилась гордостью, я бы на ее месте повела себя иначе. Да и в любом случае уделять столько внимания Марии было неразумно и смешно. «Все были так добры ко мне, – пишет Мария, – и все настаивают на том, чтобы я учила испанский!» Буквы в письме складывались в неровные строки, а к краю страницы теснились и становились мелкими. «По-моему, если я выйду за Карла, то стану римской императрицей! Представляешь, как будет здорово! И тогда мы все втроем будем королевами!» Вначале план кажется мне настолько глупым, что я не могу сдержать смеха и преисполняюсь сестринской нежности. Карл ведь еще совсем ребенок, не старше шести лет. Если они объявят о помолвке, Мария застрянет в Англии по меньшей мере на шесть лет, если только испанцы не решат забрать ее с собой в Кастилию, чтобы она там нянчила своего будущего мужа. Конечно, ему прочат высокие титулы, но нет никакой уверенности в том, что он доживет до них, как и в том, что ей хватит терпения и возможности ждать столько лет, чтобы назвать себя королевой. «Теперь, когда Екатерина переехала жить во дворец, мы с ней проводим много времени вместе», – пишет Мария, как обычно, не понимая того, что и это было оскорблением ее названной сестре: она явно не преуспела в том, чтобы обзавестись собственным домом и удержать его и теперь вынуждена поступить ко двору моего отца в качестве приживалки. «Отец перестал выплачивать ей содержание и отослал ее дуэнью за плохое влияние. Я так этому рада! Мне так нравится, что Екатерина сейчас при дворе, хотя ей сложно сводить концы с концами. Она не может обедать с нами каждый день, потому что у нее не хватает для этого платьев. Она ужасно обносилась, ее собственный отец отказывает ей в содержании, а бабушка говорит, что мне нельзя давать ей ничего своего». Интересно, зачем отец и бабушка вгоняют Екатерину в такое затруднительное положение? Наверное, они все еще наказывают ее за отказ ее родителей выплатить приданое. В ответном письме я отправляю им наилучшие пожелания и поздравляю Марию с роскошными перспективами ее замужества, посмеиваясь над тем, что пишу. Я говорю, что рада за нее и что понимаю, как радостно быть королевой в красивой стране. А еще я говорю, что очень рада тому, что мой муж, король, человек хороший, взрослый и состоятельный во всех отношениях, и что желаю ей тоже всяческого счастья, когда ее жених дорастет до брачного возраста. Лет через десять. Бедная Мария! Глупышка Мария! Она настолько очарована возможными титулами, что даже не понимает, что не сможет выйти замуж еще долгие годы, и никто еще не знает, когда же Екатерине достанется Гарри. Да, обе мои сестры, мои соперницы обручены с самыми видными женихами Европы, но у Екатерины нет средств на платье, чтобы потанцевать со своим женихом, а суженый Марии еще с трудом сидит на своем первом пони. Подписывая письмо, я с трудом справляюсь со смехом над глупостью и гордыней своих сестер. С наступлением лета моя радость становится полной, и я отправляю исполненное гордости письмо в Англию, где извещаю бабушку о том, что я, наконец, ожидаю ребенка. Дворец Холирудхаус, Эдинбург, март 1507 Теперь у меня нет ни малейшего сомнения в том, кто из нас троих – Екатерина Арагонская, моя сестра Мария или я – является лучшей принцессой. Разумеется, это я. Екатерина не смогла зачать от Артура, поэтому сказала всем «Увы, этого нам не было дано», и теперь о ее браке не сохранилось даже упоминаний и она вынуждена оставаться никому не нужной приживалкой. Люди могут разносить молву о красоте Марии и ее талантах, но ее помолвка с Карлом Кастильским пока еще существует только в планах, да и сам жених не больше чем ребенок. Только что скончался его отец, и теперь мальчик стал наследником Священной Римской империи, но он по-прежнему все еще ребенок и не сможет жениться и подарить трону наследника ближайшие десять лет. А я зачала, выносила и родила наследника. Я тяжело занемогла, и все даже были уверены в том, что я не выживу, но мой муж отправился в паломничество и прошел пешком сотни миль до церкви Святого Ниниана в Уитхорне, и в тот момент, когда он преклонил колени перед алтарем, я пошла на поправку. Это было настоящим чудом, а родившийся сын, наследник короны Шотландии, стал знаком и благословением Всевышнего моему браку и моему правлению как королеве. Наш сын наследует и английскую корону. Если, не приведи Господь, что-то случится с Гарри, именно мой сын станет следующим претендентом на трон. Екатерина и Мария не могут и мечтать о подобной чести, а я могу стать матерью короля Англии, как наша бабушка, которая управляет всем английским двором с дня восшествия отца на его престол, несмотря на его брак и вдовство. Мы проводим грандиозный рыцарский турнир, чтобы отпраздновать рождение сына, и бесспорным победителем на нем становится таинственный рыцарь, назвавшийся «дикарем». Он сражается с белым рыцарем, сьер де ла Басти, красивым уроженцем Франции, который уже бился на турнире в честь нашей с королем свадьбы. И в этот раз он порадовал толпу зрителей белоснежными доспехами и белым шарфом на копье. Когда-то Яков поспорил с ним о том, как правильно ухаживать за ногами боевого коня, проиграл спор и выдал рыцарю бочонок вина для обмывания конских копыт. Главным поединком турнира стал бой между «дикарем» и белым рыцарем, во время которого было сломано много копий и раздалось столько восторженных криков, когда победу одержал «дикарь». А когда победитель сорвал шлем и оказалось, что героем, одержавшим на этом турнире верх над всеми противниками, был мой муж, я не стала сдерживать восторгов. Король доволен собой, мной и нашим сыном, которого он назвал Яковом, принцем Шотландии и островов, и герцогом Ротсей. Значит, Александру, сыну Мэрион Бойд, придется отступить в тень, как и положено незаконнорожденным, и довольствоваться архиепископством. Теперь, когда наш брак получил явное благословение Всевышнего, все должно быть прекрасно. Только вот мой муж сомневается в благих намерениях моего отца. Шотландские разбойники грабят приграничные крестьянские земли, крадут скот и иногда грабят путешественников, и отец выражает праведный гнев по поводу такого нарушения договора о мире. Яков отвечает ему жалобами на несправедливое обращение с шотландскими торговыми судами, и переписка преисполняется взаимными претензиями. Отец рассчитывал на то, что заключение моего брака положит начало нерушимому миру между Англией и Шотландией, но я не понимаю, как именно я должна это осуществить. Яков – не мальчик, чтобы поддаваться влиянию более опытного и старшего короля, как, по рассказам Марии, произошло с Гарри и Филиппом Кастильским. Яков – взрослый, зрелый мужчина и не собирается подчинять свою волю воле моего отца. Ему даже в голову не придет спрашивать у меня совета, а в тех случаях, когда я, принцесса Англии, решаюсь высказать свое мнение, – он просто не обращает на него внимания. А когда я, со всем присущим моему положению достоинством, замечаю, что я, как королева Шотландии и мать следующего короля Шотландии, имею собственное мнение по этому и другим вопросам и рассчитываю на то, чтобы с ним считались, то он просто кланяется и говорит: – Боже, храни королеву Шотландии! Дворец Холирудхаус, Эдинбург, Рождество 1507 К Рождеству я снова беременна, и только торжество от этого факта позволяет мне сохранить достойное Богородицы спокойствие, когда приходит известие о том, что моя сестра Мария теперь официально обручена с Карлом Кастильским. Выкуп за нее должен составить 250 000 золотых крон, а дед жениха, император, намерен подарить ей рубин такой величины, что о нем уже успели сложить отдельные поэмы. Церемония обручения прошла в присутствии доверенного лица, и она произнесла речь на идеальном французском и приняла титул принцессы Кастильской. Она решает написать мне сама, торжествуя и гордясь своим триумфом, причем письмо ее настолько дурно написано, с такими ошибками, что у меня уходит не менее часа, чтобы прочитать его. «Я выйду замуж, когда принцу исполнится четырнадцать, то есть через семь лет, и я вовсе не возражаю против ожидания, хоть это и долго. Но все это время я буду дома, учить испанский язык. Он очень сложный язык, но Екатерина говорит, что будет меня учить ему. Думаю, я буду платить ей за уроки, потому что она живет очень скромно. Ее родители по-прежнему не дают ей денег, и мы не выплачиваем ее вдовьей доли, пока ее отец не выплатит весь выкуп за невесту. Только мне не разрешается с ней часто видеться или делать ей какие-либо подарки. У меня будет грандиозное венчание, но до тех пор я буду оставаться дома. А титул у меня будет сразу, он у меня уже есть! Я – принцесса Кастильская, и на всех моих вещах уже вышивают мою эмблему и венец. Теперь я везде буду старшинствовать над бабушкой и Екатериной, можешь себе представить, как бабушке это понравится! Она уже провела со мной торжественную беседу об опасности гордыни и велела мне брать пример со вдовствующей принцессы Екатерины, которая ежедневно смиряется до уничижения. Приезжай, я покажу тебе рубин! Это самый большой камень из тех, что я видела за всю свою жизнь! С ним на шее можно утопиться! С любовью, Мария». Едва ли ей стоило так утруждать себя, чтобы похвастаться своим триумфом над сестрой и новоприобретенным богатством, но я не позволяю этой мысли себя огорчить. Я утешаюсь тем, что я – королева и несколько лет мое положение будет выше, чем у нее, но сохранять спокойствие становится все труднее, особенно когда она присылает мне поэму, посвященную своему рубину, и портрет отца и Гарри, наблюдающих ее триумф, где она стоит на помосте под золотым балдахином. Английский посол сказал Якову, что на помолвке все ели с золотых тарелок. Золотая тарелка для Марии! Какая нелепость! Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1508 Мне кажется, что этот замок мне всегда приносит несчастье. Там я впервые поссорилась с мужем, и хотя мне удалось очистить его от королевских бастардов, я часто вспоминаю о детях, для которых этот замок был домом, и о живущем здесь алхимике. Мне кажется, что каждый раз, когда я прохожу под тяжелой пропускной решеткой за воротами и иду по наклонному двору, мне их не хватает. Именно здесь происходит самое худшее из того, что могло произойти. Мой сын, Яков, принц Шотландии и островов, герцог Ротсей, умирает во сне, в своей королевской колыбели. Никто не знает, почему это произошло и можно ли было его спасти. Я больше не мать будущего короля Шотландии. Моя утроба полна в ожидании следующего ребенка, но колыбель пуста. Мне кажется, слезы никогда не иссякнут. Когда ко мне подходит муж, я вспоминаю о разговоре между отцом и матерью, когда умер Артур, и тоже ожидаю, что он будет меня утешать. – Я так несчастна, – всхлипываю я, поднимая к нему заплаканное лицо. – Почему умер он, а не я? – Вон, – бросает он фрейлинам, и они исчезают, как дымка на ветру. – Я должен просить тебя быть сильной. Ты должна кое-что узнать. – Он хмурится, как когда он слушает объяснения устройства какого-то механизма, словно перед ним не жена, которую надо утешать дарами, а какая-то загадка, решение которой он обдумывает. – Что? – У меня сбивается дыхание. – Ты не думаешь, что на тебя может быть наложено проклятье? Я сажусь в кровати и молча смотрю на него вместо ответа. – У твоего отца было три сына, и двое из них уже мертвы. У твоего брата не было детей, хоть он умер в возрасте шестнадцати лет. Ты почти три года была бесплодна, и теперь наш сын умер. Поэтому я и задаю тебе этот вопрос. Я рыдаю во весь голос и колочу подушку от горя и обиды. Как это похоже на него, так схоже с его интересом к тому, почему портятся зубы во рту у попрошайки. Его интересует и очаровывает все, даже отвратительное. Откуда я знаю, почему зараза забрала Артура, но пощадила Екатерину! Откуда мне знать? Я даже не вспоминаю об Эдмунде, моем брате, который умер еще до того, как меня отняли от груди. Я не знаю, почему у Артура и Екатерины не было детей, и мне не нравится размышлять о том, что она имела в виду под своим «увы, нам этого было не дано», и не собираюсь это обсуждать теперь, когда я – Мученица и Страдалица. Меня должны все утешать и отвлекать, а не входить в комнату со странными вопросами, задаваемыми холодным тоном. – Потому что сам принц Ричард мне говорил, что Тюдоры прокляты. Я прижимаю руки к ушам, чтобы не слышать эту ересь. Я не могу поверить, что муж, настолько добрый, нежный и заботливый, может прийти ко мне в такой горестный час и начать говорить такие странные вещи, которые больше походили на черные заклинания его алхимика, которые были способны превратить жизнь в смерть, золото в прах, а окружающий мир – в гниль и тени. – Маргарита, мне нужно, чтобы ты ответила, – говорит он, не поднимая голоса. Он знает, что я все равно могу его слышать сквозь руки и подушку. – Вы имеете в виду Перкина Уорбека, я полагаю. – Я медленно поднимаю к нему лицо. – Мы все знаем, что это было не настоящее имя, – отмахивается он, как от общеизвестной истины. – Всем известно, что этим именем его назвал твой отец. Этот человек был принцем Ричардом, твоим дядей, одним из двух принцев, мальчиков, которых Ричард III заточил в лондонский Тауэр. И которых, по словам твоего отца, никто больше никогда не видел. Я об этом знаю. Ричард приезжал сюда, ко мне, перед тем как мы напали на Англию. Он был мне близким другом, мы жили вместе, как братья. Я отдал ему в жены свою кузину, твою фрейлину Екатерину Хантли. Я пошел на войну плечо к плечу с ним. И он сказал мне, что тот, кто попытался убить его и его брата Эдварда, будет проклят. – Откуда вы знаете, что он на самом деле был принцем? – Я больше не знаю, как мне на это отвечать. – Этого не знает никто. Бабушка никому не позволяет говорить на эту тему. Это считается изменой. А Екатерина Хантли никогда не говорит о своем муже. – Я знаю, что он был принцем. Он сам мне об этом сказал. – Но вы все равно не должны мне об этом говорить! – кричу я. – Не должен, – соглашается он. – Только я должен знать. Ричард сказал, что на голову того, кто убил его брата, молодого короля, падет проклятье. Ведьма, которая накладывала это проклятье, мать твоей матери, белая ведьма, Елизавета Вудвилл, поклялась, что убийца юного короля потеряет собственного сына и его сыновей, и это будет продолжаться снова и снова, пока его род не окончится бесплодной дочерью. Я кладу руку на гордо возвышающийся живот. – Я не бесплодна! Я беременна! – Мы только что потеряли сына, – коротко и сухо говорит он. – Поэтому я вынужден спросить. Как ты думаешь, могли мы потерять нашего ребенка из-за вашего проклятья? – Нет! – в ярости шиплю я. – Мы потеряли его, потому что эта Богом забытая страна грязна и холодна, половина рожденных здесь детей гибнет, потому что не может дышать в задымленных комнатах, и их нельзя выносить на улицу, потому что там жуткий холод! Во всем виновата грязь и бестолковые повитухи, ваши больные кормилицы с дурным молоком. При чем тут проклятье! Он кивает, словно услышал что-то интересное. – Но другие мои дети выжили, – замечает он. – Здесь, в этой грязной стране с бестолковыми повитухами и больными кормилицами с дурным молоком. – Но не все же! И вообще, я не бесплодна! Я беременна! Он снова кивает, словно я упомянула какую-то дельную мысль, которую стоит записать на будущее и потом обсудить с алхимиком. – Так и есть. И я желаю тебе крепкого здравия. Постарайся так не убиваться о том ребенке, которого ты потеряла, потому что этим ты делаешь хуже тому, которого сейчас носишь. Наш мальчик на небесах. Мы должны верить в то, что он невинен. Он умер крещеным. Половина крови в нем была твоей, от предков детоубийц, а вторая – моя, отцеубийцы, так что мы друг друга стоим. Но поскольку он был крещен и очищен от греха, мы будем молиться о том, чтобы он оказался в раю. – Жаль, что я не в раю, вместе с ним! – кричу я. – Ты действительно на это рассчитываешь, при всех грехах вашей семьи? – говорит он и уходит. Так просто. Даже не поклонившись. «Дорогая Екатерина, Я потеряла сына, и муж стал со мной таким жестоким! Он говорит мне страшные, невозможные слова. Я утешаюсь лишь тем, что я снова беременна, и надеюсь, что у меня снова родится мальчик. Мария рассказала, что ты сейчас живешь очень стесненно и что пока ничего неизвестно о вашей с братом свадьбе. Мне так жаль! Теперь я сама оказалась так низко, как никогда не думала упасть, и понимаю тебя гораздо лучше. Я понимаю, как тебе тяжело, и думаю о тебе непрестанно. Кто бы мог подумать, что с нами может произойти что-то подобное? С нами, рожденными, чтобы быть приближенными к Богу? Как думаешь, есть ли для этого причины? Ведь никаких проклятий же не бывает, правда? Я буду молиться о тебе. Королева Маргарита». Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1508 Яков едет со мной из Стерлинга в Холирудхаус. Верхушки холмов уже покрыты белыми снежными шапками, а на реках, вдоль которых мы едем, уже встал первый лед. Я сижу верхом на новом, спокойном коне, который бережно несет меня и мой округлившийся живот. Мы больше не говорим о ребенке, которого потеряли, надеясь на того, который должен появиться этим летом. Как только мы добираемся до Эдинбурга, Яков уезжает в порт Лит, где он занимается строительством кораблей и испытанием пушек. Он хочет построить еще один крупный порт, в стороне от отмели. Я говорю ему, что не понимаю, зачем ему нужно столько кораблей. Мой отец тоже правит страной, окруженной морями, но у него нет флота. В ответ Яков улыбается и трогает меня за щеку, будто я была недалеким парусным мастером на одной из его верфей, и говорит, что его внезапно посетила идея стать повелителем водных просторов, и как мне понравится идея стать королевой над океанами? Поэтому, когда к нам прибывает посланец отца, его нет при дворе. Это осторожный, внимательный придворный по имени Томас Уолси, который объявляет целью своего визита желание встретиться с Яковом и обсудить его усилия по сохранению мира с Англией, что ставит меня в неловкое положение, когда я вынуждена объяснять отсутствие короля тем, что он уехал на испытание новых, более мощных пушек и руководства строительством боевых кораблей. Этому Уолси сложно отказать, потому что шотландцы нарушили свои обязательства по мирному договору и он прибыл к нам с заданием проследить за тем, чтобы король Яков не забывал о своих обязательствах. Я снова обеспокоена, и в этом снова виноваты бастарды короля. Джеймс Гамильтон, получивший титул графа Арран на нашей свадьбе, отвез двоих детей к Эразму в Италию и на обратном пути поехал через Англию без охранного свидетельства, из-за чего его схватили и арестовали. Это стало очередным свидетельством вреда от неслыханного внимания Якова к своим незаконнорожденным отпрыскам, и на этот раз у нас возникли серьезные неприятности. Возможно, я понимаю не все тонкости заключенного между нашими королевствами мирного соглашения, хотя у меня находится множество советчиков, желающих мне это объяснить, но даже я понимаю, что говорит о нем Томас Уолси, пока мы ожидаем возвращения короля из Лита. Он рассказывает, что Франция пытается убедить моего мужа возобновить прежнее соглашение, а мой отец призывает к соблюдению мирного договора. Якову не следует объединяться с Францией, и ему не нужны пушки и флот. Томас Уолси должен объяснить это моему мужу, поэтому я не медля отправляю за ним гонца с призывом как можно скорее вернуться домой. Уолси безостановочно проводит со мной беседы в надежде, что я смогу убедить короля отвернуться от союза с Францией и подтвердить мирные намерения по отношению к Англии. Однако Яков не торопится отвечать и возвращаться, и когда он все-таки приезжает и мне удается коротко переговорить с ним наедине, он касается моей щеки и спрашивает: – Каков мой девиз? И каким будет девиз нашего сына? – «В свою защиту», – хмуро произношу я. – Именно, – говорит он. – Я проживаю свою жизнь, заключаю союзы и ежедневно тружусь на благо и для защиты моего королевства. И никто, даже ты, моя несравненная принцесса, не заставит меня создать угрозу Шотландии, оскорбив французов. – Но французы бесполезны для нас, – не унимаюсь я. – Единственный союзник, который нам действительно нужен, – это Англия. – Уверен, что ты, моя венценосная жена, в этом полностью права. И если Англия на самом деле станет более дружелюбным и полезным соседом, чем сейчас, то наш союз с ней укрепится и продлится на века. – Надеюсь, вы не забудете о том, что перед тем, как стать королевой Шотландии, я родилась английской принцессой. Он легонько шлепает меня по низу спины, словно я – одна из его шлюх. – Я никогда не забываю о вашем положении, – с улыбкой отвечает он. – Я бы никогда не посмел этого сделать. – Так что вы скажете Томасу Уолси? – Я обязательно встречусь с ним и проведу долгую беседу, – обещает он. – А в завершение этой беседы я скажу ему то, что и собирался: я намерен соблюдать мир с Англией и дружбу с Францией, отныне и вовеки. Почему я должен жертвовать одними добрососедскими отношениями в пользу других? Особенно если оба соседа в равной степени недружелюбны? И оба стремятся меня поглотить? И единственной причиной их внимания ко мне может быть только желание насолить друг другу. Уолси принес мне письмо от Екатерины, и пока они с мужем спорили, я читала его в одиночестве в собственной комнате. Екатерина пишет с сочувствием, выражая сожаление обо всех женщинах, когда-либо терявших детей, особенно первенцев. Она призывает меня отдыхать и упокоиться в вере, что Господь еще даст мне сына и наследника. «Не вижу никакой причины, по которой ты не можешь иметь детей и не быть счастливой, – пишет она. – И ничего дурного о Тюдорах я не знаю». Я принимаю ее письмо как выражение доброты и сестринской поддержки. К тому же у меня нет ни малейшего желания и дальше размышлять о проклятьях и смерти, связанной с родами. О своей же собственной ситуации она замечает походя, в самом конце, словно она совершенно незначительна. «Что касается меня, то у меня не все в порядке. Отец отказывается высылать остаток моего приданого до тех пор, пока я не выйду замуж за принца, а твой отец не будет выплачивать мне вдовьего наследства, пока не получит всего приданого. Я стала пешкой в игре двух королей, поэтому сейчас у меня почти нет денег, скудное окружение, потому что несмотря на то, что я живу при дворе, я не пользуюсь королевской благосклонностью. Часто на меня просто не обращают внимания. С твоим братом мы видимся так редко, я уже не уверена, что он помнит о нашей помолвке, и опасаюсь, что его могут настраивать против меня. С твоей сестрой, Марией, я встречаюсь, только когда твой отец желает произвести хорошее впечатление на моего посла. Она хорошеет день ото дня, а как она мила – не передать словами! Она – мой единственный друг при дворе. Я начала учить ее испанскому, но ей не разрешают часто ко мне приходить. Так и живу я в Лондоне, в нищете, не вдова и не невеста. Как ты думаешь, не могла бы ты замолвить за меня слово перед бабушкой, чтобы двор хотя бы заплатил моим слугам? Может быть, она позволит мне пользоваться королевским гардеробом? Без надлежащей одежды я не могу появляться за столом, и мне приходится ложиться в кровать голодной, если на кухне забывают прислать что-нибудь в мои комнаты. Ты не поможешь мне? Я не знаю, что мне делать, а мужчины, которые должны были бы заботиться обо мне, используют меня в своих играх». Дворец Холирудхаус, Эдинбург, июль 1508 Я отправляюсь в темные душные комнаты своего уединения, ожидая, что мне придется провести там долгие недели в изоляции и молчании. Я даю себе слово не вспоминать о том, что сказал мне муж о проклятье, и не принимать высказанные им обвинения, потому что они смешны и сам он смешон. Все знают, что это тиран Ричард III убил принцев в Тауэре, чтобы заполучить трон своего племянника. И все знают, что мой отец пришел и спас Англию от этого монстра. И за этот подвиг мы, Тюдоры, получили благословение, ни о каких проклятиях и речи быть не может. Исход битвы при Босворте доказывает, что Всевышний благоволит к Тюдорам. Моя мать вышла за Тюдора, хоть и была из рода Плантагенетов, и красная роза, заключенная в белую, стала символом Тюдоров, Господь послал им Артура и меня. Даже это является доказательством, самым простым и явным: мы – семья, благословенная Господом, не замаранная грехом и свободная от проклятий. Этого доказательства должно быть достаточно любому, во всяком случае, достаточно мне, воспитанной бабушкой в страхе перед любым грехом и ересью. Уж она-то точно знает, что Тюдоры – избранные самим Всевышним короли Англии и что только его благой волей я была поставлена королевой, и что я – ее любимица, как и любимица в глазах Господа. Меня утешали мысли о Екатерине, которая растеряла всю свою заносчивость и превратилась в простую принцессу, умоляющую о возможности выйти замуж и стать членом нашей семьи и уверяющую меня в том, что этой семье ничего не угрожает. Сейчас она низложена до одинокого нищенского существования в комнатах, выделенных специально для придворных приживал, в то время как я занимаю лучшие комнаты лучшего дворца столицы моего королевства, и когда я вспоминаю об этом, мое сердце наполняется добротой и нежностью по отношению к ней. Преисполнившись сострадания, я пишу ей ответ: «Дорогая сестра. Конечно же, я напишу бабушке и отцу и постараюсь сделать для тебя все, что возможно. Кто бы мог подумать, что после такого величественного появления в Англии, как же меня очаровали твои золотые кружева, ты стала жить так стесненно? Мне очень тебя жаль, и я помолюсь о твоем безопасном возвращении в Испанию, если ты не сможешь устроить свою судьбу в Англии. Твоя сестра, Маргарита, королева Шотландии». К началу родов в мои комнаты приносят дарохранительницу, и мой исповедник вместе с благочестивыми монахинями из аббатства Холируд молятся обо мне денно и нощно. Я ничего не боюсь, если не считать того, что мне недавно сказал муж. Ну разумеется, человек, который носит вериги и власяницы в надежде замолить страшный грех, убийство собственного отца, помазанного короля, будет везде видеть заговоры и проклятья. В самом деле, ему следует как можно скорее отправляться в Иерусалим, иначе как еще, если не крестовым походом, он может вернуть себе благосклонность небес? Потому что его грехи – не ровня ошибкам простых смертных, которые можно замолить простыми молитвами и поклонами обыкновенного священника. И он не был благословлен на правление с самого рождения, как я. Я не боюсь этих родов, и они проходят легко. Я крайне разочарована, поскольку ребенок оказывается девочкой, но я решаю назвать ее Маргаритой и просить бабушку стать ее крестной и приехать на ее крещение. Девочку тихонько передают кормилице и прикладывают к груди, но она не берет грудь, и я замечаю, как кормилица обменивается обеспокоенными взглядами с одной из нянек, однако мне они не говорят ни слова. Я позволяю повитухам омыть себя и наложить повязки со мхом и лечебными травами. Как только эта процедура заканчивается, я засыпаю. Когда я просыпаюсь, мне говорят, что девочка уже мертва. На этот раз муж находит для меня ласковые слова. Он приходит в мои комнаты, где я скрываюсь в уединении и куда не должна ступать нога мужчины – даже мой духовник молился за меня из-за ширмы. Яков входит тихо и взмахом руки отсылает женщин прочь, не обращая внимания на их порицание и упреки. Он берет меня за руку, несмотря на то, что по мне еще не был отслужен очищающий молебен и я еще не чиста. Я не плачу и нахожу странным то, что он ничего не говорит о моем молчании. Почему-то мне не хочется плакать, я хочу только спать. Уснуть и больше не просыпаться. – Моя бедная возлюбленная, – говорит он. – Прости меня. – Слова с трудом формируются у меня на языке, но я должна перед ним извиниться. Должно быть, со мной действительно что-то не так, раз двое моих детей умерли так скоро после рождения. А теперь Екатерина и Мария узнают о моем несчастье и Екатерина наверняка подумает, что со мной не все в порядке, что с нами, Тюдорами, не все в порядке, и что «Увы, этого было не дано» относится ко всем нам. Мария слишком молода и глупа, чтобы осознать, что потеря ребенка – самое страшное несчастье, которое может произойти с королевой. Но Екатерина быстро начнет сравнивать меня со своей плодовитой матерью и символом своего рода – гранатом и станет еще усерднее хлопотать о своем замужестве с Гарри. – Это всего лишь неудачное стечение обстоятельств, – говорит Яков, словно бы не слышал ни о каком проклятье и это не он говорил мне о нем. – Главное, что мы знаем, что мы можем зачать ребенка, и ты вынашиваешь их и рожаешь в срок. А это – самое сложное, поверь мне, дорогая. Следующий наш ребенок будет жить, я в этом уверен. – Мальчик, – тихо произношу я. – Я буду об этом молиться, – говорит он. – Я отправлюсь в паломничество. А ты отдыхай и набирайся сил, а когда мы состаримся в окружении наших праправнуков, то станем молиться о душах тех детей, которых мы потеряли. И мы будем помнить о них только в молитвах, а эту боль от их утраты мы оставим позади, в далеком прошлом. Все будет хорошо, Маргарита. – Но как же проклятье, вы же сами говорили… – Я говорил, побуждаемый гневом, горем и страхом, – нетерпеливо отмахивается он. – И был не прав, нельзя было так с тобой говорить. Ты слишком юна, к тому же тебя воспитали с мыслью о том, что ты выше всякого греха. Жизнь покажет тебе, что ты не права, и тебе совершенно ни к чему, чтобы это делал за нее твой собственный муж. И я был бы плохим мужем, если бы поторопил эти события. – Не надо считать меня глупой, потому что это не так, – с достоинством говорю я. – И это хорошо, потому что я определенно глупец, – говорит он, склоняя голову. Я думаю, что надо будет написать Марии, моей сестре, которая сейчас помолвлена с наследником величайшего из королевств крещеного мира, и предупредить ее о коварстве гордыни. Оказывается, можно выйти замуж за могущественного короля, но оказаться не способной подарить ему наследника. В каждом письме из Англии теперь говорится, что она становится все красивее и красивее, но это не значит, что она окажется плодовитой и сможет вырастить сильного и достойного наследника. По-моему, она должна знать, что вполне может стать моей товаркой по несчастью и что ей не стоит думать, что ей удастся пройти этот путь без потерь. Я собираюсь рассказать ей, что Тюдоры не так уж могущественны и благословенны и что, возможно, ее не ожидает такая уж великая судьба, как ей твердят другие, и что ей не стоит надеяться на то, что ее минует горькая чаша только потому, что она всегда была всеобщей любимицей и самым красивым ребенком в семье. Но внезапно меня что-то останавливает. Мне очень странно осознавать, что передо мной лежит бумага и чернила, но я не хочу ее предостерегать. Мне не хочется очернять ее мечты о будущем. Разумеется, меня раздражают мысли о том, как она танцует в Ричмондском дворце и красуется в Гринвиче, превратившись в законодательницу мод при богатом дворе, но я не хочу становиться тем человеком, который скажет ей о том, что наша семья на самом деле не так безукоризненна, как мы себе представляли. Возможно, нам не всегда будет везти и на истории нашего имени могут быть темные пятна, возможно, нам придется заплатить за смерть Эдварда Плантагенета, 17-го графа Уорика, за повешенье мальчика, которого мы назвали Перкин Уорбек, кем бы он там ни был. Безо всякого сомнения, мы больше всего выиграли от исчезновения двух принцев Плантагенетов из заточения в Тауэре. Даже если мы к этому непричастны, нам это было выгоднее всего. Поэтому вместо задуманного я пишу бабушке, чтобы поделиться с ней своим разочарованием и горем, и спрашиваю ее, есть ли хоть малейшая причина, по которой Господь отвернулся бы от меня и отказал мне в сыне. Почему принцесса рода Тюдоров не может родить и вырастить мальчика? Я не говорю ни слова о грехе, лежащем на нашей фамилии, и о бедности, в которой живет Екатерина, потому что не вижу причин, по которым она могла бы прислушаться к моим ходатайствам. Я только лишь спрашиваю, знает ли она, почему наш род может оказаться не способным произвести наследника. Мне очень интересно, что она мне ответит. И будет ли этот ответ правдой. Замок Стерлинг, Шотландия, Пасха 1509 На Пасху мы приезжаем в Стерлинг. Стоит жуткий холод, кони скользят сквозь заснеженные пути, повозки с багажом вязнут и задерживаются в дороге, поэтому поначалу у меня на стенах нет шпалер, а вокруг кровати – балдахина. Мне приходится спать на суровом постельном белье, совершенно без украшений. Мой муж смеется и говорит, что меня избаловал мягкий английский климат, но мне все равно трудно свыкнуться с тем, что в это время года может быть так темно и холодно. Я истосковалась по зеленой весенней траве и по утренней птичьей трели, под которую так приятно просыпаться. Я заявляю, что не встану с кровати, пока за окном не станет светлее, и если рассветет только к полудню, то так тому и быть. Яков клянется, что не только не станет мне мешать, но и сам, собственноручно, принесет поленьев в мой очаг и согреет мне эля на завтрак. Он весел и добр ко мне, и я снова беременна, на этот раз окутанная надеждой и уверенностью, что сейчас мне повезет. Я уже достаточно страдала. Когда однажды он входит в мои комнаты с бумагами, мне думается, что он снова пришел, чтобы мне почитать, и только надеюсь, что на этот раз это не поэзия на шотландском языке. Теперь я понимаю гаэльский, но поэзия на этом языке обычно очень пространна. Однако на этот раз Яков не усаживается в свое любимое кресло, а подходит и садится на мою кровать. Я замечаю, что его лицо мрачно, когда он отыскивает взглядом леди Элизабет Верни, мою старшую фрейлину, и жестом велит ей остаться с нами. В то же мгновение я понимаю, что из Англии пришли дурные вести. – Бабушка? – спрашиваю я. – Нет, – отвечает он. – Тебе придется быть очень сильной и храброй, дорогая. Умер твой отец, упокой Господь его душу. – Отец мертв? Он кивает. – Значит, Гарри стал королем? – Я не верю собственным ушам. – Он станет королем Генрихом VIII. – Это невозможно. В ответ он лишь саркастично улыбается. – А я-то боялся, что ты будешь горевать. – Мне жаль, я сокрушена, – уверяю я его, по-прежнему ничего не чувствуя. – Какая неожиданность, хоть он и неважно себя чувствовал. – Эта смерть многое изменит в стране, – говорит Яков. – Твой брат никому не известен, и никто не знает, что от него ожидать. Твой отец ничему его не научил и не успел передать власть. – Потому что на его месте должен был быть Артур. – Это место принадлежало ему уже много лет. Теперь я чувствую, как мои глаза наполняются слезами. – Теперь я сирота, – жалобно произношу я. Он садится поближе ко мне и обнимает меня. – Теперь твоя семья здесь, – говорит он. – И если Гарри будет соблюдать мир, как и должен, то, возможно, ты навестишь его после его коронации. – Да, мне бы этого хотелось, – соглашаюсь я. – Если он сохранит мир. Как думаешь, что он станет делать? По договору о вечном мире он должен уважать наши границы и наш суверенитет. С твоим отцом мы ссорились из-за набегов и пиратских захватов, и он пытался запретить мне поддерживать дружеские отношения с Францией. Как думаешь, Гарри можно убедить поддерживать мир и соблюдать общие интересы? Будет ли он более надежным и добрым соседом, чем твой отец? У тебя есть на него какое-либо влияние? – О, я уверена, что смогу на него повлиять. И точно смогу все объяснить. Я могу даже отправиться в Лондон, чтобы сделать это лично. – После того как родишь нам крепкого мальчика. Тогда станешь нашим послом. А пока вы оба не окрепнете в достаточной мере – никаких путешествий. – Ну хорошо. – Я представляю, как здорово будет вернуться в Англию, когда мой младший брат стал ее королем, а бабушкино положение будет сокращено до «леди бабушки правящего короля», а Мария останется простой принцессой, тогда как я буду королевой, у которой растет маленький принц, залог мира и добрососедства между двумя королевствами. Да у меня будет целый караван повозок с одним багажом! Они все увидят, какие драгоценности подарил мне Яков, и восхитятся моими нарядами. – И у тебя есть своя часть наследства, – тем временем замечает муж. – Правда? – Да. Точно не знаю, сколько именно тебе причитается, но король умер исключительно богатым человеком. – А это наследство все причитается мне? Или мне нужно отдать его вам? Он склоняет голову. – Оставляй все наследство себе, моя маленькая женушка. Оно будет полностью твоим. Я снова чувствую, как слезы подступают к глазам. – Это станет утешением. В моем горе. В моем очень большом горе. – Да, ты не поверишь, каким был первый королевский приказ, – сказал Яков, мягко вытирая слезы с моих щек. – Он велел казнить прежних советников отца, которые назначили слишком большие налоги. – Неужели? – Меня совершенно не интересовали налоги. – А вторым стало объявление о его браке со вдовствующей принцессой. Он все-таки женится на Екатерине Арагонской. Она прожила у него на пороге почти семь лет, и теперь они поженятся в ближайшие дни. Скорее всего, они уже женаты. Дороги сейчас настолько плохи, что письмо могло идти несколько дней. Я чувствую, как меня охватывает ужас. – Нет, не может быть. Не на ней. Должно быть, вы что-то перепутали. Позвольте мне самой прочитать письмо. Он протягивает мне письмо. Это официальное оповещение, присланное нам через герольда. Там просто говорится о том, что мой отец скончался и следующим королем называется Гарри. Я смотрю на его титул и по-прежнему не верю своим глазам. Затем следует оповещение о браке Гарри со вдовствующей принцессой: черным по белому красивым почерком с завитушками. В конце свитка стоит печать: никаких сомнений быть не может. – Она станет королевой Англии, – говорю я и тут же чувствую, как пропадает мое сочувствие к ней за все эти годы, прожитые в одиночестве, в нищете и пренебрежении. Я даже не могу вспомнить о жалости, которую испытывала к своей бедной вдовствующей сестре. Напротив, теперь мне кажется, что она разыграла какую-то чудовищную хитроумную игру, которая теперь дала свой результат. Она рискнула своим здоровьем и безопасностью и выиграла. Она поставила на то, что переживет моего отца, и выиграла. Она победила его тем, что его пережила. Она практически ждала его смерти, жаждала ее. – Эта самозванка победила. В моем голосе столько презрения, что Яков разражается смехом. – А я думал, она тебе нравится. – Нравится! – говорю я, но тут же уступаю волне жгучей ревности. – Нравилась. То есть я как-то люблю ее гораздо больше, когда она нищая и несчастная, а не когда она вознеслась выше меня. – Ну почему? Она долго ждала своей награды, она ее заслужила. Говорят, что под конец она буквально голодала. – Вы не понимаете. Она подвела Артура, и я думала, что отец накажет ее, не позволив ни выйти замуж за Гарри, ни отпустив назад в Испанию. Екатерина намного старше Гарри. Они совершенно не подходят друг другу. – Разница всего лишь пять лет. – Но она вдова его брата! – У них есть разрешение на брак от папы. – Она не… – Мои руки сжались в кулаки, у меня не получалось ему объяснить. – Вы ее не знаете. Она амбициозна, и все это время она стремилась к короне, ей не нужен Гарри. Бабушка не… Я не… Она горда. Она просто не годится на эту роль. Она никогда не сможет занять место матери! Он мягко берет меня за руки. – Гарри придется занять место твоего отца, а ей – занять место твоей матери. Конечно, не то место, которое она занимает в твоем сердце, только то, что на троне. У Англии должен быть король и королева, и это будут Гарри и Екатерина Арагонская. Пусть сохранит их Господь. – Аминь. – У меня не получилось произнести это радостно или хотя бы умиротворенно. Снег все еще не сдает позиции на крутых склонах шотландских холмов, и с востока дуют ледяные ветра. Я размышляю о брате и его жене, о его первой весне, которую он встречает как король, купаясь в роскоши и величии титулов, доставшихся им обоим по трагической случайности: король и королева, обретшие свои венцы после смерти своих бенефициариев. Я думаю о Екатерине, говорившей, что таковой была ее судьба, и терпеливо ожидавшей ее исполнения, невзирая на время и обстоятельства. Вспоминаю, как она говорила, что переживет отца, и как ее слова нашли свое трагическое исполнение. Думаю о том, что во всем этом нет любви, только тщеславие и амбиции. Гарри присвоил жену собственного брата, Екатерина – наследника английской короны. Мне они оба кажутся подлецами, потому что нет никакого достоинства в том, что неоперившийся юнец занимает место своего умершего брата, а вдова отказывается от траура. Спустя некоторое время к нам сквозь метели и бездорожье добирается еще один гонец, на этот раз с известием о смерти бабушки. Говорят, что она переела на пиршестве, посвященном коронации Гарри, пытаясь утешить свое горе жареным молодым лебедем, но мне думается, что ей просто стало незачем жить. Она возвела внука на трон и убедилась в том, что великий замысел Тюдоров, и тайный и явный, воплотился в жизнь: теперь мы навеки оставим корону за собой. Я изо всех сил пытаюсь пробудить у себя грусть от утраты бабушки, которая была со мной так строга, но мой разум продолжает возвращать меня к мысли о том, что теперь, когда ее нет, Екатерина станет единовластной хозяйкой двора и некому будет ее приструнить. Никому, даже моей матери, не дозволялось пользоваться покоями королевы, потому что они всегда принадлежали бабушке. Но Екатерине удалось даже больше, чем моей матери: она станет королевой, над которой не будет нависать тень матери короля, совершенно свободной делать все, что ей заблагорассудится. Разумеется, Гарри не будет знать, как указать ей ее место, и она будет вести себя так, будто она королева по полному праву, как ее не похожая на женщину мать, Изабелла Кастильская. Она будет праздновать победу, одним махом взлетев из нищеты к статусу королевы за счет каприза Гарри. Она будет считать себя полной победительницей и любимицей самого Господа Бога. Ее мать называла себя «conquistadora», и Екатерина воспитана так, чтобы идти к цели по головам. Я пишу письмо Марии: «Уверена, что коронация и венчание будут великолепные, и ты наверняка получишь от них огромное удовольствие, но ты должна быть хорошей сестрой Екатерине и напоминать ее быть благодарной Гарри за то, что он вознес ее от нищеты к величию. Наш брат был настолько щедр, что признал их помолвку, хотя и не был обязан это делать. Предостереги ее от греха гордыни, который грозит ей в этом новом положении. Конечно же, я радуюсь за ее головокружительный взлет, но мы не были бы хорошими сестрами, если бы не предупредили ее об угрозе греха гордыни и честолюбия и соперничества с нами, урожденными Тюдорами». Дворец Холирудхаус, Эдинбуг, осень 1509 Послы Якова при дворе Гарри докладывают, как я и опасалась, что молодая пара купается в роскоши, тратя состояние на одежду, празднества, турниры и музыкантов. Каждый вечер во дворце проходят балы, и король сам сочиняет песни для собственных певчих и слова к ним. Беременность проходит непросто, и тошнота, которой я страдаю в силу своего положения, лишь ухудшается от новостей о том, что Екатерина танцует в золотой парче и что занавеси на ее ложе, откуда она наблюдает за турнирами, вышиты золотыми буквами «Е» и «Г», и гранат, ее символ, вырезан на всех каменных орнаментах, украшающих дворец. У нее есть свой кораблик с шелковыми занавесками в каютах, роскошные лошади, богатый гардероб и неутолимая страсть к покупке драгоценностей. Я с такой жадностью спрашиваю о новостях о самом экстравагантном и красивом дворе в Европе, что все думают, я наслаждаюсь известиями о счастье своего брата. В ответ на подобные вопросы я слабо улыбаюсь и говорю: «Да, так оно и есть». Мало мне этих переживаний, так до меня стали доходить еще и новости о богатстве и свободе моей сестры Марии, что становится для меня еще более сильным ударом. И некому будет указать ей на ее ошибки и направить ее на верный путь, потому что Екатерина никогда не станет этим заниматься, а Гарри просто станет осыпать ее украшениями и нарядами, чтобы показать ее в лучшем свете. Все вокруг говорят, что она самая красивая принцесса во всей Европе. Гарри будет использовать ее как витрину для демонстрации драгоценностей своей короны, закажет лучшим художникам ее портреты и разошлет по всему крещеному миру, чтобы похвастаться ее красотой. Могу себе представить, какие ставки уже делаются на шансы ее брака с Карлом Кастильским и на возможность появления другого, более подходящего кандидата. Кажется, я не вынесу еще одного объявления о помолвке. Как не вынесу еще одного письма от Марии с хвастливыми описаниями подарков, которые ей преподнесли от имени жениха. Этот ее рубин! И ведь ее не заставят вернуть его в случае перемены планов! Екатерина решает собственноручно мне написать: это ее первое письмо с гербовой печатью. Я нахожу ее письмо крайне возмутительным: «Мы всегда были сестрами, и теперь я твоя сестра по полному праву, равно как и по положению. Мы с твоим братом оплакали уход вашего дорогого отца и доброй бабушки и сейчас очень счастливы. Мы были бы очень рады, если бы ты навестила нас следующим летом, когда подсохнут дороги. Тебе будет интересно узнать, как поживает твоя младшая сестра. Она живет с нами, при дворе, и, по-моему, с каждым днем она становится все красивее. Я так счастлива, что она помолвлена с членом моей семьи, и когда придет время, она покинет нас и отправится в дом, который некогда был моим, и я знаю, как они будут восхищаться ее светлой кожей, золотыми волосами, красотой ее чистого сердца и ангельским характером. Я делюсь с ней своим гардеробом и драгоценностями, а иногда по вечерам мы с ней танцуем. И тогда те, кто видит нас, восклицают от восторга, называя нас аллегорией «Красота и Грация». Как глупо с их стороны! Она вскоре напишет тебе сама. Я стараюсь продолжать ее обучение, но ты и сама знаешь, как она шаловлива и непослушна. Надеюсь, в скором времени вы станете тетушками и обретете королевского племянника, маленького принца. Да, я ожидаю ребенка! Я буду так счастлива подарить твоему брату сына и наследника. Как же мы благословенны! Молюсь о тебе ежедневно и знаю, что и ты постоянно думаешь обо мне, о нашей сестре Марии и о моем дорогом муже, твоем брате, короле. Я знаю, что ты, как и все мы, чувствуешь, что тяжелые, темные годы миновали и что мы должны молиться о том, чтобы поток благословений господних, проливаемых на нас, не иссякал. Будь благословенна, сестра. Екатерина». Я стискиваю зубы и пишу ей ответ. Я говорю, как счастлива за нее, что страдаю от тошноты по утрам, но, говорят, это явный признак того, что младенец будет мужеского пола, что меня поят говяжьим бульоном. Я не боюсь родов, потому что уже рожала и потому что еще весьма молода, ведь мне всего девятнадцать. Ведь детей гораздо безопаснее рожать, пока ты молод, все так говорят. А как чувствует себя Екатерина? Как проходит ее беременность? Ее первая беременность, когда ей уже двадцать три года? Она оставляет это письмо без ответа, и поначалу я посмеиваюсь над тем, что смогла уколоть ее упоминанием о возрасте и о долгих годах ожидания в положении вдовы, когда она должна была уже быть замужем за Гарри и вынашивать его ребенка. Однако, когда молчание затягивается, я нахожу это обидным и оскорбительным, думая, что она просто не снисходит до своевременного ответа мне. К тому же она сказала, что Мария должна будет мне написать, а письма так и не последовало, хоть и известно, что детей нельзя воспитывать в лени и попустительстве, ибо это не идет им на пользу. Она не должна забывать о том, что я ее сестра и королева по праву и что моя дружба должна быть оценена по достоинству и что сохранение мира между нашими королевствами – моя заслуга, а мой муж – великий король. Разумеется, она должна отвечать на мои письма незамедлительно, раз уж я взяла на себя труд ей написать. В октябре, так и не получив ни от одной из моих так называемых сестер известий, я пишу им сразу после родов, извещая их о рождении моего сына. Я понимаю, что пишу об этом как о собственном триумфе, и не могу сдержать своих чувств. Это действительно моя победа. Я подарила своему сластолюбивому мужу сына, и чего бы ни достигла Екатерина в приближающемся сроке, она будет в этом только второй. После меня. И они там, в Лондоне, должны об этом знать. Я родила мужу сына, который также наследует корону Англии, до тех пор, пока Екатерина не справится со своим долгом так, как я справилась со своим. А до этого момента это я родила наследника обоих престолов, Шотландского и Английского, это мой сын стал первым Тюдором третьего поколения королей. Мы не будем правящей династией, если у моего отца не будет внуков, наследующих ему, без сыновей нет преемственности. И это я, а не Мария и не Екатерина, положила в гербовую колыбель младенца мужского пола. Дворец Холирудхаус, Эдинбург, Рождество 1509 Мы празднуем Рождество самым грандиозным образом, который сейчас может позволить себе Шотландия, с маскарадами, балами и пирами, и Джон Дамьен, алхимик Якова, строит механизм, который может летать по комнате как птица, и люди кричат от испуга, когда это видят. Яков дарит мне золотую цепь и драгоценности для украшения прически и говорит мне, что я – лучшая королева, которую видела Шотландия. Я знаю, что красива. Платья стали мне тесноваты, и белошвейкам пришлось перенести их швы и перешнуровать корсажи, но муж говорит, что я весела и хороша собой, как и должно быть доброй жене, и что он вовсе не возражает против того, что у его жены есть что обнимать. Дворец Холирудхаус, Эдинбург, весна 1510 Мы с Яковом так счастливы, что даже возвращение двух его бастардов из Падуи не омрачает нашего покоя. Александр, которого теперь именуют архиепископом Сент-Эндрюсским, и его сводный брат Яков, граф Морей, приехали, чтобы засвидетельствовать свое почтение, и я приветствую их со сдержанной вежливостью. Я представляю им обоим законного сына их отца и говорю, что это Артур, принц Шотландии и островов, герцог Ротсей. Оба брата преклоняют колени перед колыбелью и приносят присягу, а Александр щурится поверх круглых очков, сидящих у него на кончике носа, и замечает, что принц какой-то маленький для такого громкого титула. Меня это высказывание ужасно смешит. Я даже не возражаю, когда Яков назначает Александра лордом-канцлером. – Мне нужен человек, которому я могу доверять, – говорит он. – Да он же совсем еще мальчишка, – отвечаю я с некоторым раздражением. – Здесь, в Шотландии, мы быстро взрослеем. – Ну что ж, главное, чтобы он не забывал, что все его достижения и помыслы должны быть направлены во благо его законнорожденного брата. – Уверен, что Дезидерий Эразм не забывал об этом ни на мгновение, – успокаивает меня Яков со своей неизменной усмешкой. Я все-таки получаю ответ от Екатерины и с удивлением вижу, что он написан ее собственной рукой и скреплен ее печатью с изображением граната. Письмо оказывается очень личным, где она признается в том, что пристыжена и огорчена тем, что потеряла ребенка, и несмотря на то, что ребенок был женского пола, она считает, что подвела Гарри в том единственном, чего ему недостает, не сделала их счастье полным. Это письмо становится для меня таким шоком, что я забываю о своей обиде и праведном гневе. Неожиданно для себя я задумываюсь о судьбе своих так недолго поживших дочери и сына. Я понимаю, как жестоко с моей стороны было напоминать ей о том, что она собирается рожать первого ребенка в таком позднем возрасте, в двадцать три года, и тот факт, что она прочла мое письмо и потеряла ребенка, делал эти слова еще более бессердечными. Я преисполняюсь сожалением и стыдом из-за того, что позволила духу соперничества выплеснуться в откровенно недобрые помыслы. С ее письмом в руках я отправляюсь в свою часовню, чтобы помолиться о душе нерожденного ребенка, об утолении горя Екатерины, о смягчении разочарования Гарри и о троне Англии. Я молюсь о том, чтобы Господь даровал сына и наследника молодой женщине, которая была мне сестрой вот уже восемь лет, которую я любила, за кого я непрестанно молилась и которой не прекращала завидовать все это время. Затем я склоняюсь еще ниже и возношу молитву святой Маргарите, которую проглотил дракон и которой как никому другому известна тайная радость спасения от самого худшего, что могло произойти. Она вышла невредимой из брюха чудовища, так и я вышла из родильной живой и невредимой, с сыном и единственным наследником Тюдоров в моей колыбели. Я бы никогда не пожелала зла Екатерине, Гарри или Марии, я искренне сочувствую их утрате, но мой сын Артур – наследник шотландской и английской короны, и так будет до тех пор, пока она не родит сына. И только тогда ее ребенок займет место моего на троне Англии. Ну кто сможет упрекнуть меня в маленькой тайной радости от того, что у меня есть сын, а у нее – нет? Наш посол в Англии пишет, что Екатерина потеряла одного ребенка, девочку, из двойни, которой она беременна, но удивительно, она все еще носит второго ребенка. – Это весьма необычно, – замечает мой муж, читая письмо вслух возле камина в моей спальне после того, как все мои фрейлины были отосланы на ночь. – Ей очень повезло. Я чувствую, как меня окатывает волна раздражения при мысли о том, что в то время, как я на коленях молилась об утолении горя Екатерины от потери ребенка, она могла остаться беременной мальчиком. Ну надо же, она написала мне такое полное трагизма письмо, в то время как все еще была беременна! И выдумала какие-то страдания из совершенно незначительного повода! – В каком смысле необычно? – сухо осведомляюсь я, раздражаясь еще и от того, что мой собственный муж находит интересными всякие странные вещи, вроде лекарского дела, чтения ужасных книг с не менее ужасными рисунками разрезанных и пораженных заболеваниями сердец и вспученных внутренностей. – Необычно то, что она потеряла не обоих детей сразу, а сохранила одного из двойни, – отвечает он, перечитывая письмо. – Да будет Господь милостив к ней. Надеюсь, с ней произошло именно так, потому что обычно невозможно потерять одного из близнецов и сохранить второго. Интересно, как она узнала о том, что у нее еще остался один ребенок. Какая жалость, что ее не может осмотреть хороший лекарь. Возможно, она не беременна, а к ней еще просто не вернулись обычные женские недомогания. Я прижимаю ладони к ушам. – Да как вы можете говорить о женских недомоганиях королевы! – протестую я. Яков же просто смеется, опуская мои руки. – Я знаю, что тебя это возмущает, но она такая же женщина, как и все остальные. – Я бы никогда не позволила лекарю осматривать себя, даже если бы умирала в родах! – горячусь я. – Как можно мужчине подходить даже близко к королеве в такой час? Моя бабушка особенно наказывала мне, что королева должна отправляться в уединение, где ей могут прислуживать одни женщины, и пребывать там в темноте, в запертых и занавешенных комнатах или в одной из них. Ей нельзя даже видеться со священником, который приходит, чтобы отслужить мессу, он должен делать это, скрываясь за ширмой. – Но как же быть, если женщине, находящейся в уединении, понадобится помощь лекаря? Что, если что-то пойдет не так? Разве твоя бабушка сама чуть не скончалась во время родов? Неужели ты думаешь, что ей помешала бы помощь лекаря в такой момент? – Да что мужчина может понимать в подобных вещах? – Маргарита, ну не будьте же так глупы! То, что происходит с женщиной, не является таинством! И коровы, и свиньи рожают своих детенышей. Неужели ты думаешь, что королевы рожают как-то иначе? Не так, как все остальные живые существа? – Я не хочу об этом слышать! – Я срываюсь почти на визг. – Это ересь! Или предательство! Или и то и другое! Я закрываю руками раскрасневшееся от возмущения лицо, но он снова берет меня за руки и нежно целует каждую ладонь. – Тебе и не надо об этом слушать, – говорит он. – Я не прорицатель или гадалка на деревенской ярмарке, я могу знать о чем-то, не крича об этом на каждом углу. – В любом случае она, должно быть, самая удачливая женщина в мире, – с обидой говорю я. – Если она сумела получить сочувствие всего христианского мира в связи с утратой дочери, одновременно выносив сына. – Возможно, так и есть, – соглашается он. – Во всяком случае, я очень на это надеюсь. – Он отворачивается и снимает рубашку. От этого движения вериги издают тихое клацанье. – О, снимите эту ужасную штуку! – прошу я. – Как пожелаешь, – говорит он. – Все, что угодно, для того, чтобы угодить второй по везению женщине в мире. Если ей вообще можно угодить, поскольку она всегда считает себя второй – по праву наследия, по величию, по размеру и богатству ее королевства, а теперь и ожидающей, что и ее сына оттеснят на вторые роли. – Я вовсе не это имела в виду! – протестую я. Он обнимает меня и не утруждает себя ответом. Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1510 В мае я получаю короткое письмо от Екатерины, в котором она собственноручно извещает меня о том, что, судя по всему, у нее не было двойни и второго ребенка у нее нет. Само письмо кажется таким коротким, а почерк таким мелким, что мне кажется, ей отчаянно не хочется его писать. «Я молила отца о прощении. Я не делала ничего неверного или хотя бы легкомысленного. Мне сказали, что я потеряла ребенка, но сохранила ее близнеца, и я не подозревала, что это не так, до тех пор, пока мой живот не опал и не начались обычные женские недомогания. Откуда мне было знать? Мне же никто ничего не говорил. Откуда мне было знать?» Она рассказывает о том, что ее муж исключительно добр по отношению к ней, но она никак не может перестать плакать. Я отталкиваю от себя письмо и некоторое время не могу заставить себя написать ей ответ из-за охватившего меня раздражения на них обоих. Образ Гарри, который добр и заботлив, хотя за все те годы, которые я его знала, не был замечен даже в мыслях о ком-то кроме себя, и Екатерины, той самой высокомерной принцессы, вынужденной молить о прощении за то, что она никак не могла изменить, приводит меня в ярость. Я с презрением думаю о том, что она не может перестать плакать. Где бы я была, если бы не смогла унять слезы по своему умершему младенцу? Мне бы тогда никогда не удалось забеременеть снова. Почему же Екатерина с таким упоением предается своему горю и показывает его всему миру? Разве ей не должно проявлять королевское мужество, как это сделала я? Мне также приходится признать, что мой муж оказался прав в том, что ей не помешал бы осмотр врача. Как ей вообще мог кто-либо сказать о том, что она все еще беременна, если у нее только что был выкидыш? Как можно такой мудрой женщине быть настолько глупой? И настолько наивной, чтобы поверить чужим словам? Наверное, доброхоты нашлись среди тех, кто изо всех сил старался угодить Гарри, как обычно. Придворные просто не могут приносить ему дурных известий, потому что мой брат не терпит обстоятельств, не подчиняющихся его воле. У него, как и у нашей бабушки, всегда было четкое представление о том, каким должен быть мир и как именно все должно происходить, и он просто игнорировал попытки объяснить ему, что дела обстоят несколько иначе. Его все всегда баловали, потакали во всем. Скорее всего, когда ему сообщили о том, что Екатерина не смогла доносить младенца женского пола, он посмотрел на них так, что всем стало ясно: подобное разочарование для короля категорически неприемлемо, и тут же поспешили уверить его – она все еще беременна, и, возможно, даже мальчиком. Теперь же, когда эта ложь вышла наружу, Екатерине, должно быть, еще тяжелее, чем когда она пережила выкидыш. Но кто же в этом виноват? Я отправляюсь в детскую, чтобы взглянуть на сына, наследника Шотландии и Англии, пухлого крепыша на руках у кормилицы. – Он здоров? – спрашиваю я. Нянечки с улыбкой отвечают, что да, здоров вполне, хорошо кушает и растет не по дням, а по часам. Тогда я возвращаюсь в свою комнату и сажусь писать ответ Екатерине. «Хвала Небесам, наш сын здоров и крепок. Мы воистину благословлены его рождением. Мне очень жаль, что ты так ошиблась. Я помолюсь о том, чтобы Господь облегчил твое горе и твой позор». – Не пиши этого, – заглядывает мне через плечо муж, самым грубым образом читая мои слова. Я посыпаю письмо песком, чтобы высушить чернила, и начинаю помахивать им в воздухе, чтобы он не смог больше ничего прочитать из того, как я выражаю свои сожаления. – Это всего лишь письмо сестре, – объясняю я. – Не надо его отправлять. У нее сейчас достаточно бед и без твоей жалости. – Жалость едва ли можно назвать бедой. – Она одна из худших бед. – К тому же что за беды могут одолеть такую женщину, как она? У нее есть все, о чем она только могла мечтать, кроме ребенка, да и тот непременно появится. Я замечаю, что он отводит взгляд, так, словно знает какой-то секрет. – Яков! Расскажите! Что вы слышали? Он берет стул и усаживается на него, с улыбкой посматривая на меня. – Нельзя так радоваться несчастьям других людей, – назидательно произносит он. Я не могу сдержать ответной улыбки. – Вы прекрасно знаете, что я никогда так не буду делать. Так речь идет о бедах Екатерины? – Ты сейчас напишешь другое письмо. – Хорошо. Если вы мне скажете, что вам известно. – Ну что же, при всем своем воспитании ваш драгоценный брат, святой Гарри, оказался простым грешным, как твой покорный слуга, – говорит Яков. – Вот ты так упрекала меня за моих малышей, и даже выслала их из их маленькой детской, а твой собственный брат оказался ничем не лучшим мужем, чем я, и мужчиной, чем все остальные смертные. Пока его жена пребывала в уединении, его застали в постели с одной из ее фрейлин. – Не может быть! С которой? Кто это? – вскрикиваю я. – И что, прямо в постели с ней? – С Анной Гастингс. Поэтому сейчас между герцогом Бекингемом, ее братом, всем семейством Стаффордов и королем бушует громкий скандал. Я вздыхаю с таким удовлетворением, словно он подарил мне дорогой подарок. – Какой ужас! – с восторгом произношу я. – Какое несчастье! Я просто в шоке. – А Стаффорды весьма влиятельны, – напоминает он мне. – И являются родственниками короля Эдварда III. Им никак не может понравиться то, что их имя опозорено, Генри не позволят пользоваться своими женщинами. Король сделал большую глупость, превратив своих лордов в заклятых врагов. – Как я понимаю, вы так никогда не делаете. – Никогда, – подтверждает он с тихой гордостью. – Если человек становится мне врагом, я убиваю его либо заключаю в темницу. Я не злю его и не отпускаю в его владения, чтобы он мог там вынашивать планы мести. Я знаю, что должен делать, чтобы править этим королевством. Твой же брат новичок в этом деле, поэтому беспечен. – Анна Гастингс, – задумчиво произношу я. – Приближенная фрейлина королевы Екатерины. Должно быть, она в ярости. Да она должна рвать и метать! Ее должно переполнять разочарование. Это после ее-то роскошного венчания! И в браке, заключенном по любви! После всех этих хвалебных од и лирических песен! – Поэтому больше никогда не ругай меня за любовниц. – Яков поднял палец, словно предупреждая меня. – Ты всегда говорила, что твой отец ни разу даже не посмотрел на другую женщину, а твой брат женился по любви. Теперь ты все видишь собственными глазами. Для мужчины совершенно нормально иметь любовницу, особенно когда его жена удаляется на время родов. Поэтому больше я никогда не хочу слышать упреков на эту тему. – Это не является нормальным поведением и не отвечает морали, – возражаю я. – Это противоречит всем законам, как Божьим, так и человеческим. – Однако надолго бабушкиного пыла мне не хватает. – Ах, Яков, расскажите мне все в подробностях! Придется ли королеве Екатерине оставить леди Анну у себя в услужении? Она что, будет вынуждена сделать вид, что ничего не происходит? А Гарри оставит леди Анну при себе в качестве личной шлюхи? Он же никогда не сможет утвердить ее при дворе как постоянную любовницу, как делает французский король, правда? Или он поставит ее во главе двора, а Екатерину отправит домой? – Не знаю, – говорит он, касаясь моего подбородка. – Что ты за вульгарное дитя, раз так жаждешь узнать все детали этого скандала! Велеть послу прислать более подробный доклад о событиях? – О да! – отвечаю я. – Я хочу знать все до мельчайших подробностей. Эдинбургский дворец, Шотландия, лето 1510 Однако новости, которые приносит письмо посла из Англии, касаются не скандала, это хорошие новости. Самые чудесные новости: королева снова беременна. Когда я об этом узнаю, первым моим порывом я осеняю себя крестным знамением: я очень беспокоюсь о своем сыне. С самого начала мы с Екатериной соперничаем во всем: моя помолвка совпадает с ее вдовством, смерть моего отца означала для нее скорое заключение брака и собственную коронацию. И теперь меня мучает страх, что рождение наследника рода Тюдоров на корону Англии повлечет за собой смерть нынешнего наследника Шотландии. Яков не смеется над моими страхами, напротив, посылает за лучшими лекарями, веля им прибыть в Эдинбургский дворец, где мы сейчас живем, и сам отправляется в детскую, где все ходят на цыпочках вокруг кормилицы. Она держит на руках моего сына, на котором надета лишь тоненькая льняная рубашка, которую вскоре тоже снимают, потому что у него с каждым часом все сильнее поднимается жар. Он такой крохотный, ему всего лишь девять месяцев от роду. Кажется, что в таком маленьком тельце не хватит сил, чтобы побороть лихорадку, из-за которой его кожа стала такой горячей и ввалились глаза. Суетящиеся вокруг няньки смачивают его простыни в холодной воде, закрывают ставнями окна, чтобы в них не попадали жаркие солнечные лучи, но их усилия не помогают. Ему ставят банки, пускают кровь из крохотной розовой пяточки, промывают желудок, пока его не начинает рвать и он не заходится в крике от боли, ничто не может принести ему облегчения. И пока я стою на коленях подле старшей няньки, которая промокает его покрытую потом кожу прохладным полотенцем, он просто закрывает глаза и перестает плакать. Он отворачивает головку, словно бы намереваясь поспать, и замирает. А потом звучит скованный ужасом голос няньки: – Он умер. «Дорогая сестра, Я так несчастна, меня уничтожила эта утрата. Я больше не могу писать. В этот страшный час помолись о его душе и обо мне, твоей сестре. Я виновата перед тобой в гордыне и зависти, но не может же быть так, чтобы небеса так страшно решили научить меня смирению? Прости меня за мои прегрешения, за то, что я сказала или сделала по отношению к тебе плохого или обидного. Прости мои недобрые и неподобающие сестре мысли, которые я даже не высказала. Передавай Марии мои лучшие пожелания. Мне так не хватает вас обеих. Теперь я сокрушена и разрушена. Я никогда не знала такой острой боли. Маргарита». Дворец Холирудхаус, Эдинбуг, весна 1511 В январе Екатерина отправляется в уединение, и к нам приходит пергамент, украшенный розами Тюдоров и испанскими гранатами, с торжественным объявлением новости. Буквы на пергаменте украшены золотыми листьями: их явно рисовали в течение нескольких недель, а монахи вырисовывали геральдические узоры в течение нескольких месяцев. Они явно были уверены в том, что весть, которая ляжет на этот пергамент, будет благой, иначе они бы не взяли на себя дерзновение таких приготовлений. Мне приносят письмо во время моего послеполуденного отдыха. Я обнаруживаю, что не могу остановить поток слез. Я отслеживаю строки кончиком пальца, и радость описываемого события проходит мимо меня. Я даже не понимаю, как смеют они мне его отправлять. Однако их гордыня остается безнаказанной. Господь улыбается Тюдорам: у Екатерины родился мальчик. Его называют Генри. Ну разумеется. Меня посещают горькие мысли о том, что жизнь идет так, словно моего брата Артура никогда не существовало, словно мой второй брат забыл о том, что в семье Тюдоров было принято называть первенца именем Артур, а Генри – имя второго сына. Конечно же, Генри считает себя первенцем, и горделиво дает свое имя собственному сыну. Поэтому Артура Тюдора больше нет. Екатерина не делится своим триумфом со мной лично, оставляя это известие формальной процедуре, словно я должна была радоваться тому, что со мной обращаются как с любой другой европейской королевой. Она не может не знать, что ее успех делает мою утрату еще горше. Она даже не отвечает на мое письмо, в котором я изливаю свое горе. Мне предназначается лишь изукрашенное официальное горделивое письмо. Наш посол присылает нам описание роскошных турниров и пиров, которые проводятся в честь рождения принца, сына Генри, наследника короны. Фонтаны Лондона наполняются вином, чтобы все могли выпить за его здоровье, на рыночной площади жарят быка на вертеле, чтобы все могли разделить королевскую радость. И турнир, разумеется, был устроен грандиозный турнир, который длился несколько дней и на котором впервые король Генри позволил себе сражаться со всеми желающими. Он рискует собой так, словно наконец стал настоящим мужчиной. Теперь, когда в его колыбели спит сын и наследник, он уже может себе это позволить. Конечно же, он везде одерживает убедительную победу, словно он и Екатерина – неприкосновенны для неудачи. – Улыбайся, – велит мне муж, когда мы отправляемся на ужин. – Некрасиво злиться на другого человека за то, что у него родился ребенок. – Я оплакиваю собственную утрату, – шиплю я. – Вы просите меня забыть мое горе, потому что я даже не думала о них. – Ты предаешься собственной зависти, – отвечает он. – А это совершенно иное дело. Мне не нужна злобная и завистливая жена. Я подарю тебе еще детей, в этом можешь не сомневаться, поэтому проникнись надеждой и улыбайся. Или же не пойдешь на ужин вовсе. Я меряю его холодным взглядом, но изображаю улыбку, как он того и велит. И когда за столом он поднимает бокал за королеву Англии и ее сына, я тоже поднимаю свой бокал и пью, словно я тоже счастлива за нее, и лучшее вино наших погребов не превращается в уксус у меня на губах. Однако триумф Екатерины оказывается трагически недолгим. В марте мы получаем известие о том, что долгожданный сын, Генри, рождению которого было посвящено столько празднеств и громких слов, умер. Он не прожил и двух месяцев. Мой муж застает меня коленопреклоненной в моей часовне в Холирудхаусе, молящейся за душу ее мальчика, и присоединяется к моей молитве. Когда он встает, я слышу бряцанье его вериг под рубашкой. – Тебе теперь не кажется, что твой брат не может родить здорового ребенка? – спрашивает он совершенно обыденным тоном, каким говорят о самых обыкновенных вещах. Например, о том, здорова ли моя лошадь. Я тяжело встаю с вышитой подушечки. – Я ничего об этом не знаю, – заявляю я. Он поднимает меня с коленей, и мы оба садимся на пол возле ограждения алтаря, как будто дом Господень был нашей спальней, где мы могли сидеть болтать, сколько нам было угодно. Яков никогда не соблюдал правил и не следовал за этикетом, что часто вгоняло меня в стыд, и я бы непременно поднялась и вышла, но он крепко держал меня за руки. – Знаешь, – говорит он. – Я знаю, что ты писала бабушке с вопросом о том, не знает ли она о чем-то, чего тебе стоило бояться. – Она ничего на это не ответила, – упрямо говорю я. – И моя мать ничего не говорила мне о проклятье. – Это не доказывает, что его не существует. Тебе никто бы и не сказал о нем, потому что именно на тебя падает вся его тяжесть. – Почему именно на меня? – задаю я вопрос, ответ на который мне совершенно не хочется слышать. – Если проклятье Тюдоров обещает, что в их роду не останется сыновей, наследников, и он закончится бесплодной дочерью, тогда именно тебе не удастся родить и выкормить ребенка, – мягко говорит он, так, будто сообщает мне о смерти дорогого, близкого мне человека. Потом я понимаю, что так оно и есть на самом деле. Он говорит мне не об одной смерти, а о многих грядущих. – Ни ты, ни Екатерина Арагонская, ни твоя сестра, принцесса Мария, не сможете родить здорового мальчика. Вы все пострадаете от этого проклятья. И из-за того, что вы не сможете родить или вырастить принца, корона Тюдоров окажется на голове бесплодной дочери, которая умрет бездетной. Теперь я цепляюсь за его руки с той же силой, с которой он держит мои. – Ты говоришь мне страшные, ужасные вещи, – тихо произношу я. – Я знаю. – Его лицо мрачно и неподвижно. – Мы должны искупить свои грехи. Я – отцеубийство, ты – за грехи твоего отца против его двоюродных братьев. Я должен отправиться в крестовый поход. Мне не приходит в голову другого способа спастись от этого проклятья. – Я не понимаю! – Я роняю голову на руки. Он отнимает мои руки от лица, так, чтобы я снова смотрела на него, его искривленный в муке рот, его наполненные слезами глаза. – Понимаешь, – говорит он. – Я знаю, что ты все понимаешь. Дворец Линлитгоу, Шотландия, весна 1512 Король не может отправиться в поход, не оставив за собой наследника. Даже его религиозные наставники знают об этом. Я снова беременна, и по мере приближения моего срока он все чаще отправляется в краткие паломничества к святым местам, верша правосудие и молясь о милости Господней. Он выполнил все необходимые приготовления к крестовому походу, в который собирается отправиться, как только у нас родится сын. В результате у нас, маленького королевства, оказывается один из величайших флотов Европы. Он придумывает способы использования кораблей в битвах, и то, как он это себе представляет, еще никогда и никем не было испробовано. Он придумывает прекрасный, мощный корабль, называет его «Михаил Великий» и сам лично руководит его строительством: раздевшись до рубахи, работая рядом с мастеровым людом, кузнецами, плотниками и парусных дел мастерами. Он постоянно старается убедить папу римского вступить в союз с королем Франции, Людовиком XII, чтобы все могущественные короли Европы могли объединиться под знаменем веры против нечестивых, захвативших святые места и осквернивших место рождения Христа. Однако у папы римского иные взгляды, и он вступает в союз с Испанией и Венецией, а потом мой глупый младший брат, попав под влияние своей жены-испанки, Екатерины Арагонской, вступает в только что образованную Священную лигу, которая разрушает мир и взаимопонимание между христианскими королями. Она заставляет Гарри служить своему отцу, испанцу, и втягивает его в войну против Франции, как раз в то время, когда Яков так надеялся отправиться в крестовый поход. Все, на что надеялся Яков, рушится на глазах. Европа снова разделена, а Гарри занят только своей мечтой вернуть Аквитанию Англии, словно он был легендарным Генрихом V, а не королем из совершенно иной семьи и совершенно иного времени. Я виню Гарри в тщеславии и глупой мальчишеской жажде войны и военных подвигов, но прекрасно понимаю, что он находится под влиянием Екатерины. Как же немыслимо жестоко было втянуть Гарри и Англию в войну, которую мы никогда не сможем выиграть, которая ввергнет весь христианский мир в нескончаемую битву между собой, в то время как мы могли бы сражаться с неверными. Как может мой муж организовать крестовый поход, если христианские короли сражаются друг с другом? Но Екатерина думает только о том, как угодить своему отцу и предоставить в его распоряжение всю английскую армию. Мой брат лишился воли, попав под каблук своей коварной жены. Я снова вижу в нем мальчика, послушную марионетку в руках матери и бабушки, и вот теперь он снова нашел женщину, которая говорит ему, что думать и во что верить. Как же ей не стыдно! Ее спасли из нищеты, приняли в семью короля Англии, а она ввергает его самого в опасность в качестве благодарности. Она заботится только о своей персоне. Ее мать была правящей королевой, и Екатерина стремится следовать ее примеру. Она намерена стать для Гарри равноправным партнером, королевой, которая равна королю. Она собирается отправить Гарри на войну, в погоню за безумной идеей, а сама стать регентом. Я знаю ее, знаю ее тайные устремления стать достойной своей матери, величайшей из женщин христианского мира. Именно ради этого она вышла замуж за Артура: чтобы через него править Англией. Именно ради этого она вышла замуж во второй раз, за Гарри, и теперь она приближается к своей цели. Я размышляю о том, стоит ли мне написать Екатерине и объяснить ей, как неправильно то, что она отправляет Гари на войну в союзе со своим отцом. Однако я не успеваю выполнить задуманного, потому что из Англии прибывает гонец со специальной посылкой для меня. Когда я открываю ее, то внутри обнаруживаю тщательно завернутую в шелк и пергамент священную реликвию: пояс самой Святой Девы. К ней прилагалось короткое письмо от Екатерины. «Дорогая сестра, Я знаю, что близится время родов, поэтому отправляю тебе эту святыню, самое драгоценное из того, чем я владею. Она помогла мне и во время родов, и справиться с потерей ребенка. Это священный пояс Пресвятой Богородицы, который был на ней, когда она рожала нашего Спасителя. Отправляю его тебе во всей его святости и со своей нежнейшей заботой о тебе и о твоем ребенке. Молюсь о том, чтобы это был сильный, здоровый мальчик. Да благословит тебя Господь. Екатерина». Когда я беру в руки эту самую главную святыню, мой праведный гнев на Екатерину за вмешательство в дела управления Англией исчезает. Я знаю, как она набожна, и эта драгоценность для нее ценнее всего серебра Испании. Она не смогла бы подарить мне ничего более драгоценного, и если эта святыня поможет мне в родах и ребенок окажется здоровым мальчиком, то этот ее подарок исполнит самую сокровенную мою мечту. «Драгоценная моя сестра, От всего сердца благодарю тебя за эту бесценную святыню. Это самый лучший подарок, о котором можно было только мечтать. Близится мой срок, и мне становится все страшнее. Нас преследует тяжкий рок и губит наших детей. Муж мой мучим беспокойством и опасается, что вина за его грехи падет на меня и на наших нерожденных детей. Вот почему твой дар особенно мне дорог и придает мне сил в приготовлениях к уединению. Надеюсь, с его помощью я смогу подарить мужу сына и наследника короне. Да простит Господь нам наши прегрешения и осенит нас своей милостью и благодатью. Будь благословенна за свой дар, сестра моя. Попроси Марию помолиться за меня, как я знаю, молишься за нас ты. Маргарита». Людовик XII, встревоженный накапливанием сил союзников против него, обещает моему мужу любые блага за сохранение «старого доброго союза» между Францией и Шотландией. Я готовлюсь отправиться в уединение, когда он разыскивает меня в крохотной комнатке на верхушке башни, где я любуюсь равнинами и озером. – Так и думал, что найду тебя здесь, – говорит он. – Как ты еще можешь подниматься по этим крутым ступеням с таким животом! – Мне захотелось подышать свежим воздухом и солнцем, перед тем как отправиться в уединение. Он садится рядом со мной. На крохотной округлой скамье, расположенной вдоль стен башни, едва хватает места для нас обоих, но открывающийся отсюда вид стоит любых усилий, чтобы подняться сюда. Из окон видны равнины, огибающие замок со всех сторон, и ласточки, полюбившие эту самую высокую точку башни. Отсюда я вижу так далеко, и небо так высоко изгибается над головой, что мне кажется, я нахожусь на вершине мира. – Пока ты будешь трудиться над привнесением радости в нашу жизнь, я займусь укреплением мира, – говорит Яков. Он берет мою руку и кладет ее себе на грудь, прямо возле сердца. – И в следующий раз мы придем сюда с нашим сыном, чтобы показать ему наше королевство. Мы поднимаемся на ноги и выходим из крохотной комнаты, чтобы облокотиться о парапет и посмотреть на открывающееся взгляду озеро, по которому бежала рябь от порывов ветра. Оно казалось синим на фоне синего неба. – Если я буду в союзе с Францией, твой брат не нападет на них. Он не пойдет на это, опасаясь наступления моих войск на севере своего королевства, пока он сам будет в отъезде. – Вы не можете это сделать! Наш брак скрепил соглашение о вечном мире! – Я и не буду нападать, только твой брат молод и глуп, и ему надо научиться бояться опасностей по соседству, чтобы не устремляться на их поиски далеко от родных границ. – Это все она, – с болью говорю я. – Все она. Это она хочет, чтобы он заключил союз с ее отцом, а ее отец – самый ненадежный человек во всем христианском мире! Моему отцу он никогда не нравился. Яков коротко смеется, услышав мои слова. – В этом ты права. Но не беспокойся и отправляйся заниматься своим делом, а я сохраню наше королевство и даже Англию в мире, ради сына, которого ты нам родишь. Кто знает, может быть, он станет наследником короны обоих королевств? Когда я собираюсь с силами, чтобы спросить у него, не оставил ли он мысли о преследующем нас проклятье, мне сложно унять дрожь в голосе: – Вы не думаете… Он тут же понимает, о чем именно я хочу спросить, и одним быстрым движением притягивает меня к себе и целует в склоненную макушку. – Тише, – говорит он. – Мне подчиняется вся шотландская церковь, и все в ней молятся за тебя, за нашего ребенка, за нас. Отправляйся с легким сердцем, Маргарита, и исполни свой долг. Давай-ка я отведу тебя. Он спускается передо мной по крутым поворотам каменной лестницы и заставляет меня спускаться, опершись одной рукой о его плечо, чтобы не споткнуться. Когда мы входим в мои комнаты, все мои слуги уже ждут меня там, чтобы попрощаться со мной и пожелать мне удачи. Два бастарда, Яков и Александр, преклоняют передо мной колени и желают мне доброго здравия. В дверях, скрываясь в тени, стоит мой камерарий, приготовивший для меня бокал эля, а муж целует в губы. – С Богом, любовь моя, – говорит он. – Ничего не бойся. Я буду ждать тебя здесь, с добрыми вестями. Я пытаюсь улыбнуться, но в затененную комнату я отправляюсь с опущенной головой и ссутуленными плечами. Мне очень страшно. Я боюсь проклятья, нависшего над нашей семьей в наказание за грехи, на которые мы пошли для того, чтобы завладеть короной. Я боюсь того, как оно отразится на мне и ребенке, которого я должна привести в этот мир. У меня рождается сын. Возможно, мне помогла святая реликвия, которой мы опоясываем мой вздыбившийся живот, или молитвы, возносимые к небесам тремя сестрами-королевами, но я, Маргарита, королева Шотландии и принцесса Англии, рожаю крепкого, здорового мальчика. Как только известие доходит до Якова, он тихо проходит сквозь многолюдный приемный покой прямо в часовню и опускается на колени, чтобы поблагодарить за наше здравие, затем прижимается лбом к каменным плитам, чтобы молить о том, чтобы оно нам не изменило. Затем он встает и подходит к ширме в моих покоях. – Уходите, – говорю я. – Вы же знаете, что вам нельзя сюда. – Дай мне на него посмотреть. Дай мне посмотреть на тебя. Я поднимаюсь со своей большой королевской кровати, – маленькую, на которой я рожала, уже унесли, и теперь я отдыхала под золотым балдахином и на вышитых нашими эмблемами розы и чертополоха подушках. Знаком я велю нянечке поднести ребенка к ширме и сама подхожу к ней поближе. Я сама уже одета в красивую рубашку и расправляю кружева на рубашке сына, чтобы отец мог ими полюбоваться. Однако строгое сосредоточенное лицо и взгляд Якова не отрывались от личика его сына, не обращая ни малейшего внимания на мехельнское кружево, которое стоило целое состояние. Младенец спит, а его темные ресницы отбрасывают тени на бледные щеки. Он совсем крохотный. Я уже забыла, насколько малы новорожденные. Такое впечатление, что он может легко поместиться в одну из широких ладоней отца, и напоминает драгоценную жемчужину в раковине, выложенной лучшим из шелков. – Он здоров, – говорит Яков, и это звучит не как вопрос, а как приказ. – Здоров. – У тебя ничего не болит? Я думаю о том, как чуть не умерла в первых родах, и что меня спасло только ходатайство Якова перед святыми. На этот раз роды тоже были непростыми, но драгоценный священный пояс Богородицы помог мне в моем испытании. Я никогда не забуду, что именно Екатерина поделилась им со мной, что она настолько небезразлична к моей судьбе, что доверила мне свое самое дорогое сокровище, чтобы помочь мне обрести величайшую радость. – Боль есть, но святыня смягчила самое худшее. Он осенил себя крестным знамением. – Я проведу всенощное бдение, но тебе надо выпить крепкого эля и поспать. Я киваю в ответ. – А потом, после его крещения, мы устроим многодневные празднества, с турнирами и пирами в его честь. – Такие же, как… Он знает, что я думаю о празднествах в Вестминстере в честь сына Гарри. – Еще лучше, – отвечает он. – А я отправлю гонца в Англию, чтобы тебе выслали твою часть наследства, чтобы ты могла надеть свои драгоценности. Так что, дорогая, выспись и скорее поправляйся. Я возвращаюсь в постель и касаюсь пальцами занавеса в балдахине, чтобы ощутить золотые нити. Затем закрываю глаза и представляю себе драгоценности из своего наследства и с этими мыслями засыпаю. Дворец Холирудхаус, Шотландия, осень 1512 Я слишком нездорова для участия в великом праздновании в честь рождения нашего сына и наследника, да и Яков занят отчаянной борьбой за сохранение мира между королями, забывшими о своем долге перед Всевышним. Он не может созвать христианских монархов на крестовый поход против неверных, если короли предпочитают выяснять отношения между собой. И самым главным скандалистом, со всей очевидностью, является Фердинанд, отец Екатерины Арагонской. Я пишу Екатерине как сестре и как королеве, прося ее повлиять на Гарри в сохранении мира. Мне непросто писать ей длинное письмо собственной рукой, потому что я снова беременна, но на этот раз меня мучает ужасная слабость. Ребенок располагается низко, и я страдаю от болей в спине и стреляющих болей в животе. Однако мой муж Яков настаивает на том, чтобы я воззвала к Екатерине и постаралась убедить ее и моего брата не нарушать мира и убедить Гарри присоединиться к Якову в походе в Святую землю, а не ко вторжению во Францию вместе с Фердинандом. – Скажи ей, что я сторонюсь греха, – говорит он. – Расскажи ей обо всем. Скажи, что ты снова беременна и что для того, чтобы я смог исполнить свое обещание и защитить тебя от проклятья, я должен отправиться в крестовый поход. Никто не ратует за мир больше моего мужа. Никого больше не обуревает такое страстное желание устроить крестовый поход. Самое обидное в этом то, что он никому не может сказать, по какой причине это так важно для него. Он не может доверить собратьям-королям свой греховный секрет или поделиться страхом перед проклятьем Тюдоров. Потеряв ребенка, девочку, которая родилась раньше срока и была слишком мала, чтобы выжить, я присоединяюсь к нему в опасениях. Мой муж прав, и я в этом уверена. Теперь я убеждена в том, что мы должны загладить свои грехи, и ни я, ни Екатерина, ни даже моя младшая сестра Мария не сможем жить в покое, безопасности и уверенности за будущее наших детей, пока Иерусалим не вернется христианам. И тогда исчезнет проклятье Тюдоров и Яков получит прощение своих грехов. Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1513 Однако ничто не может помешать планам моего брата напасть на Францию. Он не отказывается от своих замыслов даже из опасений перед нападением моего мужа на его северные границы. Я оскорблена одной только мыслью о том, что соглашение о вечном мире, подписанное в честь заключения моего брака, может быть нарушено. Гарри же просто присылает к нам своего представителя с приказом Якову не нападать на Англию, пока Гарри будет занят завоеванием Франции. Ему не следовало бы никого присылать к нам, потому что Яков никогда не опустился бы до поступков, противоречащих кодексу чести, и никогда не станет нападать первым. Однако он находится в союзе с Францией, которая пообещала возместить ему убытки от карательных рейдов и, более того, дать средства на организацию крестового похода, когда с Гарри будет покончено. Мой брат совершает огромную глупость, затевая войну с Францией, потому что первым делом его противники подкупят его соседей, чтобы те восстали против него. Неужели он не видит, что эти острова должны жить в мире? Мой маленький сын является его наследником! Неужели он пойдет войной на его отца? Неужели пожелает уничтожить собственную сестру и ее мужа? Яков проводит Великий пост в монастыре. В отличие от моего брата, выставлявшего напоказ свою набожность и приверженность к Закону Божию, и Екатерины, которая всегда была увешана распятиями, мой муж – истинный, искренний верующий. Доктор Николас Уэст, провозглашенный миротворец и хитроумный дипломат, отправляется из Лондона в далекое путешествие, чтобы обнаружить, что моего набожного мужа нет на месте и ему придется иметь дело со мной. Во время весьма скромного ужина, потому как был последний день Великого поста, он не умолкая рассказывает о том, каким высоким стал мой брат Гарри и какой он теперь красавец. Он даже будто бы случайно проговаривается, что вобрал в себя черты нашей матери, знаменитую красоту Плантагенетов, но не обошел и наследие Тюдоров, взяв себе их телосложение. Это звучит довольно смешно, потому что и моя бабушка, и отец были темноволосыми, худощавыми, обладали зловещими улыбками и им катастрофически недоставало обаяния. По его словам, Екатерина тоже вошла в полный расцвет и теперь сказочно хороша. Интересно, не беременна ли она снова? Однако я не могу спросить об этом доктора Уэста, и мне остается только гадать, сумеет ли она выносить ребенка до полного срока. Доктор Уэст продолжает рассказывать о том, как все восторгаются красотой своей королевы, ее здоровьем и ее плодовитостью. Я киваю в ответ: люди всегда так делают, и их похвалы не означают решительно ничего. Доктор Уэст хвастается успехами Гарри в управлении королевством. Я закатываю глаза, но не говорю ни слова о том, что мой муж живет ради своего королевства. Он тоже великий композитор и поэт, мой влиятельный правитель, с той только разницей, что он не тратит время впустую, как это делает мой брат. Тогда доктор Уэст переходит к похвальбе кораблям, которые строит мой брат. Здесь я уже не выдерживаю и прерываю его, чтобы рассказать о тех суднах, которые придумал и построил мой муж, и что «Михаил Великий» – величайший из судов, спущенных на воду. Мне тогда кажется, что еще немного – и мы начнем перепалку, а для него мои слова были не более чем хвастовство величием собственного королевства, Шотландии. Поскольку во время Великого поста нас не развлекают музыканты и танцоры, я рассказываю ему, что у нас очень набожный двор и что после ужина мы собираемся идти в часовню. Встав из-за стола, мы расстаемся безо всякого сожаления. Во время пасхального пира настроение не улучшается. Конечно, возможность снова есть мясо очень приятна, но ее одной недостаточно для смягчения противоречий между нами. На второй день Пасхальной недели мы чуть не схватываемся с доктором Уэстом, когда он мне прямо заявляет о том, что полагается на меня, рассчитывая на мою ответственность перед своим родом английских королей, в том, чтобы я вынудила Якова сохранить мир между нашими королевствами. – Вы должны быть верной ему, – напыщенно заявляет мне он. – Вы должны любить его по-сестрински, как и свою младшую сестру, королеву. – А как насчет того, что Англия должна мне? – требую я от него ответа. – Вы привезли мои драгоценности? Мое наследство? Он выглядит смущенным. – Это вопросы государственной важности, – говорит он. – Не подлежащие обсуждению между мной и леди. – Напротив, это вопросы частного характера, – поправляю я его. – Мой отец оставил мне наследство, и моя бабушка оставила мне драгоценности в той же мере, какая досталась Екатерине и Марии. Они получили свою долю? Потому что я не получила из Англии ничего из того, о чем напоминала брату и о чем мой муж писал своему послу. Наследство принадлежит мне по праву, и удерживать его невозможно. Доктор Уэст ерзает на своем месте, словно пресловутые драгоценности мешают ему в карманах его штанов. – Вы их получите, – уверяет он меня. – Можете в этом не сомневаться. – О, я в этом нисколько не сомневаюсь, – говорю я. – Потому что они принадлежат мне и переданы мне волей моего возлюбленного отца и бабушки. И я не верю, что мой собственный брат опустится до того, чтобы не отдать их мне, тем самым обесценив их волю! Потому что это и его собственные отец и бабушка! Если он уже передал Екатерине и Марии их долю наследства, то и я должна получить то, что мне причитается! – Нет, он не станет удерживать ваше наследство, – мямлит доктор Уэст. Он уже покраснел от стыда и стал оглядываться вокруг в надежде, что кто-нибудь подойдет и спасет его от этого неловкого разговора. Он может смотреть сколько угодно. Это шотландский двор, и англичане здесь никогда не пользовались популярностью. Для меня здесь сделано исключение, потому что Яков всем показывает, что любит меня, к тому же я подарила им шотландского принца. – Тогда почему вы его не привезли? – Вы получите всю свою долю наследства, когда король будет уверен в том, что ваш муж привержен делу сохранения мира. – Но он сохраняет мир! – взрываюсь я. – Он борется за мир все это время, пока все остальные вооружаются, готовясь к войне! – Он как раз вооружается! – перебивает меня доктор Уэст. – Все это оружие, эти огромные пушки! И тут я понимаю, что передо мной не просто посол, а шпион, и сожалею о том, что рассказывала ему про «Михаила Великого». – Выходит, я не получу свои драгоценности до тех пор, пока мой муж не убедит его в своих мирных намерениях? – Именно, – отвечает он наконец, снова обретя свой голос и уверенность. – Его величество, ваш брат велел мне передать, что если ваш муж пойдет на него войной, то он не только не отдаст вам ваши драгоценности, но и отберет у вашего мужа ваши самые крупные города. Я вскакиваю на ноги, хватая свой кубок, намереваясь выплеснуть из него вино прямо в лицо нахальному доктору, как за монаршим столом открывается дверь и из нее появляется Яков. Он, как всегда, спокоен, и на его губах играет улыбка. Он только что вернулся из монастыря, вымылся и, судя по всему, успел полностью вникнуть в суть текущей беседы. Скорее всего, он некоторое время сидел и тихонько слушал за дверью. Доктр Уэст тут же падает на колено, а Яков мило приветствует меня поцелуем и небольшим подарком в виде золотой броши. Я очень благодарна ему за этот жест: он желает показать доктору Уэсту, что у меня и без того много украшений и что мне ничего не нужно от Гарри. Но я никогда не смирюсь с тем, что Екатерина смеет носить украшения моей бабушки. Наверное, она забрала себе и мою часть наследства. Я тихо шепчу Якову, что посол является шпионом, к тому же настроенным недружелюбно, и он мягко оттесняет меня в сторону. Он уже об этом знает. Он знает все. Весь оставшийся вечер, как и все оставшиеся от его визита дни, доктор Уэст не может добиться от Якова ни слова. Яков вернулся домой после поста и намерен развлекаться. На наш стол подносят лучшие куски мяса и лучшие вина, и он приглашает меня и моих фрейлин танцевать. Я прохожу мимо доктора Уэста с надменным выражением лица, словно говоря ему: «Вот, полюбуйтесь! Вот это – мой муж, король! А не глупец, опустившийся до воровства чужих драгоценностей и затеи пойти войной на одну из могущественных держав, Францию, по указке своего тестя. Он – король, а я – избранная им жена, и пусть Гарри подавится этими украшениями, мой муж подарит мне их больше, чем вы можете себе представить. Мне от Гарри не нужно ничего, как и Шотландии не нужна дружба с Англией. И пусть даже не думают угрожать нам лишением нас лучших городов, потому что мы легко можем отнять у них их собственные города. Что мы и сделаем, если только пожелаем. А французы оплатят нам содержание нашей армии и флота, так что Гарри стоит хорошо подумать, прежде чем угрожать нам. А Екатерине не стоит игнорировать мои права просто потому, что мы сестры. Она может сколько угодно называть себя любящей сестрой, но этого недостаточно для того, чтобы присвоить то, что принадлежит мне. А я не разрешаю ей носить украшения моей матери». Дворец Холирудхаус, Эдинбург, лето 1513 Гарри не думает ни о чем, кроме похода на Францию. Яков умоляет его подумать и не делать этого, что и французские, и английские лорды падут на том поле боя и что они, короли, должны рисковать своими жизнями только во славу Господню, только для того, чтобы вернуть Святую землю. Он пишет терпеливые письма, как старший, более мудрый муж молодому, но не получает ответа. Гарри, глупый самодовольный Гарри, собирается на войну, прямо как в детстве, когда он просто должен был пронзить копьем мишень на столбе, или написать лучшее стихотворение, или разучить новый танец. Гарри нашел во всей этой идее с походом на Францию благодарную публику и великолепную сцену. Он непременно сделает так, чтобы на него смотрели все. В лице жены Гарри обрел нетребовательную и восторженную поклонницу и сделает все, чтобы угодить ей и ее злоумышленному отцу. И следующим шагом он начинает угрожать нам через церковь. Он отправляет доктора Уэста с предупреждением Якову, что если тот нарушит соглашение о мире, то папа римский отлучит его от церкви и его душа отправится прямиком в ад. И он посмел сказать такое человеку, все устремления и помыслы которого связаны только с крестовым походом, который носит власяницу все сорок дней Великого поста и вериги вокруг пояса все время. Тому, кто постоянно помнит о своем грехе и настолько полон страха Господня, что отправляется в паломничество четырежды в году и никогда не приходит ко мне, когда я пребываю в уединении, без того, чтобы не провести всю ночь в молитвах. Это был очень жестокий, хорошо просчитанный ход, ударивший Якова в самое сосредоточие его страхов, и я тут же понимаю, кто его сделал. Только Екатерине я рассказывала о том, что Яков так печется о моей безопасности, только ей говорила, что он движим чувством вины. Только ей я рассказала о тех страхах, что доверил мне мой муж. И она взяла и использовала мое доверие против моего мужа, против нас. Я настолько потрясена подобным предательством, что мне становится невыносимо даже думать о нем. Я бегу в комнаты Якова, не справляясь с яростью на вероломство Екатерины, и нахожу его счастливым и улыбающимся, за рабочим столом, на котором были разложены медные винтики и кольца. На его носу красовались комические окуляры. Он собирал таинственный инструмент, который, по его словам, мог сказать морякам в открытом море, в каком направлении находится север. – Смотри, Маргарита, – говорит он. – Я его разобрал, теперь собираю обратно. Ты когда-нибудь видела такой крохотный компас? Правда, он удивительно красив? Он сделан в Венеции, разумеется, но я думаю, что мы можем делать такие и сами для своих кораблей. – Яков, они говорят, что могут отлучить вас от церкви! Он продолжает улыбаться и просто отмахивается. – Они могут угрожать, сколько им будет угодно, – говорит он. – Пусть хоть подкупят папу римского, чтобы настроить его против меня. Но Бог и я знаем, что если бы твоего брата не раздуло от гордыни, как свинью от обжорства, то я был бы уже на полпути к Иерусалиму. Я не собираюсь опасаться мальчика, который отправляется на войну по требованию своей жены. И меня не пугают проклятья папы римского, которого он мог подкупить. – Это все она, – не унимаюсь я. – В то время как я всегда выступала за дело мира, она стала служительницей войны. Яков смотрит на меня поверх своих окуляров, но я вижу, что он меня не слушает. – Да, да, ты наверняка права. «Сестра моя Екатерина, Прости мне мою прямоту, ибо я говорю, как все северяне: без утайки и оглядок на красивые фигуры речи. Если ты продолжишь настраивать Гарри на поддержку своего отца в его противостоянии с Францией, то выступишь против интересов собственного королевства, Англии. Франция – давний и добрый друг Шотландии, и в случае необходимости мы выступим в ее поддержку. Пожалуйста, не позволяй твоему отцу вбивать клин между нашими мужьями, Яковом и Гарри, потому что это будет не по-сестрински и не по-английски. Да, и мне так и не доставили украшения, которые мне оставила моя бабушка, как и наследство, отписанное мне отцом. Эти вещи очень важны для меня, потому что мне важны и дороги люди, с которыми они для меня связаны. Их стоимость для меня не имеет никакого значения. Мария уже получила свою часть наследства? А ты? Возможно ли, чтобы мой брат удерживал мою часть наследства? Мне не верится, что он мог пойти на это, как и в то, что ты могла это допустить. Там есть гранатовая брошь, которая принадлежала бабушке и которую она отписала мне, как я знаю. Едва ли она будет нужна Марии, особенно теперь, когда она владеет самым большим рубином в мире. Я требую, чтобы эту брошь выслали мне. Я на этом настаиваю. Пожалуйста, будь же мне настоящей сестрой и настоящей королевой Англии: не допусти войны и отправь мне причитающуюся мне часть наследства. Я молюсь о том, чтобы ты поняла: это – твой долг. Я думаю, вполне понятно, что и Всевышний желает того же самого. Маргарита». Она мне даже не отвечает. Она по-прежнему продолжает настраивать мужа на войну с Францией, и я по-прежнему не знаю, получила ли Мария свои драгоценности. Только когда наш посол ставит нас в известность о том, что армия Англии уже отбыла в сторону Франции, я понимаю, почему Екатерина вела себя именно таким образом. Только теперь мне стало ясно, ради чего она все это делала. Мой брат поднимает паруса, под которыми ведет свою армию, и оставляет Екатерину править Англией. Всей Англией! Которая оказалась переданной в руки женщине, которая некогда не могла позволить себе купить простых яблок из Кента. Он именует ее регентом. Я не могу в это поверить, хоть и сама недавно предсказывала именно такой ход событий и знала, как она этого хотела и на что она была готова. Я так сильно злюсь на нее, что даже не возражаю, когда Яков говорит мне, что долг чести призывает его выступить в поддержку Франции. Он решает напасть на северные земли Англии. – Скорее всего, мне придется столкнуться с твоим старым другом, Томасом Говардом, – говорит мне Яков, придя за мной и моими дамами в мои комнаты, чтобы сопроводить нас на ужин. По запаху пороха, доносящемуся от его волос, я понимаю, что он был на пороховом заводе. – Он не был мне другом, – отвечаю я. – Это с тобой он все время говорил. А со мной он вел себя излишне заносчиво, я была рада, когда они уехали домой. – Ну, сейчас он был оставлен охранять Англию, – говорит Яков. – Твой брат взял с собой свою армию и лучших своих людей, а для защиты границ оставил не кого-нибудь, а старину Говарда, его сына и свою королеву. Придется мне снова сойтись с ним на поле битвы. – У него хватит людей для обороны? Разве Гарри не забрал всех воинов? Яков берет меня под руку и прижимается ко мне так, чтобы, кроме меня, его никто не мог слышать. – Людей у него хватает, но если кланы пойдут за мной, то я превзойду его числом. А они пойдут за мной, потому что я всегда был для них добрым королем и правил честно. До нас доносится гомон голосов и звуки музыки, которую играют в зале, время от времени прерываемый скрипом ножек стульев о пол: люди занимали свои места за столом. – Я не подведу их, – тихо говорит Яков. – Я истинный, прирожденный король Шотландии, а Англией сейчас правит человек, который недавно взошел на трон и крайне неопытен в том, что он делает. Я служил своему народу долгие годы, и они служили мне, в то время как король Англии – всего лишь мальчишка. – Он бросает на меня внимательный взгляд и произносит то, что, как он знает, я хочу услышать больше всего на свете: – А еще у меня есть королева, которая, несмотря на юный возраст, уже показала себя правительницей, в то время как рядом с ним простая испанская принцесса, вдова его брата, пешка в руках своего отца. Мы просто не можем проиграть им. – И Томас Говард уже очень стар, – добавляю я. – Не может быть, чтобы он был еще в силах сражаться. Яков в ответ хмурится. – Он лишился милости короля, – задумчиво говорит он. – И к тому же он потерял сына, который утонул в море вместе с кораблями Гарри. Твой брат винит Говардов в том, что они его подвели, и обратил на них свой гнев. Говард – единственный дворянин, которого король не взял с собой в составе великой армии. Мне кажется, что когда мы сойдемся, он будет сражаться со мной, как загнанная в угол крыса. Он понимает, что это будет его последним шансом вернуть милость короля. Знаешь, мне не стыдно признать, что я предпочел бы сражаться с кем угодно, только не с человеком, которому нечего терять. – Тогда, может быть, не стоит выступать на Англию? – нервно предлагаю я. – Может быть, нам будет лучше этого не делать? – Это наш шанс, – решительно заявляет он. – И лучшего шанса у нас не было уже много десятилетий. – Он улыбается, зная, чем может меня убедить. – К тому же нашим противником сейчас будет королева-регент, твоя сестра и твоя первая соперница. Неужели ты не хочешь, чтобы я выступил против ее армии? Неужели не хочешь увидеть ее полного поражения? Дворец Линлитгоу, Шотландия, лето 1513 Мы приезжаем в Линлитгоу, чтобы проведать Якова, нашего сына. Дорога до дворца в теплую летнюю погоду доставляет нам одно удовольствие. Мы едем по полям до широких берегов реки Форт и ее поймы, которая растянулась на многие мили. Лето достигло середины, и доярки выходят каждое утро и каждый вечер скликать своих коров, бродящих по самые крутые бока в сочной траве, и на обеды и ужины нам подают поссеты[8], молочные пудинги, кремовые сладости и самые лучшие сыры этих мест. Мы подъезжаем к замку со стороны пологого берега озера, и когда мы входим через широкие ворота, я вижу нашего сына на руках у кормилицы, сидящей в уютном внутреннем дворике. Хвала небесам, он растет крепким и здоровым и уже преодолел опасный рубеж своего первого дня рожденья. Ему хорошо с нянькой из Ирландии, он хохочет и машет отцу пухлыми ручками, сжатыми в кулак, и визжит от восторга, убегая от него на крепких ножках. Этот дворец удобнее всех остальных, и нам в нем живется легко и приятно. Каждый день я хожу с сыном на озеро, иногда мы с ним катаемся там на лодке, и тогда я позволяю ему окунать крохотные ножки в воду. В озере полно рыбы: форели и даже семги. Его отец входит в холодные стремнины с копьем и удочкой и обещает мне на ужин свежую семгу. К королю присоединяются его помощники, и вместе, потому что этот вес не поднять одному, они приносят целую связку рыбы, переливающейся жидким серебром чешуи. Вечерами я приглашаю Якова на верхушку башни над половиной королевы, где устроена крохотная комнатка, защищенная со всех сторон от ветра и дождя, на бокал вина. Оттуда открывался прекрасный вид на всю область Лотиан, и когда садится солнце, небо распахивается вокруг так, словно я превращаюсь в орлицу. А когда идет дождь или вокруг замка просто сгущаются тучи, я вижу огромные радуги, словно указующие дороги в рай. – Я знал, что тебе здесь понравится, – с удовлетворением замечает Яков. – Когда я планировал эту комнату и строил ее, то все время представлял тебя такой, как сейчас: стоящей на вершине самой высокой башни своего королевства и любующейся им. Правда же, здесь ничуть не хуже, чем в Гринвиче? – О, здесь совсем не так, как в Гринвиче, – осторожно отвечаю я. – Гринвич построен на ровном месте, на приливной реке. Дворец, созданный для мирных времен. Здесь же у тебя тоже возведен дворец, но он стоит на холме и защищен рвом и подъемным мостом. Перед Гринвичем стоит мраморный причал, повторяющий венецианские пристани, куда причалить может любой, и где двери не закрываются все лето. Это же место больше похоже на замок, чем на дворец. По выражению его лица я понимаю, что он разочарован. – Эти два места нельзя сравнивать, – уверяю я его. – В этом дворце у нас самые красивые комнаты, которые соединяются друг с другом анфиладами, и великолепный парадный зал. Все, кто там бывал, приходят от него в восторг. Здесь я могу гулять и кататься вокруг озера и по озеру на лодке, ты только взгляни на пристань, которую ты построил для королевского ботика! И если мне хочется поохотиться, то рядом есть парк, наполненный дичью. Этот дворец прекрасен! Наверное, он красивее всех остальных в Шотландии! А эта комната, которую ты построил для меня на вершине башни, – самая красивая комната из всех, в которых мне довелось побывать за всю мою жизнь! – Я рад, что она тебе полюбилась. – Я не могла в нее не влюбиться. Никто бы не смог ее не полюбить. – Это хорошо. Потому что именно здесь мне придется тебя оставить. Завтра я должен отправиться в Эдинбург, – говорит Яков таким тоном, словно речь идет о незначительной поездке. – Там мы встречаемся с моими лордами и выступаем на Англию. Я чувствую, как меня сковывает волна леденящего холода. – Что? Так скоро? Вы хотите сказать, что отправляетесь на войну? – Да, как велит мне долг. – Но мир… – Должен быть нарушен. – А договор… – Потерял свой смысл. Генрих лишил его смысла, когда схватил моих людей на море и попустительствовал разграблению наших земель своими лордами. Если бы мой флот захватил его на пути во Францию, мы бы уже воевали. А так они подождут, пока он не отправится в обратный путь, и перехватят его сразу, как он покинет французские гавани. Пока же мы нанесем быстрый удар по Англии. Я закрываю глаза ладонями. Я же английская принцесса. Я прибыла сюда, чтобы предотвратить именно такое развитие событий. – Муж мой, неужели нет никакого способа решить все мирным путем? – Нет, потому что твой брат хочет битвы. Он молод и глуп, а я могу возглавить эту кампанию, средства на которую нам дают французы, и вернуть наши земли, показав соседям, что с нами придется считаться. – Я так боюсь за вас! – Спасибо. Сдается мне, что ты боишься за себя. – И это тоже, – честно признаюсь я. – А еще за нашего мальчика. – О нем я уже позаботился. – Он говорит так легко, словно мы обсуждаем вопросы хозяйства, а не его волю, которая должна быть исполнена после его смерти. – Его наставником будет Уильям Эльфинстон, епископ Абердина. – Но он же вам не нравится! – Он лучшее из того, что у нас есть. Мне и не нужно, чтобы он во всем со мной соглашался. Вообще-то, меня не будет, чтобы с ним спорить. – Нет, нет! Я не хочу сидеть тут и ждать вашего возвращения. – Я обвожу жестом крохотную комнатку. – Не хочу стоять тут и искать вас взглядом. Он склоняет голову, словно в ответ на упрек. – Я молю Всевышнего, чтобы ты, стоя здесь, увидела мое возвращение с триумфально поднятыми знаменами. Если же этого не случится, моя маленькая женушка, тебе придется справляться со всем самой. – Как же я справлюсь без вас? – Я уже назначил наставника для нашего сына, избрал совет лордов. – А как же я? – Я слышу жалобу в своем голосе, капризы маленькой девочки из семейства Тюдоров, с ее вечным вопросом: кто здесь главный. – А тебя я сделал регентом Шотландии. – Не хуже ее. – Я не могу сдержать потрясения. Он сухо улыбается. – Да, не хуже ее. Я знал, что это будет твоей первой мыслью. Я ценю тебя так же высоко, как Гарри ценит свою Екатерину. Но я сделал это не ради того, чтобы сделать тебя равной твоей сестре, а потому что считаю, что ты можешь править этим королевством, растить нашего сына и защищать нашу Шотландию, Маргарита. Я считаю, что ты справишься. Тебе придется быть умнее твоего брата, но я думаю, что ты и так умнее его. Тебе придется стать такой женщиной, какой была твоя бабушка: верной только своему сыну и посвятившей свою жизнь тому, чтобы короновать его. По-моему, ты сумеешь с этим справиться. Не позволяй ничему отвлечь тебя от этой цели – ни тщеславию, ни похоти, ни жадности. Следуй моему совету, и ты исполнишь свой долг. Ты сможешь стать великой. Его похвала ощущается как теплый ветер, дующий со стороны напоенного солнцем озера. – Может быть, мне не придется этого делать, – робея, замечаю я. – Я очень надеюсь, что до этого не дойдет. Мы замолкаем, глядя на тихие воды озера, движущиеся по нему лодки и купающихся людей. Некоторые девушки гребут стоя, подоткнув юбки и взвизгивая, когда их настигают брызги от чужого весла. От них веет такой беззаботностью, и мне с трудом верится, что в этом мире может произойти что-нибудь страшное. – А вот я не уверена, что справлюсь. – Я понимаю, как жалко это звучит, но ничего не могу с этим поделать. – Я не знаю, справлюсь ли я, если вы не вернетесь. Он приподнимает мой подбородок так, чтобы я снова смотрела ему прямо в глаза. Я всегда ненавидела эту его манеру, когда он заставлял меня смотреть на него, словно я была какой-то крестьянкой, а он – моим всемогущим хозяином. – Никто не знает, на что он способен, пока не приходит время себя проявить, – говорит он. – Когда мой отец был убит и я стал тем человеком, который отдал тот самый приказ, что лишил его жизни и сделал меня королем, я был уверен в том, что я на это не способен. Но я это сделал. Я научился это делать, я получил необходимый навык. Так что просто будь той, кем была рождена, и ты возведешь моих детей на престолы Шотландии и Англии. Или же будь глупой и потеряй все. Я считаю твоего брата глупцом, который потеряет все, что ему дорого, в погоне за тем, что ему недоступно. У тебя же может хватить мудрости сохранить то, что у тебя уже есть. Он же всегда будет ставить свои прихоти выше собственного королевства. Поэтому ты должна быть истинной королевой, а не рабой собственной глупости, как он. Дворец Линлитгоу, Шотландия, август 1513 Мне снятся кошмары. Я вижу, как Яков тонет, увлекаемый на дно волнами, а из его рта вырываются жемчужины. Я иду по берегу моря и зову его, а жемчужины хрустят у меня под ногами. Я сижу перед зеркалом, наблюдая за тем, как он застегивает у меня на шее роскошное бриллиантовое колье, которое сразу же превращается в жемчуга, как только касается моей шеи. Проснувшись в слезах, я говорю ему: – Вы погибнете! Я знаю, что вы не вернетесь, и мне больше не суждено будет носить бриллиантов. Моей участью будет только вдовий жемчуг. Я останусь одна с сыном! И как же мне справиться со всеми опасностями и привести его к короне? – Тише, – нежно говорит он. – Успокойся. Никому не избежать того, что предначертано. Он церемониально прощается со мной, словно мы – король и королева из баллады. Он склоняет передо мной свою упрямую рыжую голову, на которую я кладу руку с благословлением. Затем он поднимается и целует мне руку, а я даю ему шелковый платок с вышитыми на нем моими инициалами, который он прячет у себя на сердце, словно это знак моей благосклонности, а он просто отправляется на турнир. На нем его лучший камзол, малиново-красный, на воротнике которого золотым шнуром вышито его имя, а грудь – его символами, чертополохом. Я сама вышивала его, и камзол выглядит прекрасно. Отойдя от меня, Яков поворачивается и одним прыжком вскакивает на своего боевого коня. Он делает это как мальчишка, словно желая показать мне, что он так же молод и полон жизни, как мой брат. Он подымает руку, стража обступает его, и они отправляются в путь. Копыта сотен крупных лошадей бьют о землю в едином ритме, издавая громоподобный звук, и мне кажется, что это двигается один огромный зверь. Над всадниками поднимается облако пыли. Я жестом велю няньке увести нашего сына в детскую, а сама смотрю вслед мужу, пока они не скрываются из виду. А потом начинается ожидание. Я надеюсь, что в последний момент Яков изменит свои планы. Я же символ вечного мира и никак не могу заставить себя принять мысль о том, что мира больше нет. Мне ежедневно докладывают о новостях. Яков захватывает замок Норем, затем замки Уорк, Итал и другие. Каждый из них – серьезная победа, потому что эти замки являли собой настоящие крепости, за которые жители приграничных земель бились с исступленной решимостью. Своим продвижением Яков двигал и границу королевства, с каждым шагом приближая ее к Ньюкаслу. У меня в голове не укладывалось, что все эти известия касались английских замков, стоявших на английской земле. И земли, которые раньше назывались спорными, теперь стали шотландскими, и с этого дня спорить больше было не о чем. Поход моего мужа превращался в большую кампанию: это был не набег, а полноценное победоносное вторжение. Каждый раз, когда посланцы короля подходят к замку на озере и издалека становится различим развевающийся флаг Якова, мы обретаем все большую уверенность в победе. Как мы и предвидели, Томас Говард собирает под своим командованием всех, кто может держать оружие, однако им не хватает провизии, и Говарда явно что-то пугает. У него нет запасов и поддержки населения. Его собственные лорды приграничных земель ограбили его грузовой обоз и украли лошадей, его союзники ненадежны и крайне недовольны тем, что им приходится отправлять собственных слуг на битву, когда они и так уже выплатили королю требуемые им суммы на войну с Францией. Гарри забрал с собой во Францию весь цвет дворянства, оставив Англию печально беззащитной. Какой же он глупец. Мы можем победить в этой войне против отсутствующего короля и невольных его защитников. Затем Яков направляет нам короткое сообщение о том, что он готовится к вступлению в открытый бой. Он собирается взять Брэнкстон Хилл, ему удалось вынудить Говарда занять невыгодную позицию, вместо того чтобы скрыться в Ньюкасле. Солдаты Говарда мучимы голодом и жаждой, воруют друг у друга пайки, а местные жители, вместе с дикими племенами англичан и шотландцев, настроены к ним крайне враждебно, убивая и мародерствуя. Армия Якова же, напротив, сыта и хорошо вооружена и сейчас расположена на возвышенности, что значит, что англичанам придется подниматься наверх во время сражения, подставляя себя под выстрелы шотландских стрелков. Я с нетерпением жду новостей. Битва неизбежна, Говард не посмеет вернуться в Лондон, не предоставив Екатерине отчета о результатах сражения. Если он вернется с вестями о поражении, то это будет означать конец карьеры при дворе для него и его семьи. Он поставил на карту все, что у него было. От исхода этой битвы зависит его репутация и королевская милость, поэтому я знаю, как яростно и неукротимо он будет стремиться к своей цели. А вот Якову не обязательно сражаться, он всегда может отступить. Он вместе со своей армией мог тихо вернуться в Шотландию и уже дома праздновать успешный набег на английские земли и внятное напоминание Гарри, что у него не выйдет обращаться с северным соседом с пренебрежением. Да, я даже уверена в том, что именно так Яков и поступит, потому что так шотландцы терзали английские земли. Однако вскоре приходит известие о том, что битва началась. Спустя полдня появляется другой гонец со словами о том, что король победил в сражении этого дня и что теперь армия продвигается на юг. Они могут дойти даже до Лондона! Что может остановить их, если они повергли английскую армию? Потом от солдата-дезертира приходит новая весть: битва была страшной и положение наших войск больше не выигрышное. Пошел проливной дождь, и мне кажется, что поток воды взял наш замок в осаду, чтобы к нам больше не могли поступать вести с поля боя. Каждое утро я просыпаюсь от стука капель об окно и журчания воды, стекающей с водоотводов в виде каменных горгулий на мощенный камнем внутренний дворик. Я думаю о муже, который сейчас находится где-то там, под дождем и ветром, о его лучниках с отсыревшей тетивой в арбалетах, об оружейниках с промокшим порохом. Я отказываюсь верить во что-либо и разговаривать с кем-либо до тех пор, пока мы не получим известия от самого Якова. Я должна быть той, кем он просил меня быть: истинной королевой Шотландии, гордой и умеющей держать себя в руках. Однако вскоре мне сообщают, что от совета лордов в Эдинбурге прибыл гонец с точными известиями и что он ожидает меня в моей приемной. Я чувствую, как тяжело забилось мое сердце, и меня затошнило так, словно я снова была беременна. Приложив руку к горлу, я ощущаю пульс. В моем приемном покое было многолюдно: там собрались все, кто должен был находиться там по долгу службы, и те, кому удалось найти повод там появиться. Я медленно иду от часовни, в которой я молилась о том, чтобы Яков вернулся домой, с победой или с поражением, это было уже не важно. Главное – чтобы он снова был дома. Стражи распахивают передо мной двери, и я слышу, как смолкает шелест шепотов. Окруженная гробовым молчанием, я вынуждена пройти сквозь это множество незнакомых мне лиц, подняться по ступеням до своего трона, развернуться и встать лицом к ним, чтобы обвести их спокойным взглядом. В это самое время я молча взываю к Всевышнему, прося его помочь мне выдержать это. Ведь мне всего двадцать три! Здесь должен стоять кто-то другой, а не я. Кто-то другой должен выслушать эти известия, кто-то, кто знает, что делать дальше. Екатерина бы знала, как надо стоять, как принимать эту новость, как отвечать на нее. Я чувствую себя так, словно я внезапно стала моей младшей сестрой Марией, слишком маленькой, чтобы принимать участие в важных событиях. Передо мной стоит посланец, одетый в цвета Якова, и держит в руках документ от палаты лордов. – Какие известия? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно. – Надеюсь, добрые? Посланец стоит в дорожной одежде, испачканной в пути грязью от разлившихся рек, он вымок до нитки от макушки до пяток. Похоже, ему велели не задерживаясь, немедленно доложить о своей новости лично мне. Он встал передо мной на колени, и по муке, исказившей его лицо, я поняла, насколько неуместно было мое уточнение: «Надеюсь, добрые». Вышло как-то глупо, по-детски. Эта новость не может быть доброй, и я знаю об этом. – Говори, – тихо велю я. – Поражение. – Он давится словами, как будто готов расплакаться. – Король? – Убит. Я покачнулась, но резчик мяса, прислуживавший за моим столом за обедами, не дал мне упасть, словно я должна была принять эту новость только стоя. Только так мне следовало узнать о том, что мой муж пал и лежит сейчас лицом в грязи. – Это точно? – спрашиваю я, думая о своем маленьком сыне, которому еще не исполнилось и полутора лет, а он уже лишился отца. И еще о том, что я, кажется, снова беременна. – Это точно? Палата лордов подтвердила это, значит, в этом нет никаких сомнений? – Я был там, – говорит посланец. – Я видел это своими глазами. – Расскажи, что ты видел. – Если там кто-то выжил, то только чудом. – Его голос был лишен всяческих эмоций. – Мы пошли в атаку, а они оказались вооружены длинными кривыми ножами, которыми они сносили нашим головы так, как мы стрижем кустарники. Оружейникам недоставало пространства в ближнем бою, поэтому хоть орудия и стреляли, но снаряды пролетали над головами англичан, которым этот обстрел нисколько не вредил. Мы думали, что они будут измотаны боями, но они оказались полными сил. Король повел мощную атаку конников и пеших солдат, и люди кланов шли прямо за ним. Его не подвел ни один из воинов, не могу сказать ни слова упрека ни одному из домов, все были там, и все сражались. Однако нас предала земля: она проседала под ногами. Она выглядела твердой, когда мы осматривали ее издалека, с вершины холма, но на деле оказалась предательской, заросшей кустарником болотистой трясиной. Мы проваливались и увязали в ней, не могли встать, а они вынудили нас пойти в атаку на них через эту трясину. Они просто стояли и ждали нас, а мы двигались все медленнее с каждым шагом, а потом они просто посрубали наши головы, вспороли животы и добили коней. Мои фрейлины сгрудились вокруг меня, шепча страшные вопросы, называя имена. Все они потеряли сыновей, отцов, мужей и братьев. – Много ли пропало без вести? – спрашиваю я. – Все мертвы, – настаивает он. – Мертвы. Около десяти тысяч. Десять тысяч человек! У меня снова все поплыло перед глазами. – Десять тысяч? – повторяю я. – Это невозможно. Во всей нашей армии было тридцать тысяч солдат. Они не могли убить треть армии в одном сражении. – Могли. Потому что они убили и тех, кто сдался в плен, – горько говорит он. – Они добили умирающих и раненых, прямо там, где они лежали на поле боя. Они догнали тех, кто бросил свое оружие и повернул в сторону дома. Они объявили, что не будут брать пленных. Это было коварно и жестоко. Я никогда не видел ничего подобного. Такое могло бы произойти где-нибудь в варварской стране, такой как Испания, или где-нибудь в крестовом походе на земле неверных. Это была какая-то резня конкистадоров. Люди кричали. Молили о пощаде, пока их били ножами прямо в лицо, и это продолжалось весь день и всю ночь. Раненые замолкали, только когда им перерезали горло. – Король? – шепотом спрашиваю я. Яков не мог умереть от садовничьего ножа. Только не Яков, с его уважением к чести и благородному ритуалу ристалища. Он не мог погибнуть в грязи от удара крестьянским орудием в лицо. – Король пробился к самому Томасу Говарду, и они бились почти один на один. Но ему в голову попал нож, разбив ее вдребезги, и он был тяжело ранен в бок стрелой. Я склоняю голову. Я не верю своим ушам. Не знаю, что мне теперь делать. Хоть я его и предупреждала, хоть мне и снились вдовьи жемчуга, в глубине души я все равно не верила в то, что он может не вернуться домой. Он всегда возвращается. Снова и снова он уезжает к своим любовницам, или повидать детей, или на паломничество, или в поездку по королевству, чтобы вершить правосудие или проверить, как идет строительство новой пушки и спуск нового корабля. Но он всегда возвращается домой. Он поклялся, что никогда меня не оставит. Он знает, что я слишком молода, чтобы бросать меня одну. – Где его тело? – спрашиваю я. Мы должны провести торжественное захоронение, мне надо им заняться. Моего мальчика, Якова, провозгласят королем, и его надо будет отвезти в аббатство Скун на торжественную коронацию. Не знаю, как я буду все это делать без мужа, который всегда занимался сам всем необходимым и для меня, и для этого королевства. – Где его тело? Оно должно лежать в королевской часовне. Его должны отвезти в Эдинбург. Он должен лежать в часовне в Холирудхаусе, чтобы люди могли с ним торжественно попрощаться. Там мы венчались, там он короновал меня своей королевой, и там все, даже его бастарды и их матери, смогут отдать последнюю дань уважения величайшему из королей со времен Малкольма и Роберта де Брюса. Главы кланов придут в пледах своих цветов, а знамена лордов будут биться над его гробом. Шотландцы оплачут и проводят своего короля, память о котором навеки останется в их сердцах. Мы похороним его в гробу из шотландской сосны под мантией из черного бархата, украшенной вышитым золотым шнуром крестом. Мы развернем над ним знамя крестоносца, которым он был по своему глубочайшему убеждению, и колокола на звоннице будут бить по удару за каждый год из прожитых им сорока. Отлитые им пушки тоже будут изрыгать пламя, словно выжигать свое сердце от горя. Мы почтим память нашего короля. Мы никогда его не забудем. Но посланник внезапно падает на колени, как будто тяжесть слов, которые он готовился произнести, была для него невыносима. Он поднимает на меня взгляд, и я вижу в его измазанном грязью лице настоящую агонию. – Его тело забрали, – говорит он. – Англичане. Они забрали его драгоценное тело, из грязи, изломанное и кровоточащее. И отправили его в Лондон. Ей. – Что? – Королева Англии, Екатерина, сказала, что желает получить его тело в качестве трофея. Поэтому его перевернули, прямо там, в грязи, сняли его нагрудник и камзол, его нарядный камзол, перчатки и сапоги. Он остался босым, как бродяга нищий. Они забрали его меч и сбили корону с его шлема. Его ограбили, как бесхозный труп, брошенный на поле боя. Все его вещи бросили в ящик, а его – на тележку, которую потом отправили в Берик. У меня подкосились колени, и кто-то помог мне сесть на стул. – Мой муж? – Увезен с поля боя, как туша в мясницкую. Английская королева пожелала получить его в качестве трофея, и теперь он у нее. Этого я никогда ей не прощу. Этого я никогда не забуду. Во Франции Генрих одерживает победу в месте, называемом Териан, и в качестве поздравления с победой Екатерина пишет ему о том, что одержала победу, не уступающую королевской. Она хвалится тем, что хотела прислать ему отрубленную голову поверженного противника, но что английские советники отговорили ее от этой идеи. Тогда она хотела пропитать его в соли и потом отослать в качестве дара, но Томас Говард уже успел залить тело свинцом и отправить его в повозке в Лондон. Поэтому, лишившись тела, Екатерина высылает мужу камзол и знамя Якова. Тот самый красный камзол, который я собственными руками вышивала золотой нитью. Только теперь он залит его кровью и грязью, пропитан дымом. Его мозг забрызгал камзол там, где я вышивала золотой чертополох. Но, несмотря на это, Екатерина с триумфом отправила его в подарок Генриху, словно что-то подобное может быть подарком, хотя единственное место этой вещи – в гробу вместе с телом короля, в его собственной часовне. Она – варвар, нет, она хуже варвара. Это же тело ее родственника, мужа сестры, священное тело короля. И это женщина, которая наблюдала за тем, как с телом ее мужа были проведены все необходимые церемонии и возданы все почести. Та самая женщина, которая носила траур и молила меня проявить к ней милость в ее горе. Однако же, когда меня настигает вдовья участь, она велит бросить тело моего мужа на повозку и отправляет его, как бычью тушу в мясницкий ряд Смитфилда. Каким же дикарем надо быть, чтобы пойти на такое? Только звери не станут возвращать тело короля на его родину для достойных похорон. Только звери станут искать поживы с его еще не остывшего тела, как это сделала она. Я никогда ей этого не прощу. Я никогда этого не забуду. Она больше мне не сестра. Она – гарпия, чудовище, терзающее плоть. И я никогда не смогу об этом говорить. У меня не находится слов, чтобы выразить свои чувства. Однако никто из них не должен знать, как сильно я возненавидела их за то, что они сотворили. Я заключу мирное соглашение с этой воровкой, с этой мародеркой. Я признаю свое родство с волчицей, кормящейся с мертвых тел. Я буду отправлять к ним послов и писать письма, и даже встречусь с человеком, некогда бывшим моим братом, и хищницей-падальщицей, ставшей его женой. Если я намерена править и со временем возложить корону на голову нашего сына, то мне понадобится их поддержка и помощь. И я буду ее просить, но до поры не стану показывать ненависть в моих глазах. Я стану той, кем велел мне быть мой муж: великой женщиной, а не глупой девчонкой. А она – демоница, осквернившая честь своего положения, замаравшая трон моей матери кровью. Эта женщина желает быть равной королю, она сидела возле моего умирающего брата, и она же решилась на приказ убить моего мужа. Она – Лилит. Я ненавижу ее. Необходимо перевезти малютку Якова в замок Стерлинг – в крепость, которая, как заверил меня его отец, самое безопасное место во всей Шотландии. Ему придется короноваться там. Я не смею вывозить его дальше на север, потому что это стало опасным. Томас Говард, и ранее не бывший мне другом, а теперь и вовсе ставший мне смертельным врагом, не сможет отказать себе в удовольствии вторгнуться в Шотландию на волне своей победы. И сейчас, когда все наши пушки либо ушли в море вместе с судами, либо увязли в грязи Флоддена, чем нам защитить нашу столицу? Что может остановить победоносное шествие Томаса Говарда к вратам моего дворца в Линлитгоу? Или еще дальше на север, в Стерлинг? Томас Говард, знающий традиции Шотландии не хуже меня, может уже находиться в пути, спешить со всех ног, чтобы успеть схватить маленького Якова до того, как он будет коронован. Мы отправляемся в путь на следующий день, пока луна еще низка и небо на востоке отмечено лишь скудным серым штрихом, как росчерком портняжного мелка на траурных одеждах. Перед нами следует королевское знамя, вокруг которого плечом к плечу сомкнут круг из стражей. В центре этого круга на сильном коне едет поэт моего мужа, Дэвид Линдси, и перед ним на его седле сидит Яков, которому еще нет двух лет. Рядом с ними едет знаменосец с собственным знаменем принца, развевающимся над их головами. Никто не сможет напасть на нас, убить принца, а затем заявить, что он не знал о том, на кого совершал нападение. Яков сидит уверенно и ровно, чувствуя себя в безопасности на руках Дэвида. Они уже много раз выезжали вместе, только раньше им не приходилось уходить от преследования врага на огромной скорости. Дэвид замечает, как я побледнела, и криво улыбается. Я еду рядом с ними и к этому моменту уже не сомневаюсь в том, что снова беременна. Мои глаза не покидают одного ребенка Якова, которого мне надо сохранить во что бы то ни стало, а мысли – второго, которым мой муж наградил меня перед уходом. Больше я ни о чем не думаю, только смотрю на сына и на продуваемую всеми ветрами дорогу, по которой нам предстоит проехать. Если бы я позволила себе задуматься, то непременно остановила бы лошадь, прижалась к ее шее и заплакала бы от страха, как маленькая девочка. Поэтому я не смею задумываться. Я могу только ехать и надеяться, что мы доберемся до Стерлинга до того, как англичане успеют добраться до нас. Как только мы выезжаем севернее Линлитгоу, ландшафт словно раскрывается и разворачивается перед глазами, а небеса становятся выше. Округлые холмы Лотиана, глубокие чаши долин и широкие просторы возвышенностей продолжают увеличиваться в размерах по мере того, как мы углубляемся в северные земли Стерлингшира. Когда солнце входит в зенит, мы уже въезжаем в густой перелесок на дне долины. Там нет дорог, лишь едва видимые тропы, вьющиеся вокруг давно упавших деревьев, и часто исчезающие из глаз там, где разлившиеся ручьи сливаются с ними. Нам приходится постоянно посматривать на поднимающееся солнце, с трудом пробивающееся сквозь густые ветви и листву, стараясь ехать на запад. Яков хорошо знал этот путь. Он часто здесь ездил, между Линлитгоу и Стерлингом, затем на север, чтобы следить за сохранением мира и верша правосудие. Больше он здесь никогда не проедет. Я стараюсь об этом не думать. Взглянув на его сына, замечаю, что мальчик уснул прямо в седле, в осторожных руках Дэвида. Я отгоняю от себя мысли о том, что отец моего сына никогда не проедется с ним вот так, вместе, в одном седле. Его отец больше никогда не поднимется в седло. Эти леса никто не сажал, никто за ними не ухаживает, никто не прореживает – ни на дрова, ни на древесину для строительства домов или на судовые верфи. Наверное, потому, что поблизости нет ни судовых верфей, ни домов, ни хижин лесорубов. Нет даже браконьеров, поскольку в лесах мало дичи, и разбойников, потому что нет людей и некого грабить. Здесь вообще нет никого, только иногда мимо промелькнет тень оленя или другого скрытного зверя, лисы, кабана или волка. Охранники смыкают ряды и едут колено к колену вокруг Дэвида Линдси и моего драгоценного мальчика. Им приходится опустить знамена и держать их как копья, чтобы не зацепиться за низкие разлапистые ветви деревьев. Здесь совсем не так, как в Англии, даже не похоже на королевские угодья, где никому не позволено охотиться или рубить деревья. Эти леса похожи на первозданные чащобы, появившиеся до сотворения человека, и мы скользим через них как привидения. Нам не место здесь. Эти деревья старше современников Христа, и эта земля принадлежит не христианам, а маленькому народцу, о котором Яков когда-то рассказывал мне в сказках. Холодный сумрак заставляет меня дрожать, хотя я знаю, что солнце высоко над головой. Мы не чувствуем его тепла, даже не видим его света. Кажется, что деревья и даже сам воздух давят на нас, и когда земля начинает подниматься и впереди начинает понемногу светлеть, мы все чувствуем облегчение. Лес редеет, и появляются кустарники с травой, тянущейся к свету, затем на смену старым деревьям приходят серебристые березы, и постепенно, шаг за шагом, лес нехотя выпускает нас из своих теней. Над нами снова появляется небо, и мы начинаем подъем по крутому склону холма. Лошади всхрапывают и опускают головы, взбираясь наверх по едва заметной тропинке, огибающей утес и ведущей нас через круглую макушку холма. Чем выше мы поднимаемся, тем больше холмов открывается нашим глазам, словно земля вздыбилась и застыла бесконечными волнами. Теперь мы идем на север, к низинам, постоянно оглядываясь назад и прислушиваясь к бряцанью железа и топоту копыт армии Говарда. Мы едем весь день, остановившись только перед полуднем, чтобы поесть. Когда солнце опускается за верхушки холмов и тени удлиняются, падая на тропинку и заставляя нас опасаться, что мы можем случайно с нее сойти, Яков начинает плакать и тоненьким жалобным голоском говорит, что устал. Тогда Дэвид достает из кармана кусок хлеба и флягу с молоком. Мальчик ест, по-прежнему оставаясь в седле, потом откидывается назад, опираясь спиной на своего защитника, и засыпает. Мы продолжаем следовать дальше, не меняя скорости. Мы все еще двигаемся на север, оставляя садящееся солнце слева от нас. – Нам еще далеко ехать? – тихо спрашиваю я Дэвида. – Через пару часов совсем стемнеет. – С Божьей помощью мы доберемся туда до темноты, – отвечает он. – И если нас преследуют, то туда они не посмеют сунуться ночью. Им придется разбить лагерь для ночевки, поскольку они будут бояться засады и совсем не знают здешних мест. Они не смогут передвигаться здесь в полной темноте. Я киваю. У меня болит каждая кость, особенно спина, потому что я не могу наклониться вперед из-за округлившегося живота, или назад, потому что боюсь потерять равновесие. – Вас ожидает роскошный ужин и крепкий сон в хорошей кровати, – тихо говорит Дэвид. – Под защитой крепких стен. Я снова киваю, но думаю о том, что он может ошибаться. Что, если мы не успеем добраться до места засветло? Тогда и нам придется разбивать лагерь для ночевки? А что, если мы все-таки сбились с дороги и проехали городок? Что, если мы едем все дальше на север, а Стерлинг уже остался позади нас, и мы узнаем об этом только утром? Потом я понимаю, что, если я не хочу сломаться и утратить все оставшиеся силы, я не должна позволять себе думать таким образом. С этого момента я должна думать только об одном: о своей цели на настоящий момент. Я должна представлять себе путь к достижению цели как нить из жемчужин, цепь последовательных шагов, которые я должна сделать, и не думать о том, что жемчуг – символ слез. Я не буду вспоминать сон, в котором мой муж, мой веселый озорной муж, застегивал на моей шее колье из бриллиантов, которые тут же превратились во вдовьи жемчуга. В конце концов высоко на холме перед нами мы видим несколько огней. – Это Стерлинг, ваше величество. – Знаменосец придерживает поводья, чтобы оповестить меня об этом. Лошади настораживают уши и идут быстрее: они уже знают, что впереди их ждут стойла с приготовленным сеном и чистой водой. Я возношу небесам молитву о том, чтобы на пути к Стерлингу нас не поджидала засада, чтобы Томасу Говарду не удалось каким-то чудом совершить немыслимый бросок и оказаться там раньше нас. Мы идем туда в поисках убежища, но можем найти смертельный бой. Вдоль дороги, по которой мы поднимаемся к городку, сгущаются тени. Вечерние колокола уже отзвучали, и ворота были уже заперты. Трубачи играют королевское оповещение, и нам приходится подождать, пока стража у ворот отпирает тяжелые запоры. Наконец массивные ворота распахивается, и мы въезжаем внутрь. Жители городка выходят мне навстречу, снимая шляпы и кланяясь. Кто-то дрожит в легких курточках, кто-то утирает рот, оторвавшись от ужина. – Ваше величество, – приветствуют они меня, словно я все еще великая королева Шотландии, жена мужа, отправившегося на победоносную войну. Я делаю усталый жест, который говорит сразу обо всем: о нашем поражении, о смерти Якова, о конце всего привычного. – Вот ваш король, – говорю я, показывая на маленького мальчика, уснувшего в седле, в руках своего хранителя. – Король Яков V. Они тут же понимают, что отец этого мальчика мертв, и тяжело опускаются перед ним на холодную мостовую. Их головы опущены, но я вижу, как один прикрывает глаза руками, чтобы не было видно, что он плачет, другой прижал к лицу шапку. Со времени начала войны Стерлинг не слышал новостей. Сюда доходили только слухи, и ни один из солдат еще не возвращался сюда. Дезертиры, успевшие уйти с поля боя до начала битвы, явно держали свою трусость в тайне, но сюда, далеко на север, никто из них еще не добирался. Поэтому сейчас везде распахивались окна и двери, люди высыпали на улицу, надеясь на то, что до Стерлинга добрался победоносный кортеж и я приехала, чтобы сообщить им, что их король уже на полпути к Лондону и его армия становится богаче день ото дня. Но увидев мое лицо, заметив, что я не улыбаюсь и не раздаю приветствия, они стихают и останавливаются. Внезапно кто-то кричит: – Что с королем? – Король умер, – громко отвечаю я. – Да здравствует король! Я вижу, как понимание тяжело оседает на их лицах. Мужчины снимают шапки, женщины прижимают к лицам платки и руки. – Да здравствует король, – тихо отвечают они, почти шепотом, словно не решаясь произнести это громко. Они потеряли величайшего короля-воина в истории Шотландии. Они потеряли короля – музыканта, лекаря, строителя, изобретателя, учителя, ружейника, поэта, кораблестроителя и истинно верующего христианина, пекущегося не только о своей душе, но и о душе своего народа. От них ушел великий правитель и лучший из мужчин. Его камзол и знамена были отправлены во Францию, тело – на юг. А вместо него я предлагаю его народу беспомощного ребенка, в то время когда враг уже стоит у ворот. Но они шлют мне воздушные поцелуи, словно благословляя и призывая ко мне помощь небес. Я же мрачно смотрю на них и думаю, что не справлюсь с доставшимся мне бременем. Замок Стерлинг, Шотландия, сентябрь 1513 Я селюсь в своих чудесных комнатах в Стерлинге и отправляю семьям великих лордов приглашения на коронацию Якова. Большая половина лордов Якова погибла вместе с ним, а из оставшихся многие не отвечают на приглашение. Во всем королевстве осталось только пятнадцать лордов. Мы потеряли половину целого поколения мужчин. Однако семьи все же прислали ко мне сыновей, которые оказались слишком юны для участия в битвах, и стариков, оплакивавших уход своих сыновей. Со всех уголков королевства собирались они, чтобы принести присягу новому королю. Моему сыну еще нет и двух лет, он все еще ребенок, но судьба уже возложила на него свою тяжелую длань. Он сидит на коленях у своей гувернантки, которая аккуратно раскрывает льняную рубашечку под золотой верхней рубашкой, и епископы наносят освященное масло на его маленькую грудь. От удивления он издает тихий звук и вопросительно смотрит на меня: – Мама? В ответ я киваю ему, словно говоря, что он должен сидеть спокойно и не плакать. Они смыкают маленькие пальцы на ручке скипетра, словно вручая ему бразды правления, и держат над его головой корону. Он с интересом наблюдает за происходящим, и только когда трубачи взрываются громкими звуками, его губы вздрагивают и он отворачивается. – Да здравствует король! – восклицает епископ, но собравшаяся на коронации публика отвечает ему полным молчанием. Что-то пошло ужасно не так, они же должны кричать в ответ! Меня охватывает ужас от этого повисшего молчания. Что это значит? Они не принимают его? Они отказываются присягать ему? Неужели они втайне решили сдаться англичанам и сюда пришли, чтобы молчанием бойкотировать присягу Якову? В страхе я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на молчаливо стоящих позади меня лордов, выстроившихся в порядке старшинства. Все бледные лица подняты к тому месту, где епископ благословил Якова. И вдруг, один за другим, они начинают произносить «Да здравствует король!», только их слова звучат не как торжественные восклицания, а как выражение скорби. Их голоса охрипли от горя. Кто-то всхлипывает, кто-то утирает слезы. – Да здравствует король, – тихо произносят они. – Да благословит его Господь, – говорят они, и кто-то из них добавляет: – Да воздаст Он ему по заслугам. И я понимаю, что они думают не о моем сыне и о страшном бремени, которое падает на его плечи, а о моем муже, Якове, убитом короле. Я пишу брату, который широко празднует свой военный триумф во Франции. Я окунаю кончик своего пера в мед и умоляю его отозвать Томаса Говарда в Лондон и не приказывать ему входить глубоко в Шотландию. Я рассказываю о том, что мой сын еще так мал и слаб, а Шотландия погружена в хаос и отчаяние. Я молю его не забывать о том, что я – его сестра и что наш отец желал бы, чтобы он меня защищал, особенно в такой сложной ситуации. Я напоминаю о том, что я – символ мира между Англией и Шотландией и что я сокрушена тем, что наши королевства сейчас воюют. Стиснув зубы, я беру второй лист бумаги и пишу Екатерине, регенту Англии и создательнице моего персонального ада. Как бы мне хотелось написать ей правду: что я ненавижу ее, что виню ее в смерти Артура, что не сомневаюсь в том, что она пыталась соблазнить моего отца, что знаю, что она подмяла под себя моего младшего брата и настроила его против меня. Это она виновата в том, что Англия теперь воюет с Францией и Шотландией, это из-за нее погиб мой муж. Она – враг моему счастью и покою, как и моему королевству. «Милая, дорогая моя сестра…» Но тут дверь в мои покои открывается и входит одна из моих фрейлин. Она склоняется к моему стулу и шепчет мне на ухо: – К вам пришел человек, один из слуг покойного короля. Он прибыл из Берика. Я замечаю, как дрогнул ее голос, когда она произносила «покойного короля». Никто сейчас не может произнести его имя. Я откладываю свое письмо и говорю: – Зови. Кто-то накинул на плечи этого человека плед, чтобы тот мог согреться, но цвета выглядывающей из-под него теплой куртки говорят о том, что он принадлежал к охране Якова. Он встает передо мной на колено, зажав шапочку в грязной руке. Вторая висела на перевязи, и на плече виднелась промокшая от крови повязка. Ему повезло остаться в живых. Я жду. – Ваше величество, я должен вам кое-что сказать. Я бросаю взгляд на письмо к Екатерине. «Милая, дорогая моя сестра», это она во всем виновата! – Тело, которое отправили в Англию… это не король, – заявляет мужчина и тут же полностью перехватывает мое внимание. – Что? – Я королевский конюший. Я пошел за англичанами до Берика, думал, что надо омыть тело и подготовить его к погребению. – Он тяжело сглатывает, словно стараясь сдержать слезы. – Он мой господин, я хотел отдать последний долг. – И? – Мне позволили увидеть тело, не позволили его омыть. И гроба никакого не было. Тело просто закатали в свинец, чтобы отправить в Лондон. – Он замолкает. – Было жарко, – пытается объяснить он. – Тело в жару… мухи… им пришлось это сделать. – Я понимаю. Продолжай. – Я видел тело до того, как его закатали в свинец. Это был не он. Я устало смотрю на мужчину. Нет, я не думаю, что он лжет, но то, о чем он говорит, просто не может быть правдой. – Почему ты решил, что это не король? – Потому что тело не было похоже на тело короля. – Разве его голова не была разбита ножом? – резко спрашиваю я. – Разве у него сохранилось лицо? Как его вообще можно было узнать? – Да, но дело не в этом. На нем не было вериг. – Что? – На теле, которое закатали в свинец и отправили в Лондон, не было вериг. Это было невозможно. Яков никогда бы не стал снимать вериги перед битвой. Не могли же эти английские мародеры срезать их и оставить себе в качестве трофея? Может быть, ему удалось выжить в этом бою? Или его тело украли у Екатерины? Мысли роились в моей голове, но я никак не могла прийти к какому-то решению. Я снова смотрю на свое слезливое письмо к «сестре», которую я так ненавижу. – А какое это имеет теперь значение, – с отчаянием говорю я. – Если бы он мог вернуться домой, он бы уже был здесь. Если бы он был жив, то продолжил бы сражаться. Это уже совершенно не важно. Мы созываем совет лордов, переживших эту войну, и они признают меня регентом, как того велит завещание короля. Я должна буду править, прислушиваясь к их совету, сына оставляют при мне, и совет лордов обязуется мне помогать. Главой совета избран граф Ангус, которого они называют «Отважным» за прежние заслуги. И вот он стоит передо мной, с печатью глубочайшего горя на лице. Двое его сыновей уехали с моим мужем, чтобы остаться под Флодденом, и больше не вернутся домой. Я знаю, что ему нельзя доверять. За долгие годы жизни в приграничных землях он неоднократно примыкал то к англичанам, то к шотландцам, и Яков однажды отправил его за решетку из-за женщины, матери одного из своих детей. Но он смотрит мне прямо в глаза, и взгляд его остер и искренен. – Вы можете мне доверять, – говорит он. По взглядам, которыми обмениваются лорды, я понимаю, что они не понимают, как могли оказаться тут, вместе с остальными, под рукой королевы из Англии. Да я и сама с трудом понимаю, что происходит. Все идет не так, как ожидалось, все не так. За этим общим столом нет ни одного человека, который не потерял бы в этой войне дорогого сына, брата, отца или друга. Мы остались без короля и находимся в неведении, что из оставшегося в королевстве еще можно спасти. Мы договариваемся укрепить Стерлинг, он становится новым центром управления королевством, сосредоточием нашей обороны, и построить новую стену вокруг Эдинбургского замка, но мы все равно понимаем, что, если Говард подойдет к нему со всей его армией, крепость падет. Я рассказываю им, что написала своему брату и его жене с мольбами о мире, и они встречают это известие весьма недружественным молчанием. – Нам придется заключить с ними мир, – говорю я, – что бы мы при этом ни чувствовали. Я рассказываю им, что мой брат, Генрих, король Англии, велел мне отправить моего сына в Лондон на его попечение. Он желает растить будущего короля Шотландии вдали от его родного дома. От меня же ожидается, что я не позволю шотландским лордам соприкасаться с моим мальчиком и не дам отправить его на острова, потому что там он будет «в постоянной опасности и труднодосягаем для короля». Лорды коротко смеются, услышав мой рассказ, хотя в этот час нам всем не до смеха. Без всякого обсуждения мы соглашаемся в том, что маленький Яков V, юный король Шотландии, должен оставаться в своем королевстве и со своей матерью. Екатерина и так забрала тело моего мужа, но сына она не получит. Законы королевства перестают действовать. Слишком многим сыновьям, лишившимся отцов, не удается получить свое наследство, слишком многих вдов некому защищать. Приграничные земли находятся в постоянном состоянии войны, потому что лорд Томас Дакр по приказу Екатерины каждый день совершает набеги, сжигая урожаи и разрушая жилища. Люди перестали доверять друг другу, соседи вооружаются друг против друга. Без Якова, моего мужа, который объединял все королевство, оно стало разваливаться на кланы и лордства, которые постоянно ссорились друг с другом. Мы издаем законы, рассылаем указы. Солдат, возвращающихся из-под Флоддена, необходимо поддерживать, но они не должны воровать и насиловать. Сироты не должны оставаться без опеки. Однако нам не хватает лордов, чтобы проследить за исполнением законов, и просто хороших людей. Это было тяжелое заседание совета лордов, но у меня есть для них и хорошая новость. – Я должна сообщить вам, милорды, что я ожидаю ребенка, – тихо говорю я, опустив глаза вниз. Разумеется, подобные новости должен объявлять глашатай, а королева говорит подобное только своему супругу, но сейчас все идет не так, как надо. Лорды отозвались на известие волной смущенных и сочувственных шепотков, но самый удивительный ответ дал мне старик Отважный. Он отреагировал не как лорд, а как отец. Он накрыл мою руку своей, хотя и не имел права прикасаться к особе королевской крови, и посмотрел на меня с грубоватым сочувствием. – Да благословит Господь бедного малыша, – сказал он. – И будь благословенна ты, за то, что с тобой Яков оставил нам память о себе. Ребенок должен родиться весной? Я лишаюсь дара речи от подобной фамильярности, и три моих фрейлины, сидевших позади меня, подскочили и подались вперед, словно намереваясь защитить меня от грубости. Кто-то вскидывает голову и произносит короткое грубое слово, но я замечаю слезы в глазах старого лорда и понимаю, что сейчас он думал обо мне не как о королеве или неприкасаемой английской принцессе, но как об одной из них. Одной из многих шотландских вдов, у которых остались дети в колыбели и в утробе, но их мужья больше никогда не вернутся домой и не придут им на помощь. Замок Стерлинг, Шотландия, Рождество 1513 Рождество у нас проходит тихо. У меня нет денег на пиры и балы, да и настроения на празднества тоже нет. Двор все еще в трауре, все еще оплакивает потерю такого большого количества доблестных людей. У нас больше нет красавца короля, который потребовал бы музыки, и вина, и денег, чтобы эти удовольствия оплатить. Старый советник, граф Ангус, удаляется на покой в свой замок на утесе, Танталлон, где и умирает под крик чаек. Титул переходит к его внуку, молодому мужчине, служащему у меня при дворе резчиком мяса. Так я потеряла еще одного опытного и мудрого союзника. А совет лордов разделился на два лагеря: тех, кто стремится заключить мир с Англией, нашим опасным соседом, и тех, кто отказывается простить ему наши потери и страдания и настаивает на том, чтобы взять денег у французов и хорошенько проучить англичан. К нам добирается один гость, преодолевая крайне сложный путь из Лондона, по льду и грязи, сквозь снежные заносы и короткие дни. Брат Бонавентура Лэнгли привозит мне соболезнования от моей сестры Екатерины, причины всех моих бед. Поразительно, что Екатерина, зная, что я овдовела, беременна и осталась совсем одна во враждебно настроенном королевстве, без гроша и с разбитым сердцем, решает, что больше всего мне в этом состоянии нужен исповедник. Он мягко берет мои руки и осеняет меня крестным знамением. Я целую распятие, которое он протягивает мне, помогая мне встать, а затем спрашивает: – Дочь моя, можешь ли ты поклясться мне, что он действительно мертв? По Англии ходят страшные слухи о том, что король Шотландии жив. Королева должна знать наверняка, она обещала своему мужу, что дознается до правды. Я чувствую, как волна тошноты поднимается к горлу. Я подношу руку к лицу и с усилием делаю глотательное движение, чтобы не дать рвоте вырваться наружу вместе с моим гневом. – Так она послала тебя прямо сюда, чтобы спросить меня об этом? По следам армии, которая его и убила? – Она поклялась королю Англии в том, что это было сделано. Тело у нее. Она просто хочет знать наверняка, то ли это тело. Какая бессердечная женщина! – Он мертв, – горько отвечаю я. – Ах, успокойте же ее трепетное сердце, так преисполненное состраданием. Она не зря хвалилась своими подвигами перед мужем. И надругалась над тем телом. Она убила моего мужа и половину дворянства Шотландии. Он точно мертв, а она может спать спокойно. И непременно поблагодарите ее за такт и заботу. Замок Стерлинг, Шотландия, весна 1514 За холодные темные месяцы зимы вместе с моим животом росло и мое недовольство советом лордов и усталость от их подозрительности ко мне. Метели и темень запирают меня в моих комнатах раньше, чем пришло время моего уединения для родов. Я пишу своим сестрам, просто потому, что, кроме них, у меня не осталось никого в этом мире. Мне немного жаль себя, и я плачу, думая, что это может оказаться моим последним письмом. «Дорогие мои сестры, Екатерина и Мария, Пишу вам это письмо перед тем, как отправиться в уединение. Теперь я знаю о том, что дети не только рождаются в муках, а жизнь переменчива и беспощадна к ним. Если я не переживу эти роды, то молю вас, сестры мои, не оставить заботой моего сына и того ребенка, который родится, если он тоже выживет. Здесь нет никого, кому я могла бы доверять больше, чем вам, и я знаю, что вы любите меня и моих детей независимо от того, что произошло между нашими странами. Мария, моя младшая сестра, призываю тебя проследить за тем, чтобы мой сын воспитывался как король Шотландии и в безопасности, вдали от врагов. Екатерина, как старшая моя сестра, призываю тебя и требую, чтобы ты проследила, чтобы мой сын унаследовал королевство, которое оставил ему отец, и все остальное, что причитается ему по праву. Ежели я выживу, то надеюсь послужить вам обеим доброй сестрой и надежным союзником. А еще, если я выживу, я все еще надеюсь получить оставленные мне бабушкой драгоценности и всю остальную часть моего наследства. Да благословит Господь вас обеих, Ваша сестра, Маргарита». У меня теперь нет мужа, который бы молился за здоровье моего ребенка, нет короля, который бы отправился в паломничество или дал слово отправиться в крестовый поход, поэтому роды оказываются долгими и болезненными, и нет никакого знака о том, что Господь не оставил меня. Однако в конце мучений я узнаю, что у меня родился мальчик, еще один сын в семье Стюарт. Я называю его Александром. Прошлый раз Яков так хотел увидеться со мной, что нарушил все правила пребывания в уединении. Прошлый раз он взял меня в свою постель сразу же, как была отслужена служба очищения, не обращая внимания на церковный календарь и предписанные и запретные для плотских утех дни. Он так хотел подарить мне еще одного ребенка перед тем, как уйдет на войну. А в этот раз у меня нет мужа, который пришел бы к ширме в моей комнате, нет смеющегося нетерпеливого отца, который потребовал бы, чтобы ему показали сына. В этот раз я лежу совсем одна всю ночь. Ребенок передан в детскую в соседней комнате, и я прислушиваюсь к тихому поскрипыванию кресла-качалки ночной няньки. Я лежу, откинувшись на прохладных подушках, и думаю, что не услышу стука в дверь и не увижу мигающего пламени свечи, как было всегда, когда ко мне приходил король. На этот раз я одна, совсем одна. Это невыносимо. Я пишу своему брату Гарри, который после триумфального возвращения из Франции обнаружил, что его жена, Екатерина, может убить короля и надругаться над его телом, но не может выносить его ребенка. Она потеряла сына, пока Гарри был на войне. Мне ее жаль, но я не удивлена. Я не могу представить себе, чтобы женщина, которая может отправить залитый королевской кровью камзол в качестве символа одержанной победы, может быть истинной женщиной, чтобы выносить ребенка. Как Екатерина может претендовать на подобную милость? Разве может Бог простить ее жестокость? Не может быть, чтобы вдова не была ближе к Богу, чем убийца. Не удивительно, что он даровал мне крепкого сына, а ей – мертворожденного ребенка. Большего она не заслуживает. Надеюсь, она никогда не сможет родить. Если эта женщина посмела преподнести моему брату в дар мертвого короля, пусть она никогда не сможет подарить ему живого сына. Мария пишет мне письмо с поздравлениями. Однако в ее письме, написанном с ошибками и скачущими в разные стороны буквами, лишь краткий отрывок был посвящен рождению моего ребенка, а все остальное – ее новостям. Чарльз Брэндон, лучший друг Генриха, был сделан шталмейстером. Чарльз Брэндон отправился во Францию вместе с Генрихом и не покидал его ни на мгновение, несмотря на все опасности и лишения битвы, и настолько очаровал эрцгерцогиню Маргариту во Фландрии, что теперь все говорят о том, что он непременно женится на ней. Люди сходятся во мнении, что для такой знатной дамы такой брак станет мезальянсом, но Мария с этим не согласна. А что думает об этом Маргарита? Разве плохо заключать браки по любви? Если бы Маргарита оказалась на месте эрцгерцогини, смогла бы она устоять перед ним? Перед Чарльзом Брэндоном сложно устоять, потому как он самый красивый и самый смелый мужчина в Англии и лучший боец на турнирах. Как Мария рада, что у меня родился сын! Мария так плакала над моим последним письмом, что Чарльз Брэндон сказал, что ее слезы подобны сапфирам в реке, в которой бравый рыцарь мечтал бы утолить свою жажду. Я пишу короткий ответ: «Разумеется, эрцгерцогиня, как и все дамы благородного происхождения, должна вступать в брак так, чтобы эта партия принесла наибольшую пользу ее семье и благополучию ее королевства, и эту партию для нее должен подбирать ее отец или опекун. К тому же мне казалось, что Чарльз Брэндон уже помолвлен, разве нет?» Затем я беру еще один лист и пишу Екатерине. Я не жалею времени, и из-под моего пера выходит настоящий шедевр ехидства. Я говорю, как я расстроена, буквально разбита известием о том, что она потеряла еще одного ребенка. Как бы я хотела поделиться с ней моим счастьем от рождения сына, второго сына. Я рассказываю о том, что назову его Александром и он получит традиционный титул второго сына короля Шотландии, графа Росса, и на тот случай, если убийца об этом не помнит, я повторяю, что эти дети – все, что осталось у меня от моего мужа. Роды были долгими, но ребенок здоров. Его старший брат, юный король, тоже в полном здравии. Как же я рада, что у меня растут двое детей, два маленьких наследника, и как я надеюсь, что королева Англии и доверенный советник короля приложит усилия для установления мира между нашими королевствами. Ради меня, сестры короля, и моих детей, двух его племянников. Она не отвечает, это меня не удивляет, но король отправляет мне послание со смотрителем границ, лордом Томасом Дакром, человеком, свалившим тело моего мужа на тележку. С тем самым человеком, который крушит покой этого королевства, вгрызаясь в приграничные земли, как собака в кость. Мой брат отправляет мне предупреждение о том, что французы собираются отправить к нам Джона Стюарта, герцога Олбани, рожденного во Франции кузена моего мужа, якобы для того, чтобы помочь мне, но на самом деле для того, чтобы править вместо меня. Генрих требует, чтобы я отказала ему в разрешении на въезд в королевство и проследила за тем, чтобы он не добрался до власти. – Как? – спрашиваю я Джона Драммонда, председателя сессионного суда и могущественного лорда, который привез мне это письмо из Эдинбурга и сидит рядом со мной за обеденным столом. – Как он это себе представляет? Как именно я должна это сделать? Молодой граф Ангус нарезает для нас сегодня фазана с мастерством, достойным похвалы. Сначала он кладет роскошный кусочек мяса на мою тарелку, затем на тарелку своего деда. – Ему не придется отвечать на этот вопрос, – улыбается Джон Драммонд. – Он король, и прелесть его положения в том, что ему достаточно просто раздавать приказы. – Однако бытность королевой не так уж и прелестна, – отвечаю я. – Мне не собрать налоги, половина моих слуг и подданных мертвы. Я не могу отправить стражников, чтобы они собрали деньги, и мне нечем им платить. А без денег и слуг я не могу управлять королевством. – Вам придется продать корабль короля. Я вздыхаю при мысли о том, что «Михаил Великий» отправится во Францию. – Я уже это сделала. – И если у короны нет денег, то вам необходимо защитить сокровищницу, – тихо говорит он. – Для себя. Вы должны обеспечить все необходимое для маленького короля. Я вспыхиваю. Это же воровство, хоть и на нужды короля, но тем не менее воровство. – Я уже это сделала, – отвечаю я. – Ключи у меня, и никто не может взять из казны ни монеты без моего согласия. На его губах медленно появляется улыбка, которая говорит о его одобрении моих правильных, хоть и не во всем законных действий. – А что лорды, которые согласились править с вами? У них есть ключи? – Ключ всего один, не шесть. И снова молчаливое одобрение в глазах. – Браво, вот это действительно хорошо придумано. Это мы и скажем им, когда лорды об этом узнают. – Им это не понравится. Им не нравится, что ими правит королева. Он ненадолго замолкает. – Возможно, новый брак был бы вам на пользу. – Милорд Драммонд, мой муж погиб менее года назад. Я только что вышла из уединения. Мой муж назвал меня королевой-регентом и велел мне править Шотландией одной. – Но он не знал о сложностях, с которыми вы столкнулись в совете. Мне вообще кажется, что такого не мог предвидеть никто. Видит Бог, без него это совсем другая страна. – Император, – говорю я, размышляя о том, кто из правителей Европы ищет сейчас жену. – Но я еще не смогу выйти замуж в течение года. И король Франции только что потерял свою жену. – Так вы об этом подумали? Какой же я глупец! Разумеется, вы об этом думали. – Мне не с кем было это обсудить, пока я была в уединении, и у меня было достаточно времени для этого темными долгими вечерами. Конечно же я думала о своем будущем. Я знала, что мне придется снова выйти замуж. – Вы так и сделаете, и ваш брат захочет посоветовать вам в выборе. Он захочет выдать вас замуж так, чтобы это было выгодно Англии. Ему не понравится, если приемный отец маленького короля Шотландии окажется врагом английской короны. Например, он запретит вам выходить замуж за короля Франции. – Если моя сестра, Мария, выйдет замуж за Карла Кастильского, а я – за Людовика Французского, то я стану великой королевой. Если я стану королевой Франции, то я буду равной Екатерине. – Важно не то, сможете ли вы встать выше ваших сестер, а то, чтобы у Шотландии появился могущественный союзник. – Да знаю я, знаю. – Мне трудно сдержать раздражение. – Но если бы вы видели Екатерину Арагонскую, когда она выходила замуж за моего брата Артура, то вы бы поняли, почему я не хочу стоять на втором месте после нее. – У меня прерывается голос, когда я вспоминаю о залитом кровью камзоле. – А теперь больше, чем когда бы то ни было. – О да, я понимаю вас, и неплохо. Но подумайте снова, ваше величество. Если вы выйдете замуж за кого-нибудь из этих далеких королей, вам придется уехать жить куда-нибудь в Бургундию или во Францию, а совет оставит ваших мальчиков в Шотландии. Но если вы выйдете замуж за шотландского дворянина, то вы останетесь королевой Шотландии, будете регентом, сохраните свой титул и состояние, будете жить вместе со своими сыновьями, и к тому же вас будет кому согревать долгими ночами. – Он замолкает, глядя на мое задумчивое лицо. – Да, и вы будете им повелевать, – добавляет он. – То есть вы будете ему и женой, и королевой. Я смотрю вдоль стола на своих придворных, пеструю смесь дикарей и воспитанных людей. Там есть горцы, которые разрезают мясо в тарелке собственными кинжалами и едят с кончика ножа, юноши, воспитанные во Франции, которые пользуются новыми вилками и салфетками, переброшенными через плечо, чтобы вытирать пальцы. За приставными столами, на которых стоят только общие миски, сидят, споря на гаэльском, лорды с дальних островов и горцы, которые редко появляются при дворе. Они держатся семьями и стараются гордо не обращать внимания на соседей и говорят только на своем трудно понимаемом наречии. – Да, но здесь нет никого, – задумчиво говорю я, – кому я могла бы доверять. Джон Драммонд прав, размышляя о будущем. Почти сразу же, как я выхожу из уединения после родов, мне начинают поступать предложения о браке. Да простит меня Всевышний, но я с трудом сдерживаю радость от мысли о том, что королевские дворы Европы гудят от пересудов и предположений о том, как сложится мое будущее, и о том, что я снова стала желанным призом. Я снова превратилась в достойный борьбы трофей, а не жену, собственность, заткнутую за полу мужа, интерес к которой проявляется, только когда она беременна. Я – принцесса и должна выбрать себе мужа. Так кто же это будет? Пусть Екатерина увенчана короной Англии, но у нее нет детей, а у меня два сына, пусть Мария утопает в драгоценностях и помолвлена с Карлом Кастильским, но у меня есть возможность выбирать между Максимилианом, римским императором, и Людовиком, королем Франции. Это самые богатые и влиятельные монархи христианского мира. Я чувствую, как меня распирает от гордости. Я принимаю посланников обоих дворов. Становится ясно, что оба короля были бы рады взять меня в жены, оба сулили мне несметное богатство в качестве выкупа и обещали сделать королевой над огромными странами и великолепными дворами. Один из них мог даже сделать меня императрицей. Я прекрасно понимаю, что речь идет не о выборе из личных предпочтений, а о заключении династического брака. Моему брату будет необходимо провести переговоры, обсудить все условия и дать мне совет. Моя задача – все хорошо обдумать, понять, что будет лучше для моего королевства, Шотландии, моего родительского дома – Англии и моего собственного будущего. Моим шотландским советникам тоже нужно дать высказаться, поскольку я – регент и мое решение отразится на судьбе всего королевства, у которого появятся новые союзники и новые враги. Если мое решение будет верным, то с новым мужем Шотландия обретет его богатства и защиту. Если я ошибусь – то могу наградить их тираном, моего сына злым опекуном, а себя обречь на жизнь, полную страданий. Самый важный выбор в моей жизни, потому что развод здесь – дело немыслимое, да и невыполнимое. Кого бы я ни выбрала, это на всю жизнь. Внезапно я оказываюсь обласканной милостями и вниманием Гарри. Он вдруг вспомнил о том, что у него есть сестра, которая к тому же снова стала игроком на непрекращающемся поле борьбы за власть в Европе. Мой трон – тайная дверь в Англию, и мой будущий муж, кем бы он ни был, возьмет в жены и неспокойного соседа Англии. Мое королевство бедно, но хорошо укреплено и населено крепкими ремесленниками. Мое собственное приданое невелико, но я плодовита, молода и на пике красоты. Гарри проникается ко мне теплом и нежной дружбой, торопясь донести до меня свои советы через лорда Дакра и всячески рекомендуя его как хорошего соседа и надежного советника и настоятельно рекомендуя мне в первую очередь подумать о том, что будет благом для меня и моих сыновей. Гарри считает, что лучше вступить в союз с императором. Ну еще бы он так не считал, будучи женатым на родственнице императора и отчаянно желая снова вернуться к войне с Францией. Глядя на письмо Гарри, написанное убористым почерком одного из его секретарей, я решаю выбирать самостоятельно. Он явно диктовал его, будучи занятым чем-то другим, однако в конце он собственной рукой приписал мне свои пожелания и подпись. Екатерина тоже отметилась на полях короткими пожеланиями: «Я буду так рада называть тебя сестрой вдвойне и точно знаю, что дядюшка Максимилиан позаботится о твоем процветании и безопасности. Очень надеюсь, что ты не думаешь всерьез о Франции, моя дорогая. Я наслышана о том, что король Людовик весьма стар, болен и имеет крайне неприятные привычки. К тому же мы не сможем видеться с тобой, и будет так ужасно, если еще один твой муж станет воевать с Англией. Особенно если вспомнить, чем закончилась война для предыдущего». Я читаю и перечитываю странные строчки, полные одновременно нежности, желчи и угрозы, где она предостерегает меня от брака с королем Франции и даже смеет грозить убийством еще одного мужа. Мария прилагает к этому письму целую страницу собственных новостей о том, как она изучает испанский язык и музыку и какие у нее новые наряды. С горечью я убеждаюсь в том, что пользуюсь не в пример большим вниманием с их стороны именно сейчас, когда передо мной появились такие перспективы. Если я стану императрицей, то приобрету больший вес и влияние, чем мой брат, и тогда уже я не стану писать ему письма собственной рукой. И, разумеется, в статусе императрицы я стану превосходить и Екатерину, и Марию, муж которой всего лишь внук императора и не получит свое наследство, пока император жив. Есть над чем поразмыслить. Мне будет, безусловно, исключительно приятно занять трон рядом с человеком, превосходящим по рангу мужей моих сестер, но когда он умрет, я снова стану вдовой. Ему уже пятьдесят пять лет, сколько еще он протянет? Я больше не намерена становиться вдовой и, более того, не хочу, чтобы моя сестра Мария занимала мое место и отбирала у меня корону. Я точно знаю, что мне этого не вынести. Разумеется, я хочу выйти замуж за влиятельного человека, но я хочу, чтобы он был мне и другом, и любовником, компаньоном и соратником. Мне категорически не нравится спать в одиночестве и есть за столом с другими людьми, когда возле меня пустое место. Единственным утешением за вечерними трапезами, когда я в одиночестве сижу напротив целого двора, становится мой резчик мяса, Арчибальд Дуглас, единственный мужчина, которому дозволено быть подле меня. На мой стол приносят целые куски туш, и он вырезает части, полагающиеся мне, и нарезает остальное для лордов. Он улыбается мне и тихо разговаривает со мной, чтобы мне не было так одиноко. Нет, я не могу выйти замуж за Людовика. Он так стар, что его уже можно называть дряхлым, и крайне неприятен. Он развелся со своей первой женой, объявив ее слишком уродливой для того, чтобы исполнять с ней свой супружеский долг. Затем принудил к браку с ним другую женщину, но так и не смог родить живого и здорового ребенка. Брак с ним поставит меня во главе влиятельной силы, которая станет союзником Шотландии, без сомнения, но которая будет постоянно воевать с Англией. Я больше не хочу сталкиваться с английской армией на стороне ее противников. А еще я не думаю, что смогу родить этому королю здорового ребенка. Он точно вскоре умрет и оставит меня вдовой, поэтому я утрачу корону почти сразу же после того, как ее получу. К тому же этот человек – настоящее чудовище. Выходит, мне надо выбирать меньшее из двух зол. Единственный красивый молодой король в Европе – это мой брат, а у меня уже есть перед глазами пример того, что королей надо захватывать, пока они совсем юны. Любой же мой выбор рискован. Я велю двору собираться в Перт на лето и обещаю себе, что там, среди зеленых холмов и вдали от зловещих писем Екатерины, я приму решение о том, что мне делать дальше. Замок Метвен, Перт, июнь 1514 – Так и не выходите ни за кого из них, – смеясь, говорит мне Арчибальд. Он приехал на пикник, чтобы нарезать холодную оленину, но прислуживает мне и в остальном: подает салфетки и вино. Я наслаждаюсь тем, что мы сейчас напоминаем семью на отдыхе, практически одни: этот внимательный молодой мужчина, мои дети и их няньки. Яков бегает по молодой траве, размахивая руками, а нянька бегает за ним, пока он не упадет, хохоча так, что не сможет встать. Его обер-камергер Дэвид Линдси кричит: «Беги, парнишка! Беги!» Крошка Александр спит в своей качалке в тени деревьев под присмотром своей сиделки, пока его кормилица дремлет вблизи на большой подушке. – Но мне придется выйти замуж, – отвечаю я. – Сейчас все чудесно: дети здесь и двор отдыхает все лето. Хоть сейчас и кажется, что волноваться не о чем и лето будет длиться бесконечно, но мы-то знаем, что будет, когда придет осень. А зимой лорды снова начнут враждовать друг с другом, французы снова попытаются развязать войну с Англией нашими руками, а мой брат предъявит ко мне претензии, на которые мне нечем будет ответить. Проклятый лорд Дакр продолжит нападать на приграничные территории и поднимется голодный бунт. – К концу этого монолога мой голос уже дрожал. – Я не выдержу этого. Я не выдержу еще одной зимы в одиночестве. Лицо Арчибальда моментально отражает наполняющее его сочувствие. – Я готов отдать свою жизнь за вас. Мы все готовы это сделать, – говорит он. – А лорды приграничных земель – мои друзья. Скажите лишь слово, и мы приструним разбойников, соберем совет старейшин и убедим их действовать сообща. Вы же знаете, я происхожу из влиятельной семьи, одной из величайших в Шотландии. Мой дед, Джон Драммонд, – глава клана Драммондов, старика Отважного вы знаете, а мой отец пал при Флоддене, поэтому сейчас я глава семьи Дугласов. Это самые влиятельные семьи Шотландии. Только скажите, и мы вас защитим. – Я знаю, что вы сделаете все, что в ваших силах, – говорю я. – И сейчас, летом, когда лорды здесь, при дворе, и рады этому, или на своих землях заняты своими делами, и охота удачна, и развлечений достаточно, я даже могу себе представить, что я в безопасности и что это будет продолжаться вечно. Но я знаю, что должна подготовиться к худшему. Я должна найти того, кто встретит невзгоды рядом со мной. Он передает мне фрукты и бокал вина. Он двигается с такой легкой плавной грацией, что даже самые простые из его движений напоминают танец. Он никогда ничего не роняет и не проливает и не ругает собственную неуклюжесть, и он всегда очень хорошо одет. Среди других шотландский лордов, которые не отказывают себе в удовольствиях, в дальних поездках и отчаянных драках, и не утруждают себя гигиеной, он выделяется тем, что всегда хорошо выбрит, причесан, с чистыми руками, и его белье пахнет мылом и еще немного мускатом. Господь мне свидетель, юноша хорош собой, половина моих дам в него влюблены. Однако он относится к своему внешнему виду как к чему-то обычному, не отдавая себе отчета в том, как он хорош. Он помолвлен с девушкой, которая живет недалеко от его родного дома. Наверное, это было сделано, пока они были еще совсем детьми, как это принято в Шотландии. Однако он вовсе не ведет себя как мужчина, пообещавший свое сердце женщине. Джон Драммонд выставляет своего красавца внука, с его длинными ногами, стройностью и гибкой силой, широкими плечами и удивительно тонким кельтским лицом, темными глазами и волосами цвета осенних листьев, напоказ, как призового теленка. – Джанет Стюарт из Тракуэра повезло, – замечаю я. Так зовут женщину, на которой он должен жениться. В ответ он склоняет голову и краснеет, но его глаза встречаются с моими. – Это мне повезло, – говорит он. – Потому что я обещан одной из самых хорошеньких девушек Шотландии, а служу самой красивой королеве. – О, между нами не может быть никакого сравнения, – тут же отвечаю я. – Я – мать двоих детей, вдова и уже старуха. Мне двадцать четыре года. – Нет, не старуха, – возражает он. – Мне столько же лет, как и вам. Я и вдовец, так же, как и вы. А еще я граф Ангус, глава семьи. Я знаю, что такое ответственность. – Джанет Стюарт ведь молода, не так ли? Она служанка? – Ей почти тринадцать. – Да она дитя! – с негодованием восклицаю я. – Я об этом не знала. Все говорят о том, как она хороша, вот я и подумала, что она – молодая женщина. Странно, что ты не предпочел кого-то своего возраста. – Она моя маленькая суженая. Нас обручили, еще когда она была в колыбели. Я видел, как она росла, и ни разу не заметил в ней ничего дурного. Я женюсь на ней, когда она достигнет совершеннолетия. Но вы – моя королева, сейчас и навсегда. Я наклоняюсь к нему, совсем немного. – Так ты не покинешь меня, Арчибальд? Когда женишься на своей девочке-невесте? – Называйте меня Ард, – шепчет он. – Мои возлюбленные зовут меня Ард. Он любит меня. Я это знаю. Его пульс так же лихорадочно частит, как и мой, когда мы рядом, и у него тоже кругом идет голова. Я хочу, чтобы меня любил мужчина, я нуждаюсь в этом, и молодой граф Ангус, Ард, как я в уме называю его, явно это делает. И он никогда не покинет меня, всегда будет к моим услугам, рядом со мной на застольях, во время поездок, когда двор выезжает на прогулки, он будет играть с моими мальчиками, которых обожает. Ну разумеется, мне придется выйти замуж за кого-нибудь из правителей, короля Франции или императора, ради моего королевства и собственного будущего, но я всегда буду держать Арда рядом. Он будет моим рыцарем, моим кавалером, а я буду как дама в легендах и песнях трубадуров: обожаемая, но недоступная. И вообще, я считаю, что ему совершенно не обязательно жениться на Джанет Стюарт. Да, я даже позволю себе запретить эту свадьбу, пусть хоть эта девочка наполнит слезами целое озеро. Я же королева. И могу делать все, что сочту нужным, без всяких объяснений. Я получаю письмо от Марии, моей сестры, которой в этом году исполнилось восемнадцать, но она все еще была дома и не замужем. Она пишет мне новости двора, который отправился в летнюю резиденцию. У них все в порядке, и потница не дошла до двора, который сейчас направляется на юг королевства. Иногда они пересаживаются на большие баржи, на которых играют музыканты, и тогда на берегах реки собираются зеваки, которые приветствуют их и бросают им мелочь и цветы, когда они проплывают мимо. Иногда двор путешествует верхом, и тогда перед ними движутся королевские знаменосцы, и в каждом городке им навстречу выходят горожане, чтобы восхвалить Генриха за его воинские доблести и победы во Франции и Шотландии и вручить ему кошели с золотом. У Марии в гардеробе уже нет места из-за платьев, купленных Испанией, и родня будущего мужа не перестает ее уверять в том, что невеста Кастилии достойна только самого лучшего. Они даже потребовали еще один ее портрет, и художник клянется, что Мария – самая красивая принцесса крещеного мира! Она должна выйти замуж за Карла в следующем году, и они уже планируют неслыханную церемонию с множеством пиров, чтобы отпраздновать ее отбытие в Испанию. Чарльз Брэндон собирается непременно участвовать в турнирах и уверен в том, что победит. Генрих наградил его титулом герцога, что было превыше всяческих ожиданий. Некоторые при дворе считают, что ему был дарован такой высокий статус для того, чтобы он мог сделать предложение эрцгерцогине Маргарите, но Мария так не считает, о чем и спешит мне сообщить своим кривым детским почерком, ошибками, сделанными в ажитации, и комментариями и приписками на полях. Он вовсе не любит эрцгерцогиню, хоть она и без ума от него, она даже нисколечки ему не нравится. Он говорит, что сердце его отдано совершенно другой даме. И Мария считает, что ему был дарован такой титул, самый высокий в королевстве, просто потому, что Генрих очень его любит. Теперь Чарльза почитают как одного из величайших мужей Англии и воздают должное его заслугам. Он – лучший друг Генриха, и тот любит его, как родного брата. Прочитав эти строки, я задумалась. У Генриха был брат, прекрасный юноша, достоинств которого драгоценному Чарльзу Брэндону и во сне не видать. Неужели он забыл Артура? Неужели Мария забыла о том, кто был настоящим братом Генриха? Как может она использовать в письме ко мне слово «брат» и не понимать, что оно значит для меня? Неужели они забыли и Артура, и меня вместе с ним? «Без всякого сомнения, он – самый красивый мужчина при дворе, все от него просто без ума. Я доверю тебе тайну, Маргарита, но ты не должна говорить о ней ни слова ни одной живой душе! Он спросил, не может ли выступать на турнирах, посвященных моей свадьбе, со знаком моей благосклонности! Это будут самые большие турниры, и он точно победит в них всех. Он говорит, что поместит это знак от меня прямо возле своего сердца и будет счастлив умереть с ним там!» В конце своего письма она вспоминает, что я теперь вдова с двумя детьми, с трудом удерживающая бразды правления весьма непростым королевством, и что ее болтовня о нарядах и делах сердечных может меня рассердить, и переходит на более проникновенный тон. Она училась быть очаровательной и хорошо знает, как себя вести: «Мне так жаль, что тебя не будет с нами. Я была бы счастлива видеть тебя здесь. Я показала бы тебе мои платья и украшения. Как жаль, что ты не приедешь, без тебя этот праздник не будет полным. Екатерина тоже так говорит». Брэндон оказывается не единственным прохвостом. Томас Говард, победитель в битве при Флоддене, наконец-то получает титул, который он потерял при Босуорте: он теперь зовется герцог Норфолк, а его сына будут называть граф Суррей. И все это в награду за садовничий нож, который размозжил коронованную голову моего мужа, и за стрелу, пронзившую ему бок. Или это в благодарность за залитый кровью камзол, который был отправлен во Францию? Или за тело, закатанное в свинец, которое лежит где-то непогребенным? Судя по всему, мой брат считает, что нельзя хоронить жертву убийства, пока не наградил его убийц, поэтому Томас Говард носит геральдические листья клубники, пока тело моего мужа ждет вмешательства папы римского, чтобы наконец быть преданным земле и начать свое путешествие в рай. Мария не рассказывает о почестях Норфолка, но я знаю, что его символом является лев, шотландский лев, челюсть которого пронзает стрела, в память о том, как садовничий нож вонзается в лицо моего бедного мужа. И в самом деле, благородный символ. Как бы мой брат не пожалел о том дне, когда воздал почести убийце короля. Я держу на коленях полное глупого тщеславия письмо Марии и еще раз перечитываю строки о том, как ей жаль, что я не смогу приехать на ее венчание. Но, может, все же получится? Возьму с собой неполный двор, немного охраны в новой ливрее. Я могла бы нанести им официальный визит: королева, путешествующая во всем великолепии, и тогда я тоже буду заезжать в города, и люди будут выходить и читать мне поэмы. И Ард мог бы ехать подле меня и смешить меня, пусть он увидит, как народ Англии любит меня, свою первую и лучшую принцессу Тюдоров. Да, мне бы хотелось, чтобы он увидел меня в Англии, где меня будут приветствовать как великую правительницу и принцессу по праву рождения. А во время путешествия он бы помогал мне спуститься с лошади и прижимал к себе каждый день так, чтобы никто не замечал. Он будет стоять возле меня во время каждого ужина, и мы будем с ним танцевать. У меня будут новые платья, и художник напишет прекрасный портрет, и, может быть, я велю, чтобы его изобразили рядом, как моего фаворита. Мария так избалована и так глупа, что даже не прислала мне приглашения, просто решила, что я не смогу приехать. Но, возможно, я все же возьму и приеду, чем очень их всех удивлю. Это все мечты, такие же обманчивые, как нашептанные Ардом обещания любви. У меня нет денег на поездку в Лондон, нет нарядов, чтобы затмить сестер, нет украшений, чтобы посрамить королеву Англии. У меня нет даже тех украшений, которые оставил мне мой собственный отец. И у меня нет приглашения. Мария говорила, что Екатерина путешествует в повозке. Я снова переворачиваю страницу и перечитываю. Да, она ясно это говорит. Я знаю только одну причину, по которой Екатерина сядет в повозку, вместо того чтобы гарцевать на коне и стараться во всем не отставать от Генриха: должно быть, она снова беременна и истово молится о том, чтобы суметь выносить ребенка на этот раз. Я кладу письмо в пустую шкатулку для драгоценностей и подхожу к маленькому арочному окну, выходящему на простирающиеся до самого горизонта холмы. Пейзаж здесь так не похож на низины и луга долины Темзы. Не видно красивых домиков и богатых аббатств, купающихся в яблоневых садах. Нет разбитых на аллеи парков или ровных лугов для игры в кегли. Здесь есть только высоко выгнутое небо над холмами, скалы и утесы, покрытые темными древними чащами, над которыми парят орлы. Этим летом я была счастлива со своими мальчиками, упиваясь обожанием Арда и покоем. Но вся моя радость оборвалась после получения одного известия. Я представляю себе Екатерину, восседающую в повозке с шелковыми шторами, королеву Англии, снова ожидающую ребенка, и думаю о том, что она все время будет меня опережать. Она будет наслаждаться миром, тогда как я буду мучима раздорами. У нее есть муж, который ее защищает и одерживает победу, когда отправляется на войну. У нее есть повозка и королевство, по которому она может путешествовать в полной безопасности. Сейчас она беременна, и если у нее родится мальчик, то он станет наследником короны Англии, а мой мальчик получит только Шотландию, а это наследство очень непросто удержать. Я всегда буду на втором месте после нее. Я просто не вынесу, если к тому, что она стала королевой Англии, добавится и то, что она станет матерью принца Уэльского, в то время как я, забытая всеми, вынуждена прозябать в далеком, нищем и полудиком королевстве. И в этот момент я думаю: «Хорошо же! Я покажу, что думаю о ее слащавых пожеланиях и лживых намеках на сестринскую любовь и заботу. Я выйду замуж за Людовика Французского и получу такого союзника для своего королевства, Шотландии, у которого достанет силы и богатства, чтобы разгромить Англию, если та снова решится на военные действия. И тогда я буду королевой Франции и Шотландии, с двумя крепкими наследниками, и, возможно, рожу еще детей, и это будет лучше, чем оказаться на месте королевы Англии, отчаянно цепляющейся в своей повозке за шанс не лишиться будущего». Я отправляю частное письмо нашему послу во Франции, чтобы сообщать, что я приняла решение. Я поручаю ему связаться с королем, которого я сама называла монстром, и передать ему, что я готова выйти за него замуж. Людовик должен сделать мне официальное предложение, и я отдам ему свою руку. Я выйду за него замуж, каким бы зверем он ни казался, и превращусь в королеву Франции, злейшего врага Англии, стану выше Екатерины. Замок Метвен, Перт, июль 1514 Со мной произошло нечто ужасное, и я никак не могу в это поверить. Мне никак не принять, насколько лживой и коварной может быть моя сестра! Моя родная сестра! И насколько двуличен мой собственный брат. Мне кажется, что на самом деле я не знаю никого из них, к тому же они предали меня в редком согласии друг с другом. То, что они сделали, – немыслимо! Они словно публично признали себя лжецами. Да они недостойны даже презрения! Они намеренно стремятся уничтожить меня. Сначала они сделали меня вдовой, а теперь они хотят уничтожить и меня. Мария расторгла свою помолвку с Карлом Кастильским. Расторгла! Так, словно никакой договоренности и не было! Словно она вольна давать свое слово, принимать в дар украшения и драгоценные камни, приносить клятвы, стоя под пологом из золотой парчи, а я не забыла ни золотого полога, ни гравюр, которые мигом разлетелись по всему королевству, а потом просто заявить, что ничего этого не было. Они никому ничего не обещала, и ничего особенного не происходило. Мария просто не пойдет замуж за Карла Кастильского. Разве теперь кто-то станет верить слову принцессы, если Мария несколько лет провела в статусе невесты, не дни, а годы! Каждый месяц получала от жениха подарки, а потом просто разорвала помолвку, отвергнув своего жениха! А как быть с целым гардеробом дорогих платьев? А с самым большим рубином в мире? Что, внук императора внезапно стал для нее недостаточно хорош? Так куда же метит сейчас моя сестрица? Разве это не проявление греховного тщеславия? Разве не об этом грехе предупреждала ее наша бабушка с тех пор, как она была малышкой? Должен же кто-то объяснить ей, что нельзя вот так давать слово, а потом брать его назад! Слово принцессы должно быть на вес золота. Я в ужасе. Я в ярости. Фрейлины столпились вокруг меня и наперебой спрашивают, не заболела ли я, потому что я сначала побледнела, потом залилась багрянцем. Я расталкиваю их, потому что не могу объяснить им, в чем дело. Никто не должен знать о том, какой жуткий удар настиг меня. Случившееся – худшее из всего, что могло со мной произойти. Самое худшее в мире. Это просто немыслимо. Она решила выйти замуж за Людовика Французского. В тот самый момент, когда я решила принять его предложение, руководствуясь соображениями государственными и политическими, Мария решила встрять в мои дела! И теперь она выходит замуж за Людовика! Вместо меня! Да как он вообще смел делать ей предложение, если был в процессе брачных переговоров со мной? Разве это не бросает тень на его честь? Все говорят, что он – воплощение бесчестья и клятвопреступник, но никто не предупреждал меня о том, что он может бросить меня ради моей младшей сестры. А как же Генрих, который знал, что Людовик сделал мне предложение и что я обдумываю свой ответ на него? Разве не должен был он сказать: «Да как ты смеешь делать предложение великой королеве и в то же самое время ее младшей сестре?» Да, конечно, Людовик поступил как мерзавец и негодяй, но Мария и Генрих тоже! Почему Мария вообще обратила на него свое внимание? Он же ей в деды годится! Даже в прадеды! Разве он не покрыт весь рябью от оспы и не являет собой опасность любой жене? Разве он не довел одну свою супругу до монастыря, а другую – до ранней могилы? Почему Мария на это согласилась? Зачем этот брак понадобился Генриху? Почему Екатерина позволила этому случиться? Конечно же, это затея Генриха. Его и Екатерины. Господь свидетель, это они потянули за веревочки, а Мария, как маленькая марионетка, стала игрушкой в их руках. Как Генрих мог так поступить с собственной сестрой, остается для меня загадкой. Людовик же его враг! Тот самый враг, против которого он только в прошлом году отправлялся на войну! И злейший и давнейший враг его испанской жены и ее семейства! Здесь замешаны такие сложные интриги, что их смысл просто ускользает от меня. Ясно только одно: отец Екатерины изменил свое отношение к Франции, а его дочери подчинились его воле. Они решили выдать мою младшую сестру за настоящего монстра, попутно унизив и растоптав меня, оставив без мужа и поддержки здесь, в Шотландии. О том, что принесет их решение для меня, никто и не подумал. Мало мне одного этого несчастья, которое само по себе способно меня уничтожить, так наш посол во Франции доложил, что Генрих ведет переговоры о том, чтобы французы согласились отдать ему те города, которые он завоевал, и выплатили ему колоссальную мзду. Если Людовик женится на Марии, он должен будет заплатить полтора миллиона крон. Это целое состояние, такого выкупа за принцессу еще не видел свет. И это показывает всем, насколько высоко ценит Генрих свою красавицу сестру и на какие траты должны быть готовы ее женихи. Однако если Людовик решит жениться на мне, то я достанусь ему по дешевке: ему придется выплатить Англии всего сто тысяч крон. Я понимаю, что они сделали, что думает обо мне брат и все остальные. Теперь я понимаю, как много я для них значу. И Генрих продемонстрировал это всему миру. Меня публично опозорили. Рука Марии стоит полтора миллиона, без учета завоеванных городов, в то время как я – залежалый товар. Вот так Генри показал всем, что Мария стоит десяти таких, как я, а Людовик выразил готовность заплатить любые деньги за обладание ею. Меня в жизни так не оскорбляли. Я мечусь по своей приемной в Метвене, проходя мимо окон, открывавших вид на бушующую весну. Юбки колышутся вокруг моих ног и хлещут, как хвост разъяренного кота. Кто-то из фрейлин бросается ко мне, но я отметаю ее в сторону. Никто не должен знать о распирающей меня ярости и о разрывающем меня на части уязвленном самолюбии. Как же мне быть спокойной и не показывать ничего из того, что творится на сердце! Это просто невыносимо. Только подумать, я же дала свое согласие стать женой Людовика, была готова принести себя в жертву, чтобы стать королевой Франции, а теперь мое место займет Мария! И тут меня настигает еще одна ужасная мысль, от которой я замираю на месте: какое бы мне пришлось пережить унижение, если бы я поставила совет лордов в известность о том, что приняла предложение Людовика! А если бы мир узнал о том, что я согласилась на брак с Людовиком, а потом бы все увидели, что он предпочел мне Марию! Я не переживу, если кто-то узнает об этом. Я должна немедленно выйти хоть за коновала, чтобы никому и в голову не пришло, что я думала о Людовике. Я должна выйти замуж за императора. Я должна позаботиться о том, чтобы никто никогда не мог сказать, что отвратительный, опасный король Франции мог на мне жениться, но потом передумал. Нет, вы только подумайте, этот страшный старик сделал мне предложение, затем моей сестре, а потом предпочел ее! Марию, мою младшую сестру! Глупое дитя, у которого нет ничего, кроме ее хорошенького личика! Это она-то стоит десятка таких, как я, по оценке моего родного брата? В приемной без объявления появляется Джон Драммонд в сопровождении своего внука, моего резчика Арчибальда. Я продолжаю метаться по комнате, а мои фрейлины – пугливо стоять вдоль стен, стараясь не попадаться мне на пути. Судя по всему, одна из них, испугавшись моей вспышки ярости, выскользнула из комнаты, чтобы позвать Драммонда. Он бросает на меня один-единственный взгляд и кивком отправляет моих фрейлин вон. Они слушаются его и с явным облегчением покидают мое присутствие, понимают, что только эти двое крепких мужчин способны выдержать мои проклятья. – Что случилось, ваше величество? – мягко спрашивает Джон Драммонд. – Как я понимаю, из Англии пришли дурные вести? – Они смеют… Они позорят себя!.. А я… – У меня срывается голос. Я резко разворачиваюсь и успеваю заметить едва заметное движение руки, словно пастух отдает команду хорошо выдрессированной овчарке, чтобы ты обогнула стадо и начала собирать его в загон. Ард делает шаг вперед, и я перевожу взгляд на его исполненное сочувствия лицо. – Что они сделали с вами? – страстно спрашивает он. – Кто мог вас так расстроить? – Мой брат! – В это мгновение гнев превратился в жалость к себе, я бросаюсь к нему и внезапно оказываюсь в его объятьях. Его сильные руки обвиваются вокруг меня, а я рыдаю на его груди, обтянутой нарядным камзолом. Он покачивает меня, словно я – обиженный ребенок, гладит мои волосы и шепчет что-то успокаивающее. – Ард, Ард, они посрамили меня, они всегда, всегда так делают. Они сделали из меня дурочку, они поставили себя выше меня, как всегда! Как всегда! А я надеялась, что теперь буду в безопасности, что я буду хорошей королевой для Шотландии и что помогу… – Моя дорогая, любовь моя, моя королева, – говорит он, и его слова звучат, как волшебная песня. Он укачивает меня в своих руках, качаясь вместе со мной. – Любимая моя, милая моя, моя драгоценная. – Правда? – спрашиваю я, потом срываюсь снова: – Как они посмели так поступить со мной! Вместе, сговорившись! Я слышу, как из-за моей спины доносится звук закрывшейся за Джоном Драммондом двери. Скрежет ключа, поворачивающегося в замке, чтобы оградить нас от чужого вмешательства, я уже почти не замечаю. Ард укачивает меня в своих объятиях, целует мои мокрые от слез веки, дрожащие губы, шею, грудь. Потом он усаживает меня на сиденье на подоконнике, накрывая мои губы своими. Я ощущаю сладость поцелуя, вздрагиваю от его прикосновений, а затем, почти изумляясь себе самой, чувствую, как откидываюсь на сиденье, поднимаю юбки и выгибаюсь навстречу ему. «Арчибальд», – шепчу я, и он овладевает мной и никуда не отпускает. Я слышу собственные всхлипывания, которые постепенно переходят в стоны, а потом в радостный крик. И тогда я вдруг осознаю, что мне нет никакого дела до моего самовлюбленного брата и до тщеславной сестры, Людовика Французского или кого бы то ни было. Приходская церковь Киннул, Перт, август 1514 Мы должны пожениться, немедленно. Разумеется, мы должны это сделать. Мы должны пожениться, потому что мною впервые в жизни овладела всепоглощающая страсть, и она придает мне столько сил, что я могу петь, танцевать и летать. Это мое лето. У меня никогда еще не было таких сезонов, чтобы я так полно ощущала себя женщиной, когда наслаждалась в себе всем, от тока крови в моих жилах до тепла собственной кожи. Я влюблена в себя, в свои полные груди, гладкое молодое тело, тепло и влагу, которую источают самые сокровенные его части. Это мое время, никогда еще я не была любима мужчиной сама по себе, а не в качестве залога соглашения между двумя королевствами. Я сама выбрала этого мужчину, этого поразительного, привлекательного, очаровательного, восхитительного мужчину, который дарит мне такое удовольствие, что я просто не могу расстаться с ним ни днем, ни ночью. Как только я просыпаюсь утром, ощущая томление страсти, я желаю видеть его немедля. Двор уже привык к новому распорядку дня: теперь мы отправляемся на заутреннюю службу очень рано, и он должен непременно стоять возле моего кресла, чтобы я могла видеть его даже тогда, когда мы не можем разговаривать. Пока священник служит мессу, я закрываю глаза, словно в молитве, на самом деле мечтаю о том, как он меня поцелует и как прикоснется ко мне, когда мы останемся наедине. Мне кажется, что у меня жар, так я горю от страсти. Во время завтрака он должен стоять возле меня и нарезать ветчину и холодную говядину, и сейчас я съедаю кусок за куском просто ради того, чтобы он снова склонился надо мной, чтобы подложить мне еще. Иногда его рука касается моего плеча, и когда я поднимаю на него глаза, то замечаю, что он смотрит на мои губы, жаждет поцелуя. Когда мы куда-то выезжаем верхом, его конь обязательно должен идти рядом с моим, и он – единственный человек, с которым я желаю разговаривать. Любого, кто в этот момент ко мне обращается, я воспринимаю как нежелательную помеху, и я с трудом дожидаюсь, пока этот человек не уходит. Мы едем плечо к плечу, так близко, что наши колени соприкасаются и он может протянуть руку и коснуться моей, затянутой в перчатку. Я танцую только с ним и не выношу, когда он приглашает кого-то другого. Когда танец вынуждает нас сменить партнеров и я вижу, как он касается чьей-то руки, я немедленно ощущаю волну неприязни к этой женщине и возмущения от мысли, что она смеет являться к моему двору и привлекать к себе внимание. Меня больше не интересуют государственные дела, и я даже не читаю письма от лорда Дакра, смеющего читать мне нотации о том, что составляет интересы Англии. Мне нет никакого дела до Екатерины и того, как протекает ее беременность, до Марии и ее помолвки. Скорее о ней и о том, как она опозорила данное ею слово, я вообще слышать не хочу. Они далеко, и им нет никакого дела до меня, так зачем же мне беспокоить себя их заботами? Я забываю о совете лордов, о своем королевстве, даже о моих мальчиках, подчиняя все одному сжигающему меня желанию: быть с ним. Это любовь, и я поглощена ею. Я и представить себе не могла, что так бывает, не ожидала познать ее. Перечитываю баллады, чтобы сравнить мои чувства с тем, о чем пели трубадуры, и велю своим музыкантам петь о любви и страстном томлении. Интересно, Генрих чувствовал то же самое к Екатерине? Он вообще мог чувствовать что-либо подобное? Может, именно это всепоглощающее желание заставило его не обращать внимания на те ее черты, которые так неприятны мне? И могла ли моя глупенькая сестра Мария испытывать то же непреодолимое влечение к Чарльзу Брэндону? Могла ли Мария, при всей ее молодости и глупости, ощущать то же, что я чувствую к Арду? Если могла, то мне искренне жаль ее. И уже не потому, что мне достался мужчина лучше, чем ей, что действительно так, а потому, что она вынуждена выбирать самоотречение и одиночество, в то время как я, обладая благословенной свободой, могу выйти замуж за того, кого люблю. Я никогда бы не смогла отказаться от него. И если она чувствует то же, что и я, то и она не сможет отказаться от Чарльза Брэндона, чтобы выйти замуж за короля Франции. Это просто разобьет ей сердце. Хвала небесам, что мне не пришлось идти по этому ужасному пути! Вместо этого на рассвете нас встречает кузен Арчибальда, настоятель Данблейна, и открывает дверь в свою часовню. Я иду к алтарю в зеленом платье с распущенными волосами, словно я все еще невеста-девственница. А почему бы нет? Ведь так поступила Екатерина во время своего второго венчания. От голоса певчего, поющего псалмы, сладостно сжимается сердце, а первые солнечные лучи, падающие на пол сквозь высокие арочные окна, словно символизируют лежащий перед нами путь, осыпанный золотом и напитанный теплом. Когда я узнаю, что у Арда нет кольца, то со смехом снимаю с правой руки одно из своих, и Ард возвращает его мне, надевая на место обручального. В этот момент я совершенно не думаю ни о Карле Кастильском, ни о рубине. Настоятель проводит причастие, и мы преломляем хлеб и принимаем вино. Служба была наполнена такой святостью и чистотой, что когда мы тихо выходим из часовни, я преисполняюсь благодарностью небесам за то, что и он, и я свободны, что мы оба молоды и красивы, что Господь благословил нас здоровьем и страстью друг к другу, и теперь эта страсть освящена узами брака. Я думаю, что теперь мы будем счастливы по-настоящему и навсегда, потому что я вышла замуж за молодого мужчину, который мог ухаживать за кем угодно, но полюбил именно меня. И выбрал он меня ради меня самой и любит во мне именно меня, а не титул или состояние. Мне даже кажется, что он – первый человек после Артура, который любил во мне меня. – Да благословит вас Господь, – говорит священник, дядюшка Арчибальда, Гэвин Дуглас, настоятель прихода святого Эгидия и один из величайших поэтов двора моего первого мужа. – Я бы посвятил вам поэму, но сомневаюсь, что мне удастся описать радость, которую я вижу на ваших лицах. Я жалею лишь о том, что вы сочетались браком такой скромной церемонией и не получили благословение от епископа. Я подаю ему руку, он кланяется и с почтением ее целует. – Благословите вы меня, дядюшка, – неожиданно говорю я, склоняя голову, и он осеняет меня крестным знамением. – Ну вот, – торжественно говорю я. – Вот я и получила благословение от епископа, ибо я нарекаю вас архиепископом Сент-Андрусским. В ответ он снова кланяется, стараясь сдержать свою радость. – Вы оказали мне великую честь, ваше величество. Клянусь служить вам, вашему мужу и Богу. Мы с Арчибальдом возвращаемся в замок и сразу же направляемся в мои комнаты, окрыленные смелостью, как двое любовников, которым больше нечего скрывать. Я все еще должна находиться в трауре, Ард нарушил свою клятву, данную при обручении с Джанет Стюарт, но это не имеет ни малейшего значения. Ничто не может встать у нас на пути. Мы женаты, у меня на пальце его кольцо, и, возможно, я уже беременна его ребенком. Рука об руку мы входим в мою спальню мимо потрясенных фрейлин. Дело сделано. Я вышла замуж за мужчину, которого люблю, и Екатерина Арагонская, которой пришлось ждать несколько лет, пока Генрих снизойдет до свадьбы с ней, и Мария, моя сестра, которая вскоре будет связана с отвратительным старикашкой, могут завидовать мне до конца своих дней. Теперь все изменилось. Теперь они завидуют мне. Дворец Холирудхаус, Эдинбуг, август 1514 Совет лордов имеет дерзновение заявить, что я утратила право на регентство. Они смеют объявлять Арчибальду, что вызовут его к себе на рассмотрение его дела. Якобы он не мог жениться на мне без их разрешения. Они позволяют себе даже оспорить мое решение сделать Гэвина Дугласа архиепископом Сент-Андрусским, поскольку это место уже занято другим претендентом. Как будто не я управляю теми, кто занимает эти места! Как будто я не просила Генриха подтвердить назначение Дугласа! Я – регент и могу выходить замуж, тем самым оказывая честь своему избраннику, кем бы он ни был, по своему собственному усмотрению. И совет вызывает меня, регента! Только подумайте, вызывает регента! На встречу с ними! Мы с Арчибальдом мчимся на юг в Эдинбург, преисполнившись ярости и решимости отстоять свои законные права. Мы ожидаем совета в тронном зале. Я решила встретить их стоя, с моим красавцем мужем по правую руку и его дедом, Джоном Драммондом, слева от себя. Мне нужно, чтобы они увидели, на что я опираюсь, отстаивая свои права: на клан Дуглас с одной стороны и клан Драммонд – с другой. Однако старейшины открыто не повинуются. Они отправляют ко мне посланца, сэра Уильяма Комина, Львиного лорда-герольдмейстера Ордена Чертополоха, чтобы объявить мне: они не признают меня как регента и забирают моих сыновей из-под моей опеки. В самый первый момент, когда он входит в тронную после объявления о его появлении с соблюдением всех церемоний, приличествующих его чину, я ощущаю острый приступ леденящего страха. Мои проблемы оказались куда серьезнее, чем я могла себе представить. Я знала, что совету не понравится мое вступление в брак, но я и представить себе не могла, что они поднимутся против меня. Я не думала, что они посягнут на все, что у меня есть: на мой титул и моих сыновей. То, что я считала своим триумфом, на глазах превращалось в катастрофу. Герольд обращается ко мне со словами: – Миледи вдовствующая королева, мать его величества короля Шотландии… Вот! Итак, все сказано. Он должен был обратиться ко мне как к королеве-регенту, но он отрекся от меня. Дед Арчибальда, вне себя от гнева, делает резкое движение вперед и наносит сокрушительный удар говорившему в лицо, лишая его тем самым возможности продолжать свои изменнические речи. Однако этот поступок является нарушением самых священных правил: посланник должен быть неприкосновенным. Герольды – неприкосновенные посредники между двумя враждующими сторонами, и все правила чести держатся на этом устое. Сэр Уильям пошатывается от удара и почти падает, но один из лордов подхватывает его и помогает устоять на ногах, в то время как Арчибальд бросается к деду с криком: – Нет, сэр! Нет! Только не герольда! Посланец пребывает в потрясенном состоянии. Придя в себя, он объявляет лорду Драммонду: – Это бесчестный поступок! Позор! Арчибальд прыжком оказывается рядом с дедом, словно он сам собирается опрокинуть Львиного лорда-герольдмейстера. – Не смейте навлекать на нас позор! – Арчибальд, нет! – кричу я. – Ангус! – ревет лорд Драммонд, словно бросает в воздух боевой клич, затем распахивает двери в мои покои, и мы втроем ретируемся туда, оставляя лордов, герольда и лорда-канцлера в полном ошеломлении. Когда мы оказываемся в моих покоях, я падаю в объятия Арда, мы так и стоим, вцепившись друг в друга, смеясь и плача одновременно из-за произошедшего. Из-за этого ужасного проступка, который только что совершил его дед. – Какое у него было лицо! – хохочет Арчибальд, но я начинаю понемногу успокаиваться, и это событие перестает казаться мне смешным. Я оборачиваюсь и вижу все еще искаженное яростью лицо Джона Драммонда, который разминал кулак, пришедшийся на лицо Львиного лорда-герольдмейстера. Ард все еще хохочет. – Милорд, – осторожно обращаюсь я к нему. Драммонд переводит взгляд на меня. – Они арестуют меня, – говорит он. – Кажется, меня подвела моя вспыльчивость. – Как вы ему врезали! – хрипло восклицает Арчибальд. – Успокойся! – с раздражением осаживает его дед. – Мне не стоило этого делать. И в этом нет ничего смешного. Арчибальд честно пытается успокоиться, но его по-прежнему распирает от смеха. Я же больше не смеюсь. Теперь мне страшно. Мы только что дали лордам серьезный повод для подачи жалобы на нас, и мне придется написать Генриху отчет о произошедшем, чтобы как-то замять этот случай. Я должна буду исправить впечатление о нашем первом совместном выходе к совету лордов, чтобы мы не выглядели неспособными держать себя в руках глупцами, истерящими против бунта. Мы с мужем сидели на встрече совета лордов как малые дети, вызванные к разгневанным опекунам, и нас ожидало заседание парламента. Все кипят от ярости, лорды вспыльчивы, и между ними царит раздор, а парламентские заседатели, люди меньшего положения, и вовсе возмущены моим поведением. На Арда они были злы, ведь он решился жениться на мне, ко мне же – полны отвращения за то, что я приняла предложение, а теперь еще и вспомнили все известные им жалобы на клан Дуглас. В вину моему мужу ставятся древние легендарные события, о которых я даже и не слышала, как будто преступления, которым был не один век, внезапно стали его заслугой. Я сохраняю спокойствие, на какое только способна, стараясь встретиться почти с каждым членом по отдельности, чтобы объяснить – Арчибальд станет силой, которая сможет объединить эту разрозненную страну. Он поможет мне стать хорошей королевой для всех кланов. Я заверяла их в том, что не стану давать особое предпочтение ни клану Дуглас, ни клану Драммонд. Однако в ответ я слышала утверждения в том, что клан Дуглас и раньше совершал поползновения на обретение власти, что мой покойный муж ставил целью своей жизни смирить это неспокойное семейство. Они рассказывают об этой семье и о самом Джоне Драммонде такие вещи, в которые я отказываюсь верить. Они говорят, что он продал собственную дочь моему мужу, что второй дед Арчибальда, Отважный, сражался с моим мужем, Яковом, из-за благосклонности Джаннет Кеннеди, и Яков бросил его в тюрьму на пожизненный срок, выпустив только тогда, когда ему понадобились его сыновья и клан под их началом в походе на Флодден. – Не надо так говорить, – прерываю я собеседника. Мне невыносимо думать о том, как замарана юная честь моего Арчибальда этими старыми грехами. Мы с Ардом сейчас пребываем в свежем счастье молодоженов, и я просто отказываюсь возвращаться мыслями к любовницам моего мужа или грязным и путаным интригам и ссорам шотландских лордов. Мы молоды и чисты, а то, о чем мне говорят, – старая, грязная история. – Граф Ангус верен мне, и что бы ни делали его деды или отцы, это сейчас не имеет никакого значения. Но они со мной не согласны. Они говорят, что он – глава Рыжих Дугласов, семьи еще более бесчестной, чем Черные Дугласы, и что они представляли собой опасность трону еще со времен Якова II. – Но это уже древняя история, – заверяю их я. – Кому сейчас до этого есть дело? Однако лорды не желают забывать старые обиды, они намерены помнить их вечно. В Шотландии никто не рождается невинным, все наследуют кровные обиды и все должны за них мстить. Стоит мне обмолвиться, что Ард разделит со мной регентство, так они взрываются и кричат, что никогда этого не допустят. Что бы я ни говорила, как бы ни напоминала об их присяге мне и моему сыну, они не желают ничего слышать. Они намерены послать за герцогом Олбани, чтобы тот занял мое место и правил вместо меня. Этот герцог вырос во Франции и тоже является наследником короны Шотландии, и это тот самый человек, которого, по наказу брата, я должна держать как можно дальше от власти. – Он не должен сюда приезжать, – говорю я. – Мы запрещаем это, – добавляет Ард. Лорд Хьюм заявляет, что я потеряла регентство, отказавшись от вдовства. Герцог Арран считает, что, как Гамильтон, он должен получить более высокое положение при троне, чем Дугласы. – Нам нельзя здесь оставаться, – просто шепчет Ард мне на ухо. – Здесь небезопасно. Надо ехать обратно в Стерлинг. И мне не сдержать радости при мысли о побеге отсюда, от всей этой злобы и раздора. Тем же самым вечером мы берем своих лошадей и малый отряд охраны и покидаем мою столицу, словно бродяги, а не правящая королева-регент и ее консорт, или сорегент, которым я пообещала сделать Арда по возвращении. Замок Стерлинг, Шотладния, осень 1514 Я получаю залитое слезами письмо от моей сестры Марии, ее последнее письмо из Англии и последнее письмо от нее как от английской принцессы. Она говорит, что следующий раз напишет уже как королева Франции. Я стискиваю зубы и напоминаю себе, что, по меньшей мере, я сама выбрала себе мужа и очень счастлива. Я вышла замуж по любви, и мне нет дела до того, что об этом думает совет лордов. По мере того как я читаю письмо, моя обычная зависть, наполнявшая меня при перечислении восемнадцати повозок, опечатанных королевской геральдической лилией, символом гораздо более элегантным, чем шотландский чертополох, начинает улетучиваться, и я чувствую жалость к своей маленькой сестренке. В некоторых местах буквы настолько размыты, что не читаются, и я понимаю, она плакала, когда их писала. Она рассказывает, что влюблена, глубоко и искренне, в джентльмена, дворянина, самого красивого при дворе, а может быть, даже и в мире. Она заключила с Генрихом договор и отчаянно надеется на то, что он сдержит свое слово. Они договорились, что в случае смерти короля Франции она получит полную свободу в выборе своего следующего мужа. Она кокетливо не называет его имени, но, помня о ее еще детской влюбленности в Чарльза Брэндона, я догадываюсь, что, должно быть, речь идет о новоиспеченном герцоге. «Ты поддержишь меня? О, Маргарита, ты же будешь мне доброй сестрой? Ты ведь напомнишь Генриху о его обещании мне? Должен же прийти день, когда я стану вдовой, потому что старый король не сможет жить вечно. Я очень надеюсь, что это настанет скоро. Ты же поможешь мне последовать твоему примеру и наконец выйти замуж не ради блага моего королевства и семьи, а ради собственного счастья?» Ее рука дрожит от переполняющих эмоций, когда она рассказывает, как невыносима ей мысль о том, что она уезжает во Францию, чтобы там выйти замуж за старика короля. Она совершенно не уверена, ей надо лишь недолго продержаться, и придет день, когда она тоже обретет свое счастье. «Я не смогу это вынести без надежды на будущее. Слышала, что твой муж, граф Ангус, молод и красив. Как же я рада за тебя, дорогая Маргарита. Будешь ли ты доброй сестрой и для меня, поможешь ли мне тоже обрести счастье с мужчиной, которого я люблю?» Я думаю о том, как она смешна, даже предполагая подобное сравнение. Ард, настоящая моя любовь, потомок одной из самых благородных семей Шотландии, был рожден и воспитан, чтобы вести за собой один из величайших кланов. Его родственники были членами палаты лордов, его дед был лордом королевских судьей, его отец принял благородную смерть под Флодденом, в его жилах течет королевская кровь. Чарльз Брэндон же – простой искатель приключений, который женился на приданом и обручился с прицелом на будущую выгоду. Он похитил жену, которая позже умерла в родах. Он женился на престарелой даме ради ее состояния и бросил ее. Он прокладывал себе дорогу в жизни с помощью обаяния, умения играть в крикет и тем, что был постоянным и послушным компаньоном Генриха. Мой Арчибальд аристократ, а Брэндон – мальчик из конюшен. Но я пишу ей доброе письмо в ответ, моей глупенькой сестренке, улыбаюсь, мысленно разговариваю с ней. Я говорю, что в подарок на свадьбу отправляю ей часослов, чтобы он помог ей молиться и думать об исполнении Божьей воли, что Он заберет ее мужа тогда, когда придет время. И если этот день настанет, я с радостью напомню нашему брату о том, что она желает сама выбрать себе мужа. Я думаю, хоть и не пишу ей этого, что она напрасно мечтает испортить свое будущее, принизив себя ради любви. Я пишу, что она должна постараться стать достойной королевой Франции и женой королю Людовику. Я считаю его старым развратником, но, разумеется, об этом тоже ей не говорю, лишь пишу, что надеюсь, она сможет родить ему ребенка, хотя от этой мысли у меня поджимаются от отвращения губы. Как такой больной мужчина сможет зачать сына? Я пишу, что надеюсь, она найдет счастье в своем новом королевстве и с мужем и желаю ей этого от чистого сердца. Она же моя родная сестра, милая сестренка, хорошенькая, как куколка, и такая же глупенькая. С высоты своего опыта и счастья я обещаю, что помолюсь за нее. Я боюсь того, что он может с ней сделать, и я очень за нее переживаю. Я стану молиться вместе с ней о том, чтобы этот дряхлый монстр поскорее освободил ее от этих тягостных уз. Я ищу посланника, которого смогу отправить с письмом, и выпускаю его из лаза в крепостной стене, что заставляет меня почувствовать себя замком в осаде. Лорды – члены совета прибыли сюда с подкреплением и обосновались в той части города, которая лежит в основании холма. Мы держим мост поднятым, а заградительную решетку опущенной, поэтому никто не покидает крепости и не входит в нее без личного распоряжения Арда. За охрану замка и меня отвечает его клан. Я в восторге от истовой преданности его людей. Они служили его деду, его отцу, и теперь стоит ему призвать их, и они оказываются в его полном распоряжении. Такая верность мне непривычна и очень трогает, потому что моя семья совсем недавно воцарилась на троне и у нас нет подданных с многовековой историей служения. – Вот что значит быть шотландским лордом, – говорит мне Арчибальд. – Я здесь родился и вырос, как и мои люди. Как бы ни сложилась моя жизнь, я должен их вести за собой, а они – следовать за мной. Мы – одной крови, поэтому верны друг другу. Мы – единый клан. – Это прекрасно, – говорю я. – Это высшая степень любви. Разумеется, люди говорят, что мои срывы доказывают – я неподходящая королева для Шотландии, не имею власти и понимания для каждого лорда и не смогу воспитать своего сына так, чтобы он стал королем для каждого шотландца. Говорят, что мое нынешнее положение показывает, я нахожусь в лагере Дугласа, но что еще мне остается делать? Парламент выполнил свои угрозы, отверг мое регентство и призвал герцога Олбани. К тому же я получаю письмо от короля Франции с крайне деликатным обещанием, что он пошлет сюда герцога только в том случае, если я сама об этом его попрошу, но он должен меня оповестить о том, что шотландские лорды требуют, чтобы герцог заменил меня на троне. Ко мне с визитом прибывает лорд-канцлер Джеймс Битон, принеся с собой печать, закрепляющую все законы. Я говорю ему, что он должен отдать ее мне, а он заявляет, что намерен оставить ее при себе. Что законы творятся тогда, когда король управляет парламентом, а не в исполнение прихотей некоей женщины, все заслуги которой заключаются в том, что она – мать короля. Я прихожу в неописуемую ярость от того, как он позволяет себе со мной разговаривать. Бросив взгляд на Арчибальда, я замечаю, как побелели его губы. – Ты смеешь оскорблять меня, – говорю я. – Регента. Не забывай, кто вершит закон на этой земле. – Это вы не забывайте, кто держит печать, – отвечает он. – Я – лорд-канцлер. И как хвастливый глупец, он протягивает ее мне прямо в лицо. Печать представляет собой большой предмет, примерно с обеденное блюдо, сделанный из серебра, с глубокой резьбой, которую при необходимости использования заполняют расплавленным воском. Когда он протягивает ее мне, как зеркало, в его изрезанном отражении я вижу, как исказилось от гнева мое лицо. – А это легко поправить, – вдруг говорит Арчибальд и, как ребенок, выхватывает печать из рук лорда-канцлера и отскакивает на другой конец комнаты. – Арчибальд, – в ужасе выдыхаю я. – Ангус, нет! – кричит его дед, но больше ему никто ничего не успевает сказать, потому что Ард вылетает из комнаты вместе с печатью Шотландии в руках. Лорд-канцлер смотрит на меня с раскрытым от изумления ртом, теперь больше напоминая не напыщенного вельможу, а выловленного из реки карпа. Мне нечего ему сказать. Проделка Арда так смешна и проказлива, так много меняет, но от этого не становится менее детской. Я бросаю всего один лишь исполненный ужасом взгляд на деда Арчибальда, затем подхватываю юбки и выскакиваю в свои комнаты до того, как он успеет мне что-то сказать. Оказавшись у себя, я нахожу там Арда, танцующего по комнате с печатью над своей головой. Он сияет таким триумфом, что у меня не находится сил, чтобы упрекнуть его. – Нам придется ее вернуть, – говорю я. – Никогда, – заявляет он, как пират в рыночной пьесе. – Придется, и мы призвали огромные неприятности на нашу голову. – Что они могут? Что они посмеют нам сделать? – Они уже перестали присылать мне деньги, они могут потребовать приезда Олбани, забрать моего сына… – начинаю я перечислять. – И это только начало. – Да ничего они не сделают, – заявляет он. – Вы – королева Шотландии, а я – ваш муж. Вы мать будущего короля, поэтому они могут лишь приползти к вам на коленях. Они всего лишь ренегаты и изменники. А теперь, когда печать у нас, мы вообще можем издать любой закон, который захотим. Как же мне хочется, чтобы он был прав, и его дед вместе со всем его родом, и Драммонды, и Дугласы согласны с ним. Они говорят, что мы можем игнорировать лордов, отказывающихся нам повиноваться, и когда мы займем решительную позицию, другие лорды непременно к нам примкнут. Лорд Дакр говорит, что лорды, которые противятся мне и требуют сместить меня, заменив французским наследником, являются мне врагами и что я должна воспользоваться силой клана Дуглас, чтобы подчинить их своей воле. Англия поддержит меня, если я объявлю им войну. Арчибальд говорит, что мы должны сформировать собственное правительство, и я назначаю его дядю, епископа Гэвина Дугласа, новым лордом-канцлером и созываю заседание парламента в Перте, под нашим командованием. Мне кажется, что мы делаем умный, сильный ход, который может дать нам большой выигрыш. Те же самые лорды, которые взбунтовались против меня, вынуждены переслать мне ответ герцога Олбани, который опрокинул всю их интригу, написав мне исключительно достойное и прямое письмо, где ставит меня в известность о том, что согласен прибыть в Шотландию исключительно в качестве моего советника и никак не узурпатора власти. Он объявил, что прибудет в мое королевство только по моему призыву, а не повинуясь призыву лордов. Однако что же мне делать с самими лордами? Они бунтуют против меня, а у меня нет ни денег на оплату армии, ни людей, которых я могла бы собрать под свои знамена. Арду легко говорить, что мы подготовимся к осаде и они не смогут взять Стерлинг. Не дело нам отсиживаться в крепости, пока парламент призывает собственного регента из Франции. Я пишу Генриху с призывом отвлечься от его забот о Марии и ее роскошных платьев, чудесной помолвки и величественного отбытия во Францию и послать мне армию, поскольку я преследуема собственным народом. Я рассказываю о том, что укрылась в Стерлинге, опасаясь за собственную безопасность, и что теперь не могу покинуть эту крепость. Я – узница в собственных владениях, и только Генрих может меня спасти. Генрих отвечает мне через лорда Дакра, смотрителя границ, которого я теперь должна считать своим истинным союзником и верным другом. Генрих явно не расположен мне помогать. Он пишет, что не может послать в Шотландию армию на защиту мою и моего мужа, сорегента, потому что знает, как мы напали на Львиного лорда-герольдмейстера и вырвали печать из рук лорда-канцлера. Генрих заявляет, что мне грозит опасность в окружении мятежных лордов и что я должна избавить себя и своих сыновей от их влияния и общества. Он настоятельно рекомендует мне бежать к лорду Дакру, который привезет меня в Лондон. Он обещает, что мои сыновья будут выращены как английские принцы, а Яков будет назван его наследником. Но для того, чтобы исполнить его рекомендации, мне необходимо выбраться из Стерлинга и доехать до границы до того, как появится Олбани и заключит меня под стражу. Генрих сообщает, что приложил все усилия, чтобы его новый родственник, король Франции, не отправлял Олбани, однако, если его призывают сами мятежные лорды Шотландии, помешать его прибытию уже ничто не может. Я протягиваю Арчибальду письмо. – Он не будет направлять сюда армию, – коротко говорю я. – Он говорит, что мы должны бежать в Англию. Ард, что нам делать? Он выглядит полуживым от страха. Мой юный бесстрашный муж испуган впервые в своей жизни. Я чувствую, как на меня накатывает огромная волна нежности к нему. Он так рассчитывал на военную поддержку моего брата. – Я не знаю, – говорит он. – Я не знаю, что делать. Замок Стерлинг, Шотландия, зима 1514 В ноябре проходит коронация Марии во Франции. Я слышу о том, что ее муж каждое утро дарит ей огромные украшения, что на коронации она была одета в платье из золотой парчи и проехала по Парижу в открытой карете под арками, увитыми французскими лилиями и розами Тюдоров. Король страдает от подагры и едва стоит на ногах, но все не устают восхвалять красоту и манеру держаться его юной невесты. В благодарность за такую чудесную кобылку он отправляет в дар Генриху нарядную сбрую. Именно так, слово в слово. Когда нам рассказывает об этом наш посол, мне становится дурно. Вот какова судьба принцессы, которую выдают замуж в интересах короны. Не всем же суждено быть такими счастливыми, как мы с Ардом. О, сколько радости он дарит мне! Даже оказавшись в западне, которую сами себе и создали своими поступками, я не ощущаю горечи поражения, потому что он рядом со мной. Я с нетерпением жду ночей, когда он приходит в мою спальню, а приходит он каждую ночь, невзирая на посты и запреты, потом со смехом говоря, что ему придется исповедаться в грехах страсти, плотских желаний, любви и даже идолопоклонничестве. Так говорит он, целуя мои губы, болезненно напряженные соски и даже потаенные части моего естества. Он любит меня без всякого стыда и сомнений, словно я и есть его королевство, которым он полностью владеет. И я, раскрывшись и лишившись всякой воли, жаждущая его прикосновений, позволяю ему говорить и делать все, что ему заблагорассудится, пока его губы рядом с моими. Я стала бесстыдной, я зачарована. Мне никогда не приходило в голову, что удовольствие может быть настолько всепоглощающим, что мужчина способен будить в женщине такую чувственность, что она буквально теряет голову, становясь уже и не королевой, и не матерью. Я превратилась в сгусток желания, ожидая его исполнения весь день, изнемогая до наступления ночи, когда он тихо входит в мою спальню, закрывая за собой дверь. Я ловлю его улыбки, обещающие мне скорую встречу, и ненавижу восходы, заставляющие нас вставать с кровати и идти в часовню, строя соответствующе отрешенные лица и делая вид, что мы не поглощены друг другом без остатка. Днем я должна быть королевой, думать и планировать, как начальник караула и как лорд-канцлер. К нам продолжают приходить плохие вести. Несмотря на то что я даровала кузену Арчибальда Гэвину Дугласу архиепископство, шотландские лорды не приняли его, а папа римский, несмотря на ходатайство Генриха, отменил мое назначение. Лорды отправили в крепость Сент-Андрус войска, и Гэвин Дуглас оказался в засаде, как и мы в Стерлинге. Плохой подарок сделала я ему в день своей свадьбы. Затем наступает время рождественских поздравлений. Сначала мне приходит длинное письмо от Марии с описанием ее роскошных украшений и блеска французского двора. Они осыпали ее дарами на свадьбу, и сам ее брак оказался потрясающе удачным. На турнире, посвященном их венчанию, Чарльз Брэндон выступал под ее цветами, а двор гудит от сплетен о том, что наследник ее мужа, Франциск I, влюбился в нее с той же страстью, что и сам старый король Людовик. Мария подтверждает эти слухи, и я почти вижу ее кокетливую улыбку, когда читаю эти строки. «Это так неловко, он так страстно в меня влюблен. Говорит, что готов умереть за свою любовь. Мой муж, король, твердит, что я должна отослать его прочь. Он ревнует». Дальше следует длинный перечень подарков, сделанных ей королем, и перечисление всех тех, кто сказал ей, что она красива, как картинка, как ей идут роскошные наряды и как король настаивает на том, что она всего этого достойна. Она пишет о своей коронации, о том, как богат Париж, о своих фрейлинах, развлечениях, и далее, и далее, я перелистываю целых три страницы, едва пробегая их глазами. «Ты была бы поражена, увидев, как меня здесь почитают. Французы так глупы! Они говорят, что я красива, как святая, а король говорит, что закажет дюжину моих портретов, но ни один из них не сможет отразить мою истинную красоту. Он говорит, что ни в одном королевстве христианского мира нет королевы, подобной мне, и никакую из них не любят так, как меня, и что все королевы мира мне завидуют». Я же думаю, что я не завидую ей. Нет, не зачисляй меня в ряды женщин, желающих выглядеть, как ты, иметь твои драгоценности и твои наряды. Я намерена завоевать свое королевство собственными способностями как правительницы, а не прелестями красивой женщины. Я – правящая королева, а не кукла. Затем я беру в руки короткую записку от Екатерины. «С сожалением извещаю о том, что я потеряла еще одного ребенка. Роды начались слишком рано, и хотя мы надеялись, что нам удастся его спасти, ребенок умер. Это был мальчик. Мой четвертый ребенок, который не выжил. Да смилуется надо мной Господь и избавит меня от еще одного такого дня! Молись за меня, Маргарита, умоляю тебя, и за эту бедную невинную душу. Не думаю, что смогу перенести еще одну потерю. Я не знаю, как пережить эту, после всех уже перенесенных». Я сижу возле камина, держа письма на коленях. Я постоянно слежу за перипетиями судеб этих двух женщин, наконец обуздав свою зависть. Мне сложно судить, кто из нас теперь находится в лучшем положении: я, замужем по любви, но в осаде собственного народа, Мария, проданная в красивое рабство, мало чем отличающееся от бань Сазерка, или Екатерина, стоически переносящая самые страшные неудачи, ежегодно принимая очередную потерю. Четвертый мертвый ребенок? Разве это возможно без проклятья? Разве послал бы Всевышний четыре подобных трагедии королеве, которая близка Его сердцу? Значит ли это, что Господь отказывается принимать наследника Тюдора на трон Англии? Это Он хочет нам сейчас показать? Или дело в Екатерине, которую настигло проклятье? За смерть моего кузена Уорвика и мальчика, которого мы назвали Перкином, и за убийство моего мужа, помазанного короля? В комнату входит Ард, и я знаю, что мое лицо озарилось радостью, когда я его увидела. – Вы сидите в полутьме? – спрашивает он с улыбкой. – Думаю, мы можем позволить себе жечь свечи! – И он быстро и грациозно проходит по комнате и зажигает одну дорогую свечу за другой, словно он все еще был моим резчиком и находил счастье в услужении своей самой красивой королеве. Замок Стерлинг, Шотландия, январь 1515 Рождество не принесло для нас, молодоженов, особой радости. Мы окружены силами герцога Аррана, Джеймса Гамильтона, который сам выбрал меня в жены своему королю, танцевал на моем венчании через посредника и получил свой титул после моей коронации. Теперь мы стали врагами, он взял мой замок в осаду в самый разгар зимы и постоянно терпит неудобства от Олбани, который продолжает отказываться покинуть Францию без гарантий возврата ему дома его предков, его титула и земель. – Как же они не понимают, что он острижет их, как стадо овец, – обращаюсь я к Арчибальду. В ответ он лишь качает головой. Он играет с Яковом, выстраивая в ряд качающие головой игрушки так, чтобы, опрокинув одну, можно было бы повалить весь ряд. Они старательно выставляют этот ряд снова и снова, пока я сижу за столом и перечитываю невыполнимые требования от лордов, и когда стук падающих игрушек снова отвлекает меня, готова кричать от раздражения. Раздается звук быстрых шагов, и я слышу короткий обмен репликами возле дверей. Я подскакиваю, потому что сейчас постоянно пребываю в страхе. Если раньше я думала, что объединение с кланом Дуглас даст мне их верность и защиту, то сейчас понимаю, что для меня с этим объединением изменилось лишь то, что я унаследовала их врагов. В комнату входит посланник с целой охапкой писем. – Просмотришь? – спрашиваю я Арчибальда. – Если вы этого хотите, – без всякой охоты отвечает он. – Но разве не лучше будет, если вы сделаете это сами? Это же письма от вашего брата. Может, нам с Яковом пойти поиграть в башню, в детскую? – Ради всего святого, открывай уже их! – не выдерживает угрюмый Джон Драммонд, все это время сидевший в темном углу. Он так долго молчал, что я уже подумала, что он уснул, убаюканный игрой Якова и Арчибальда. – Открывай, и давайте узнаем, какие новости они принесли. Господь свидетель, хуже уже быть не может. Лорды не должны обращаться к сорегенту подобным образом, но я делаю доброжелательное лицо, согласно киваю и сажусь рядом с Яковом. – Я поиграю с тобой, пока твой отец прочитает письма, – говорю ему я. – Нет, – тут же начинает хныкать он и ищет глазами Дэвида Линдси, чтобы тот забрал его отсюда. Я не могу расставить игрушки так, как он хочет, и мальчик продолжает хныкать и просить Арда вернуться и поиграть с ним. – Вот, посмотри-ка, – говорит Дэвид и показывает мальчику только что вырезанные из дерева кегли и маленький круглый мячик. – Идите и поиграйте с этим, – нетерпеливо говорю я. – Святые угодники, – вдруг произносит Арчибальд, читая письма. – Людовик скончался. Ослаб и умер. – Яд? – уточняет Джон Драммонд. – Да нет, говорят, от истощения, – отвечает Арчибальд, продолжая внимательно читать, но в его голосе слышны нотки смеха. – По милости своей молодой и красивой жены. Король Англии пишет, что его место займет Франциск I, а он вовсе не настроен к Англии дружелюбно. Ваш брат говорит, что мы не можем позволить Олбани явиться в Шотландию, потому что он просто передаст ключи от севера Англии французам. Он продолжает медленно читать, хмуря гладкие брови. – Ваш брат пишет, что он сделает все, что от него зависит, чтобы задержать выезд Олбани, но вам следует отменить решение совета лордов и помешать ему. – Каким образом? – спокойно спрашиваю я. – Я истратила все золото и драгоценности в этой осаде, у меня нет армии и нет власти. Твои люди уходят каждый день. Мы просто не выдержим. – Напишите и расскажите об этом брату, – рекомендует Драммонд. – Скажите королю, что вы готовы исполнить его указы, но если он не хочет, чтобы на трон Шотландии сел француз, он должен прислать нам денег. Мы сохраним Шотландию независимой или в качестве придатка Англии, это уже не имеет значения, но он должен прислать денег! Смотрите, это же лучшее, что могло произойти! Теперь мы нужны ему. Донесите до него, что он должен будет заплатить, чтобы удержать Шотландию. Мы назовем свою цену. – Но как же Мария? – спрашиваю я, возвращаясь к столу и беря перо, чтобы написать умоляющее письмо. – Что он говорит о ней? – Ничего. – Арчибальд внимательно просматривает почерк секретаря. – Ах да, он говорит, что отправляет во Францию герцога Саффолк, Чарльза Брэндона, чтобы он вернул ее в Англию, если она не беременна наследником французской короны. – Он отправил Брэндона? – Мне с трудом верится в безрассудство брата. Он же собственными руками бросает их в объятия друг другу в самый первый месяц ее вдовства! Кого, по его мнению, она так страстно желала, когда добивалась от него согласия на ее свободный выбор второго мужа? Не может быть, чтобы он совершенно об этом не думал! Замок Стерлинг, Шотландия, апрель 1515 Спустя несколько недель лишь до меня доходят вести о том, что наш брат был одурачен нашей милой младшей сестрой и что она доигралась до утраты его королевской милости. Ее письмо доходит до меня через руки торговца, получившего его от одного из своих покупателей в Париже, который знал, что тот отправляется в Шотландию. Письмо потерто от долгого путешествия, но печать на нем цела. Мария пишет: «В моей жизни произошло нечто совершенно ужасное и нечто совершенно прекрасное. Я знаю, что ты поддержишь меня, ты обещала. Я вынуждена призвать тебя в помощь, сестра моя. Честное слово. Я требую твоей поддержки как сестры. Я призываю на помощь и брата, но он обозлен на меня. Екатерина даже не отвечает на письма. Не могла бы ты сказать ей, что я просто не могла поступить иначе? Что пришла моя очередь полюбить! Пожалуйста, постарайся убедить ее! Она послушает тебя и сможет уговорить Генриха. Я так люблю его, Мэгги, что я просто не смогла отказать. Вообще-то, честно говоря, это он не смог отказать, потому что я плакала и молила его, а он был так чудесен, так полон любви, что поднял меня на руки и поклялся, что женится на мне, чего бы ему это ни стоило. Поэтому мы и поженились! О да, мы, я и Чарльз Брэндон, женаты, и с этим уже никто не может ничего поделать! А я так счастлива, как не могла даже мечтать! Кажется, я любила его всю свою жизнь. Ну разумеется, все теперь очень злы на нас обоих, но что нам оставалось делать? Я бы не вынесла еще раз покинуть дом, чтобы выйти замуж за совершенного незнакомца! Генрих сам обещал мне, что мой второй брак будет заключен по моему собственному выбору, так почему мне нельзя было на него рассчитывать? Екатерина сама выбрала себе второго мужа, ты тоже. Но все почему-то злы на меня! Тайный совет заявляет, что Чарльза теперь обвиняют в измене! Но я точно знаю, мы с ним получим прощение, если вы с Екатериной замолвите о нас слово. Пожалуйста, напиши Генриху и умоли его простить меня. Я всего лишь хочу быть счастливой. Ты же счастлива, Екатерина тоже, почему же мне нельзя этого испытать?» Письмо кажется мне таким наивным и одновременно эгоистичным, что я не нахожусь с ответом. Потом, поразмыслив, я прихожу к выводу, что мои текущие неприятности показали: у королевы может и не быть права выходить замуж по любви. Оказывается, очень опасно превращать простолюдина в принца, даже ради любви. И, по-моему, Брэндону не повредит несколько месяцев в Тауэре за дерзость. В итоге я пишу Екатерине: «Дорогая сестра, Наслышана, что Мария боится утратить расположение брата из-за своего брака. Насколько я знаю, он обещал, что она может сама выбрать второго мужа, и сейчас она именно так и поступила. Она так молода, и не было рядом с ней во Франции человека, к которому она могла обратиться за советом. Надеюсь, ты сможешь убедить Генриха проявить к ней доброту, хотя, видит Бог, ее проблемы не идут ни в какое сравнение с моими. Когда будешь говорить с Генрихом, молю тебя, напомни ему, что я не могу удержать эту страну в повиновении и не пустить к власти французов без его помощи. Когда же он пришлет мне денег?» Дворец Холирудхаус, Эдинбург, август 1515 Наконец я свободна от преследователей, державших меня в осаде, но лишь для того, чтобы я могла встретить противника лицом к лицу, как королева. Я одета в церемониальное платье, каждый дюйм которого подтверждает, что я – принцесса рода Тюдоров и королева-регент Шотландии. Стоящий рядом со мной Арчибальд умопомрачительно хорош: высокий, с каштаново-рыжими кудрями и пронзительными глазами, которые сейчас смотрели строго и с достоинством. Мы провели церемонию официального венчания перед лордами, и, стоя рядом друг с другом так, что наши пальцы соприкасались, мы черпали силу друг у друга. Мы ожидаем прибытия герцога Олбани, который, несмотря на мои возражения, прибыл сюда, чтобы занять место правителя Шотландии. Генрих поклялся, что не станет продлевать действия договора о мире с Францией, если Олбани выдвинется в Шотландию, однако договор все же был подписан и Олбани был свободен в своих действиях. Мирное соглашение, которое было скреплено браком Марии, оказалось продлено, несмотря на то что она вскоре снова вышла замуж. Однако мир, который скреплял мой брак, был давно забыт. Для меня было оскорблением уже то, что Олбани был приглашен без моего участия, но это стало своеобразной платой за любовь. Парламент не желал принимать во внимание ум и таланты моего мужа, как и заслуги его семьи. Арчибальд теперь вызывает целую бурю зависти и ревности, уж я-то знаю, что, кроме зависти, им нечего ему предъявить. За нами стоят представители его семьи, кланы Дуглас и Драммонд. Рядом с мужем стоит его дед, лорд Джон, и дядя, епископ Гэвин Дуглас, кандидат на должность архиепископа Сент-Андрусского. И я сейчас окружена семьей, которая любит и ценит меня, как мне всегда и мечталось. Они не сравнивают меня с другими женщинами, и я занимаю место, которое принадлежит лишь мне одной. Я – их родня и их королева, так же выделяющаяся среди них, как выделялась моя бабушка среди широкой семьи и кузенов. Я – сосредоточие влияния, богатства и власти. Я – их глава, их сердце, они – мой народ. Однако сегодня мое влияние подвергается угрозе. До этого момента власть принадлежала мне, но вот появляется герцог Олбани, чтобы занять мое место во главе стола совета лордов и чтобы подчинить королевство влиянию Франции. Его не было бы здесь, если бы флот моего брата перехватил его корабль на подходе к нашим берегам, и Генрих намеревался захватить или даже потопить корабль герцога. Они видели его в великом Северном море, но не успели броситься ему на перехват, и вот он здесь, только что высадившийся в Дамбартоне, в сопровождении целой тысячи, только подумайте, человек. Можно подумать, будто он уже стал королем. Он эффектно появляется в комнате, и я чувствую, как тает моя решимость ненавидеть этого человека. Он прекрасно одет в бархат и шелк, но на одежде нет отделки горностаем, значит, он не представляет себя нам как короля. На его руках переливаются перстни, и в шляпе блестит огромный бриллиант, но он не создает впечатления ходячего ларца с драгоценностями, как мой брат. Он кланяется мне точно рассчитанным образом, выказывая свое уважение ко мне как королеве-регенту и принцессе Тюдор, но это поклон равного, а не подданного. Я возвращаю приветствие, и, когда выпрямляюсь после поклона, мы обмениваемся поцелуями в знак признания родства. От него прекрасно пахнет флердоранжевой водой и чистым бельем. Он безукоризнен, как принцесса в день свадьбы, и я сразу же начинаю испытывать восхищение и зависть. Передо мной французский дворянин самых благородных кровей и лучшего воспитания. Рядом с ним весь совет лордов выглядит безродными нищими. Позади него мягко улыбается знакомое лицо сьер де ла Басти, моего некогда кавалера, белого рыцаря, участвовавшего в турнирах, посвященных моему венчанию и рождению первенца. Он низко кланяется мне и целует мою руку, и мне тут же кажется, что я снова стала юной девочкой, а он снова обещает сражаться в мою честь. Теперь, увидев сьер де ла Басти вместе с Олбани, я начинаю думать, что могу доверять им обоим. Я представляю его Арчибальду и обострившимся от напряжения вниманием замечаю короткий взгляд, который Олбани бросает на меня, словно бы удостоверяясь в том, что я действительно выбрала этого юношу себе в мужья. Это кажется ему невероятным после брака с таким великим королем, как мой покойный муж. Мы отходим в сторону, чтобы обменяться парой слов. Жестом я приглашаю Арчибальда присоединиться к нам, но герцог берет меня под руку и идет так близко ко мне, что Арду только и остается, что следовать за нами. Он не может ни расслышать всей нашей беседы, ни принять в ней участие. – Ваше величество, ваши советники доложили мне о некоторых здешних происшествиях, – с улыбкой начинает он. – Я искренне надеюсь, что смогу помочь вам с ними разобраться. – Я должна защищать наследие моих сыновей, – говорю я. – Я поклялась их отцу, вашему кузену, что его сын унаследует корону и продолжит дело его жизни, превращение этого королевства в богатую и развитую страну. – Так вы тоже сопричастны достижениям науки, как и ваш муж? – спрашивает он меня с внезапным интересом. – Нет, – вынуждена я признать. – Но я продолжаю его дело, поддерживая школы и университеты. Мы – первая страна Европы, в которой все рожденные свободными дети обучаются в школе. Мы гордимся тем, как образованны дети в Шотландии. – Это действительно значительное достижение, – соглашается он. – И я буду горд помогать вам в этом. Можем ли мы согласиться с вами в том, что Шотландии следует и далее развиваться собственным путем, не попадающим под влияние интересов Англии? – Я – английская принцесса, но королева Шотландии. Шотландия должна быть свободной. – В таком случае дядюшка вашего мужа, Гэвин Дуглас, должен отказаться от своих притязаний на Сент-Андрус, – тихо произносит он. – Потому что нам всем известно, что он получил этот пост благодаря английскому влиянию на папу римского, и только лишь из-за того, что его племянник удачно женился. Я подавляю возмущенное восклицание. – Я категорически не согласна. – А деду вашего мужа придется ответить за нападение на Львиного лорда-герольдмейстера, – продолжает он, не меняя тона голоса. – Вы не можете давать вашей новой родне никаких особых привилегий, иначе это погубит вашу репутацию справедливой королевы. – Он едва коснулся его! – протестую я. – Разве что краем рукава! Он смотрит на меня с сочувствием, но его голубые глаза улыбаются. Он совершенно уверен в себе, очарователен, обладает такими замечательными манерами, что мне сложно сохранить непреклонность. – Обдумайте это еще раз, ваше величество, – говорит он. – Я не смогу удержать вас на вашем месте, возобновить ваши платежи с земель, доставшихся вам в качестве свадебного дара, и заставить правительство относиться к вам с должным уважением, если вы не сможете заставить свою родню вести себя так, как им следует. – Мне необходимо получить причитающиеся мне деньги. Я практически без средств. – Вы их получите. Но вашим родственникам придется подчиниться закону. – Но я – королева-регент! – восклицаю я. Он кивает в ответ. Я замечаю, что теперь в его поведении появился оттенок превосходства: судя по всему, он предполагал, что наш разговор пойдет именно в таком русле. – Так и есть, – соглашается он. – Однако, как мне ни жаль это говорить, ваш юный муж не обладает ни королевским титулом, ни надлежащим воспитанием, а его семья – известные бродяги и разбойники. Я разозлена, оскорблена и на самом деле очень напугана. Настолько напугана, что вызываю в свои королевские покои епископа Гэвина Дугласа, лорда Джона Драммонда и Арчибальда и отсылаю фрейлин прочь. – Кажется, нам не стоило настаивать на том, чтобы сделать вас епископом, – признаюсь я Гэвину. – И давать взятку, чтобы вас поставили во главе собора Данкелд. – Лучшего кандидата, чем я, все равно не было, – отвечает он, нисколько не смущаясь. – Возможно, вот только парламенту не понравилось, что Дугласам и Драммондам выделяются привилегии. – Но это неразумно, – говорит лорд Драммонд, держа руку на плече моего мужа. – Мы же природные правители. – И не так уж много у нас привилегий, – добавляет Гэвин, словно надеясь на то, что их станет больше. Арчибальд кивает. – Вы – королева-регент и имеете право лично назначать на пост лидеров церкви. Кто посмеет вам указывать? И что странного в том, что вы выделяете мою семью? Кого еще тогда выделять? Кто вообще оказал вам какую-либо поддержку? – А вам не следовало бы распускать руки в отношении особы Львиного лорда-герольдмейстера. – Я с трудом нахожу в себе смелость выдвинуть эту претензию лорду Драммонду, хоть он и метнул на меня такой взгляд, что у меня чуть не дрогнул голос. – Мне очень жаль, милорд, но герцог говорит, что вам придется за это ответить. Я не знала, чем ему возразить. – Вы там были, вы же знаете, что оскорбление было ничтожным. – Я знаю, что вы его ударили. – Вам просто надо было все отрицать, – говорит он. – А я и отрицала! Но герольд явно подал жалобу, и теперь это его слово против вашего. – Нет, его слово против вашего, – уточняет он. – Продолжайте все отрицать. Никто не посмеет оспорить слово королевы. – Уже посмели! – рыдаю я, потому что теперь мне становится по-настоящему страшно. – Мне не отдадут причитающихся мне денег с моих же земель, если Олбани не удостоверится в том, что я во всем справедливая королева. И он собирается забрать у меня мальчиков на воспитание! Он заберет их у меня! Я кладу руку на округлившийся живот. – Вы же знаете, что я ожидаю ребенка. Как же мне отправляться в уединение, оставляя все дела в таком беспорядке? Кто позаботится… – И тут я умолкаю, потому что чуть не сказала «кто позаботится об Арчибальде». – Кто позаботится о моих сыновьях? – нахожусь я. – Это сделаем мы, – говорит лорд Драммонд. – Их родня Дугласы и Драммонды, их приемный отец Арчибальд. А этот глупец Олбани допустил первую ошибку. Он оскорбил лорда Хьюма сразу же на первой их встрече, а значит, потерял своего крупнейшего союзника. Хьюм перешел на нашу сторону и перетянет за собой Ботвеллов. Скоро на нашей стороне станет больше лордов, чем у Олбани, и тогда мы сможем выкинуть его из страны и отправить обратно во Францию. Это хорошая новость, вот только благосклонность лордов не дает мне ни денег, ни власти, пока они не проголосуют за меня в парламенте. До того времени свита Олбани составляет тысячу человек, за которыми идет еще десять тысяч из Франции, а в моем распоряжении только люди клана Дуглас и полное отсутствие денег, чтобы им заплатить. У меня нет денег не то чтобы заплатить слугам, даже их прокормить. – Может быть, вам будет лучше отправиться к брату? – спрашивает Арчибальд. – Как предлагал лорд Дакр? И как советовал ваш брат? Первый раунд здесь мы проиграли. Может быть, стоит поехать в Англию за деньгами и армией? Я смеряю его обжигающим взглядом. – Вот как, в Англию? И оставить тебя тут? Ты уже хочешь от меня избавиться? – Любовь моя! Конечно нет! – Он ловит мою руку и подносит ее к губам. – Но подумайте о своих мальчиках. Разве вы не хотите отвезти их к королю Генриху? Он же приглашал вас, так езжайте ради собственной безопасности! А когда все уляжется, вернетесь домой. – Ехать к брату, как нищенке-побирушке? И идти в хвосте за Екатериной? – Конечно же, он не понимает всей важности и значения протокола. – Здесь все пошло не так, как надо, – говорит он просто, как мальчишка. – Страна распадается на группки, где кланы воюют друг против друга, как это было и раньше. Вы не смогли удержать лордов в единстве, как делал это ваш муж. Что еще вы можете сделать, кроме как вернуться к брату? Даже если бы вы были просто вдовствующей королевой или женщиной, которая некогда была королевой. Главное – это ваша безопасность. И безопасность ваших детей. Неужели ради нее вы не сможете идти в свите королевы Англии? – Да будь я проклят, если они заставят ее смириться! – внезапно взрывается дед Арчибальда, и мое сердце екает от гордости. – С какой стати она должна это делать, если у нее есть все, чтобы вести борьбу здесь? И куда денешься ты? Тебе что, уже надоело сражаться? Когда ты предлагаешь ей спасаться бегством, куда собираешься ехать ты? Назад, к Джанет Стюарт? Я не думала, что снова услышу это имя. Переводя взгляд с разгневанного советника на побелевшего мужа, я спрашиваю: – Что? Что это значит? Кто говорит о Джанет Стюарт? – Это ничего не значит. – Арчибальд качает головой. – Я думал только о вашей безопасности. Нам сейчас это совершенно ни к чему. – Он бросает хмурый взгляд на деда. – Разве это идет нам на пользу? – тихо требует он ответа. – Наши ссоры между собой? Это так ты мне помогаешь? – Мы возвращаемся в Стерлинг, – внезапно говорю я. Больше я не могу терпеть происходящего ни минуты. – И ты едешь со мной, Арчибальд. Снова подготовим замок к осаде. Мы защитим моих сыновей, и там я рожу ребенка. – Тут я впиваюсь взглядом в его глаза. – Нашего ребенка. Твоего и моего, нашего первенца. И больше я не желаю слышать об отъезде в Англию. И о том, чтобы нам разделиться. Мы венчаны в глазах Божьих, один раз наедине, второй – перед народом, и мы не станем расставаться. Он встает передо мной на колени, берет мою руку и отчаянно прижимает ее к губам. – Моя королева, – произносит он. Я склоняюсь над его головой, целую шею. И чувствую губами его мягкие кудрявые волосы. Он пахнет чисто, как мальчик. Он – мой, и я никогда его не оставлю. – И я больше не хочу слышать о Джанет Стюарт из Тракуэра, – шепчу я. – Больше ни единого слова. Вдруг раздается громоподобный стук в дверь. Мы отскакиваем друг от друга. Дверь рывком распахнулась, и в ней появились люди Олбани во главе с капитаном стражи, с мечом на перевязи на французский манер. В руках он держал приказ на арест, с развевающимися лентами на печатях. – Что вы тут делаете? – вопрошаю я. Мой голос даже не дрогнул, и я очень этим горжусь. А поскольку я возмущена подобной наглостью, то именно возмущение в нем и слышится. – У меня приказ на арест лорда Джона Драммонда по обвинению в нападении на сэра Уильяма Комина, Львиного лорда-герольдмейстера, и Гэвина Дугласа, епископа-самозванца, за мошенничество в получении в его ведение собора Дункельд. – Вы не можете их арестовать. Я вам этого не позволю. Я, королева, запрещаю вам это делать. – Это распоряжение регента, – говорит начальник караула, в то время как его солдаты входят в комнату и выводят из нее Гэвина и лорда Драммонда. Когда за ними тихо закрылась дверь, мы с Арчибальдом остро ощутили, насколько одинокими мы остались. Теперь никто не окажет нам поддержку. Ард поднимает руку, собираясь запротестовать, но начальник караула одаряет его суровым взглядом. – Таков закон, – говорит он. – Эти люди его нарушили, и должны предстать перед судом, чтобы ответить за свои преступления. Таков приказ герцога регента. На следующий день я требую личной встречи с герцогом Олбани. Я велю седлать моего коня и добавить на седло дополнительную подушку. Я еду по Королевской дороге[9] от дворца Холирудхаус до замка, расположенного на самой вершине холма. По дороге меня все приветствуют, потому что в моей столице я все еще любима, и люди все еще помнят, как мой муж вез меня в замок, посадив позади себя на своего коня. Я улыбаюсь и машу рукой, надеясь, что так называемый герцог услышит эти приветственные крики и поймет, что не имеет права что-то предпринимать против меня и тех, кто со мной. Меня принимают без промедления, и я прохожу из официального приемного зала в личные покои, где меня и встречает Олбани, как обычно разодетый и надушенный. Он низко кланяется мне, приветствуя как подобает, я тоже соблюдаю этикет, и мы оба соглашаемся с тем, что нам будет удобнее разговаривать сидя. Нам приносят стулья, и мой стул оказывается чуть выше того, что предлагают герцогу. Я сажусь, но не позволяю себе вздоха облегчения, поскольку у меня ужасно разболелась спина, и не откидываюсь на спинку, чтобы снять давление на мой округлившийся живот. Я сижу ровно и строго, как раньше делала Екатерина Арагонская. – Все обвинения против Гэвина Дугласа ложны, и его следует немедленно освободить, – говорю я. – Обвинения? – повторяет Олбани, как будто сам факт того, что он велел арестовать дядюшку моего мужа, как-то ускользнул из его памяти. – Насколько я понимаю, ему предъявлены обвинения в том, что он вступил в сговор с англичанами против интересов Шотландии, – смело заявляю я. – И я прибыла для того, чтобы сообщить вам, что он этого не делал и делать бы не стал. Мое слово будет тому ручательством. Он вспыхивает румянцем, и я, торжествуя, думаю, что сумела одержать над ним победу и что ему придется отпустить Гэвина. А как обрадуется этому Арчибальд! С момента ареста дядюшки Ард пребывал в панике, не доверял моему суждению и всеми силами старался убедить меня скрыться в Стерлинге. Он очень боялся последствий допущенных нами ошибок и не находил себе места от переживаний за судьбу деда. Вот, теперь он увидит, что я – действительно великая королева, которую он так полюбил, и что я по-прежнему могу управлять событиями. Однако, как оказалось, Олбани залился краской стыда не за свои слабые позиции. Ему было стыдно за меня. Покачивая головой, он поднимается со стула и идет к письменному столу, чтобы взять с него какие-то бумаги. – У нас есть письма, – неохотно говорит он. – Письма Гэвина Дугласа к вашему брату, королю Англии, которые он передавал через лорда Дакра, непримиримого врага нашего мира. Они показывают, что дядюшка вашего мужа просил Англию поддержать свои притязания на Сент-Андрус и Дункельд, и эти притязания были поддержаны. Они также показывают, что он заплатил за свое назначение. Он бесчестный человек, и ваш брат поддержал его по вашей просьбе. – Я… – У меня пропадает дар речи, и я чувствую, как мои собственные щеки заливает жаркая волна. – Но то, что он сделал, не противоречит интересам Шотландии. – Я лихорадочно пытаюсь найти опору своим доводам. – Но это сговор с иностранными властями, – просто парирует Олбани. – Что означает измена. У меня также есть письма, которыми обменивались ваш брат и вы, – продолжает он очень тихим голосом. – Вы предлагали ему дать шотландскому парламенту ложные заверения о мире, чтобы не вызывая подозрений подготовить и произвести вторжение. Вы просили его, врага Шотландии, вторгнуться в вашу собственную страну. Вы тайно обменивались с ним письмами, вы использовали специальный код. Эти письма показывают, что вы предали Шотландию англичанам. Я не могу посмотреть в его карие, полные упрека, глаза. – Я просила брата о помощи. В этом нет ничего предосудительного. – Вы предлагали ему обмануть ваших собственных лордов. – Против меня восстали мои собственные подданные. А лордам я доверять не могу… – Мне жаль, ваше величество, но я знаю, что вы плетете заговор против Шотландии. Я знаю, что вы планируете бежать отсюда, и лорд Дакр готов отвезти вас к вашему брату. Мне становится так страшно, что я чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слезы, но не делаю ничего, чтобы их остановить. Я прикладываю одну руку к пылающему лбу, а вторую к животу. – Я совсем одна, – шепчу я. – Королевская вдова! Но я должна защитить сыновей короля! Я не смогу этого сделать без помощи своей семьи. У меня должна быть свобода писать к брату, к моим дорогим сестрам. – Исподтишка я бросаю взгляд на Олбани, чтобы понять, удалось ли мне тронуть его сердце. Он подходит, чтобы взять меня за руку, но держится отстраненно. – Помилуйте Гэвина Дугласа, – молю я его. – И лорда Драммонда. Все их преступление состоит лишь в том, что они пытались меня защитить. Вы не представляете, какими могут быть лорды! Они обратятся и против вас! Все-таки он и правда умеет себя вести. Он умоляет меня не плакать и достает из недр своего шелкового камзола собственный носовой платок, вышитый руками его жены, наследницы французской короны, с ее гербом и инициалами. Кто носит с собой носовой платок в Шотландии? Да они тут и не знают, что это такое! Я промокаю им глаза и ощущаю легкий аромат туалетной воды. Затем я бросаю на него еще один взгляд. – Милорд? – вопрошаю я. Мне кажется, что я уже его достаточно смягчила. Он низко кланяется, но голос его крайне холоден. – Увы, ваше величество, в этом я не могу вам помочь. – И с этими словами он выходит из комнаты. Выходит! Не получив на это высочайшего разрешения! А я так и остаюсь там со своими слезами, и мне приходится вставать и ехать обратно к Арчибальду, чтобы сказать ему, что его дед и дядюшка останутся в заключении, что Олбани знает о том, что мы задумали, и что мы проиграли. Я не могу заставить этого герцога что-либо сделать. Он несгибаем. Из этой нашей встречи я вынесла лишь понимание того, что он знает все наши планы и носит с собой шелковый платок. Но потом, как я и предсказывала, лорды восстают против герцога Олбани. Они не находят ничего лучше, как в приступе гнева на иностранные манеры и французский этикет потребовать немедленного освобождения лорда Драммонда. Возможно, он и был не прав, атаковав Львиного лорда-герольдмейстера, но он остается шотландским лордом, и если у кого в Эдинбурге и есть право ошибаться, так это у шотландских лордов. Они подчиняются только тем правилам, которые уважают, и не позволят, чтобы их учил манерам какой-то выращенный во Франции чужак. Я пишу брату, что у меня остается всего один шанс. Лорды уже наигрались с Олбани и теперь жаждут возвращения истинного короля. Если Генрих мне поможет, то я подкуплю одних, найму других и убеждением переманю на свою сторону оставшихся из них. Но он должен знать, что меня окружают враги. Если меня заставят писать ему против моей воли, то я стану подписывать свои письма так, как подписывала их наша бабушка Маргарита – «R». Если буду писать сама, то подпишусь только своим именем, Маргарита. Он должен следить за подписью, должен прислушаться ко мне, должен немедленно выслать солдат. Теперь у нас есть все необходимое для игры, у нас, Тюдоров. Мы должны выиграть. Замок Стерлинг, Шотландия, лето 1515 Герцог Олбани, может, и потерпел поражение в парламенте, но лорды согласились с ним в том, что моему сыну, юному королю, небезопасно оставаться на моем попечении. Поэтому он собирается забрать его у меня. Вернее, обоих моих сыновей. Он собирается забрать Якова вместе с маленьким Александром. У меня собираются отобрать детей, а я не могу им помешать. Возможно, Олбани и ловкий интриган, но я – королева. Я позволяю членам парламента подойти к подъемному мосту замка Стерлинг и встаю в воротах, держа своего старшего мальчика за руку. Мы выглядим одновременно и слабыми, и несгибаемыми. Я велела Якову высоко держать голову и не произносить ни слова, не переминаться с ноги на ногу и не глазеть по сторонам. Заодно я обучаю его, как надо вести себя за пределами крепостных стен, за которыми для него начинается совсем другой мир, и получаю возможность увидеть, что будет происходить, когда французский герцог привезет только что назначенных французских опекунов, чтобы забрать маленького короля от его матери. Мы готовим для них настоящее представление, и я прилагаю все усилия, чтобы мы выглядели в их глазах именно как героиня и ее малое дитя. За мной стоит мой двор в сто слуг и охрана на изготовку. Все в полном молчании, с мрачными лицами. Мой юный красавец муж держит руку на рукояти меча, словно он готов дать отпор любому, кто посмеет напасть на меня. Крошка Яков совершенен. Я одела его в зеленый и белый цвета, чтобы напомнить всем о том, что он – принц рода Тюдоров, но на его спине висит лира его отца. И это напоминание было не напрасным. На мне белое платье, как у мученицы, и в напоминание о вдовьем белом цвете, но у платья золотой шлейф и тяжелый тюдоровский чепец в золотом цвете, который венчает мою голову, как корона. У меня уже большой живот, и он напоминает окружающим, что это я родила королю Якову наследников. Рядом со мной стоит нянька, держащая на руках маленького Александра, одетого в чисто-белую кружевную рубашку. Все, кто видит меня сейчас, видят вдовствующую королеву, короля Шотландии и его брата, маленького графа Росса. Белые одежды делают нас небожителями. Кто посмеет разлучить нас? Кто посмеет опустить с небес на землю? Увидев нас, народ начинает бушевать в знак одобрения. Мы – королевская семья Стюарт, нас тут любят. Люди поднимают такой крик, что в нем уже ничего другого не слышно. Народ сходит с ума, увидев своего маленького короля и его мать одетыми в мученический белый цвет, бледными, с явными признаками моей новой беременности еще одним ребенком Шотландии. Когда делегат от парламента делает шаг вперед, я обращаюсь к нему: – Остановитесь и назовите цель вашего визита! И тут же вижу, как перекосилось лицо советника, стоявшего ближе всех остальных. Он понял, что при таком настроении толпы им не удастся легко выполнить свою задачу. Он явно желает оказаться где-нибудь подальше отсюда и уже сомневается в том, что ему удастся что-то сделать. Очень тихо он говорит мне, что пришел, чтобы забрать короля, что мальчик должен жить под опекой новых доверенных лиц, выбранных герцогом Олбани, но толпе не нравится его скрытность. Она разражается криками: – Громче пой! – Что он там говорит? – Шепчет, как злодей, чего скрывать-то? Я делаю едва заметное движение рукой, и между нами падает решетка, оставляя делегацию парламента снаружи, а мою семью – в безопасности внутри. Яков вздрагивает от грохота цепей, но я щиплю его за руку, чтобы напомнить – он не должен плакать. Толпа разражается одобрительным ревом, и я изо всех сил кричу, что я сама опекун для своих детей, поскольку я их мать. А раз так, то они останутся со мной. Закрыв глаза, я купаюсь в народном одобрении и обожании, позволяя ему восстановить мои силы, затем размыкаю веки и смотрю прямо в лицо парламентариям. Этот поединок я выиграла, а они проиграли. Я улыбаюсь им и увожу сыновей и слуг внутрь крепости. Арчибальд следует за мной. Я стараюсь удержать это ощущение победы, запомнить гул и рев толпы и осознание того, что Шотландия любит меня. Я стараюсь запомнить нежное прикосновение руки Якова к моей руке, утверждающее меня в осознании того, что у меня есть сын, этот сын – король на своей земле. Что может быть больше этой радости? Я достигла того, на что у бабушки ушла долгая и непростая жизнь, а мне всего двадцать пять. У меня есть семья и муж, который рискнул всем, чтобы быть со мной. Я изо всех сил цепляюсь за любовь шотландского народа к моему погибшему мужу, к сыну и, надеюсь, ко мне тоже. Я стараюсь найти силы в своей любви к Арду и в то же время не думать о том, чего она мне стоила, и как раз в этот момент я получаю письмо из Англии с неразборчивой подписью Марии на конверте, запечатанное королевской печатью Франции. Она использует королевскую печать, и я понимаю, что теперь она будет считать себя королевой Франции, отныне и навсегда. «Дорогая, милая моя сестра, Я так счастлива! Это самый лучший день в моей жизни. Я вышла замуж за Чарльза, второй раз, в Англии, и Генрих и Екатерина были на моем венчании и радовались моему счастью. За это нам придется выплатить огромную сумму, и у нас никогда не будет денег. Нам придется жить на пожертвования, как францисканцам, но главное, что мне удалось настоять на своем. Даже королевы могут выходить замуж по любви. Так сделала Екатерина, так сделала ты, а теперь так сделала и я. Почему я должна отказываться от своего счастья, когда вы с ней не стали этого делать? И те, кто говорит мне о том, что я сглупила, пусть спросят себя: кто вышел замуж за величайшего из королей христианского мира, а потом еще раз по любви? Это я!» И она пишет и пишет в этом же духе, предсказывая, что Генрих не сможет сердиться на нее вечно. Он вынудил их жить в бедности, и они никогда не смогут вернуть ему колоссальный долг, но он любит своего друга Чарльза и души не чает в своей сестре. В длинном письме она повторяет одно и то же снова и снова, добавляя глупые высказывания и восторги по поводу своего счастья на полях. В самом конце она говорит, что почти уверена в том, что вскоре ей простят назначенный долг, потому что Генрих пребывает в очень приподнятом настроении из-за беременности Екатерины. Они уверены, что на этот раз она сможет выносить ребенка весь срок, и все лекари говорят, что у нее все идет хорошо. Я кладу письмо на колени и выглядываю в окно. Я напоминаю себе о том, что в моей детской растут два сына и что я ношу третьего ребенка. И я вышла замуж не за безродного искателя удачи, которого теперь пытаюсь навязать своей семье и вытащить в благородные. Если у нас с Ардом родится сын, то он не будет принцем, но дворянином по крови при своем праве. Кем была семья Чарльза Брэндона всего в прошлом поколении? Что будет с Марией, когда пройдет первый восторг и она увидит мужчину, чье положение полностью зависит от нее? Неужели она думает, что радость первого года замужества будет длиться вечно? У меня молодой муж, красавец, потомок влиятельной семьи с богатым прошлым, и он меня любит, лишь одну меня, а Екатерине приходится закрывать глаза на интрижки Генриха и делать вид, что они ее не задевают. Я – королева, ничуть не хуже ее, вернее, даже лучше, и намного, потому что у меня уже есть сын, который был коронован. Она же может рожать только мертвых детей, или даже если они рождаются живыми, то умирают вскоре после рождения. Должно быть, она просто проклята. Нет, она точно проклята, и она это заслужила. Стоит мне подумать о том, что она со мной сделала, я понимаю, что она должна быть проклята навечно. Но меня не утешают даже мысли о том, как она, сгорбившись над своим раздувшимся животом, молится о том, чтобы на этот раз Господь наградил ее жизнеспособным ребенком и чтобы в этот раз, когда она отправится в уединение, Генрих не отправился к очередной любовнице. Несмотря на то что мне больно и я по-прежнему ей завидую, мне совсем не нравится представлять ее в муках и агонии проклятья. И как бы я ни перечисляла свои поводы для гордости – своего красавца мужа, двоих сыновей и новую беременность, – я все же ощущаю проклятой и себя. Пока мы ожидаем ответа герцога Олбани и совета лордов, Арчибальд каждый день выезжает верхом с Яковом, обучая его справляться с беспокойным конем, как держать копье, как бить по мишени. Он разговаривает с мальчиком о боях и сражениях. Мне не нравится, что они выезжают далеко в поле, потому что я опасаюсь того, что, потеряв терпение, совет лордов может просто напасть и захватить моего маленького короля. Эту беременность я выхаживаю тяжело и напряженно, иногда мне кажется, что я позволяю себе пугаться даже теней, а в другое время – что в моей нынешней жизни слишком много событий, которых стоит бояться. Мне начинают сниться яркие сны о беременности. Теперь я отношусь к Олбани со страхом и трепетом, словно он оказался воплощением самого дьявола, а не осмотрительным и вежливым политиком. Мне кажется, что он готов отобрать у меня Якова силой. И Арда тоже. Я думаю о том, как он лишил лорда Джона Драммонда всего состояния просто за то, что он был мне хорошим советником и надежной опорой. Да, они пообещали выпустить его из застенка уже в следующем году, но это заключение уже уничтожило его. Олбани отобрал все его земли и замки. Ард потерял свое наследство, и теперь у нас вообще нет денег. Епископ Гэвин Дуглас находится за решеткой без надежды на освобождение, а мои тайные письма Генриху стали всеобщим достоянием. Теперь все знают, что я намереваюсь натравить Англию на собственное королевство, а семья моего нового мужа получала выгоду от моей измены. Джордж Дуглас, младший брат Арда, уже бежал в Англию, превратив теперь всю семью в предателей. Я потеряла друзей, а Ард из-за меня лишился семьи. Мой брат не торопится отправлять мне денег или людей в помощь, а Екатерина не торопится убеждать его в том, что мне необходимо компенсировать потери. Ведь это из-за нее я оказалась в такой опасной ситуации. Я знаю, что герцог Олбани не станет ждать вечно, и действительно, в конце июля он посылает за моим сыном, Яковом. Совет полон решимости добиться того, чтобы я передала маленького короля его новым опекунам. Я снова разговариваю с ними через опущенную решетку, только в этот раз нас не окружают поддерживающие меня зрители. Я заявляю, что Стерлинг – мой замок, что сам король передал мне его, что мои сыновья останутся на моем попечительстве, потому что так пожелал мой муж, их отец, сделав меня регентом и их заступником. Я никому их не отдам. И я не стану передавать им ключи от замка. Тогда они обращаются к Арчибальду, молчаливо стоящему возле меня, и приказывают ему убедить меня подчиниться их воле. С уверенной улыбкой я поворачиваюсь к нему, чтобы увидеть его реакцию, но он поражает меня. В том самом месте, во дворе замка Стерлинг, где он так часто признавал себя счастливейшим мужчиной, если я позволяла ему подсадить себя на седло, он говорит, что как муж всегда рекомендовал мне подчиниться воле правителя, герцога Олбани, которого парламент назначил регентом. Он говорит, что такова воля лордов Шотландии и нам следует подчиняться воле правителей этой земли. Я замолкаю, не сводя горящего взгляда с бледного лица человека, который только что меня предал, полностью и абсолютно, вежливо и на людях, и не произношу ни слова, пока мы не входим обратно в крепость и за нашими спинами не закрываются двери в мои покои. Тогда, оставшись со мной наедине, он поворачивается ко мне, сомкнув руки за спиной и опустив голову с насупленным лицом, как мальчик, ожидающий взбучки. – Как ты мог? Как ты мог? Он бледен и выглядит очень уставшим, словно ребенок, который был вынужден повзрослеть слишком быстро и взвалить на плечи непосильную ношу. – Я сделал это, чтобы мне не предъявили обвинение в измене, как моему деду, – отвечает он. – Как ты мог предать меня? Ты обязан мне всем. Я все сделала для тебя, без меня ты представляешь из себя не больше, чем Чарльз Брэндон для моей сестры. Мы обе оказали честь мужьям гораздо ниже нас по сословию и которые без нас ничего не стоят. Он лишь качает головой, но это злит меня только еще сильнее. – Я тебе этого никогда не прощу, – срываюсь я на него. – Я лишилась короны из-за любви к тебе! Если бы я не вышла за тебя, то по-прежнему была бы регентом! Это ты во всем виноват! Но когда к тебе обращаются за решающим словом, ты проявляешь редкостное послушание врагам! Только вот ты не имеешь права отвечать им, потому что ты подчиняешься мне! Ты мой муж, а я – королева-регент! Ты вообще не должен был открывать рта, когда они к тебе обратились! – Я так ответил, чтобы сохранить свои земли и состояние, – медленно и ровно произносит он. В его голосе не слышно гнева, и в отличие от меня он сумел сохранить спокойствие. – Я оставил за собой мои замки и земли. А теперь я уеду, чтобы собрать войско, чтобы защитить вас. Здесь, в Стерлинге, у нас уже никого не осталось, и у нас нет денег, чтобы собрать армию. Но если я вернусь домой и соберу всех, кто живет на моих землях, и всех моих друзей, и возьму денег в долг, то смогу вернуться сюда и вызволить вас отсюда. – То есть ты защищаешь меня? – И мой гнев исчезает, оставляя место изумлению. Я снова чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. – Да, конечно. Конечно. Я хватаю его за руки, и по моим щекам текут горячие слезы. Теперь меня мучает стыд с той же силой, с которой только что наполнял гнев. – Ты клянешься? Ты не бросаешь меня тут? Не стараешься спасти свою шкуру, оставив меня одну? – Нет, конечно, нет. – Он целует мои руки, мое залитое слезами лицо. – За кого вы меня принимаете? Конечно же, я отправляюсь в свои земли, чтобы собрать армию и спасти вас. Я ваш муж. Я знаю, что должен делать. – Я думала, что ты предал меня. Перед всеми ними! Я думала, что ты переметнулся на их сторону и оставил меня. – Я знал, что вы так и подумаете. Но вы должны были в это поверить, потому что только это могло их убедить. Это было необходимо, чтобы я мог вам служить. – О, Арчибальд, останься со мной! – Нет, я должен идти, чтобы собрать своих людей и спасти вас. Я должен вернуться домой. – Но ты же не станешь встречаться с ней? – Эти слова сорвались с моего языка раньше, чем я успела его прикусить. Из его лица тут же исчезла нежность, и он внезапно стал очень похож на своего деда: такой же немолодой и уставший. – Мне придется встретиться с ней, если мне нужны люди, которые живут на ее землях. Она мила и отличается верностью и всегда была исключительно добра ко мне. Даже сейчас она готова на все, чтобы мне помочь. Мне придется встретиться с ее семьей, чтобы склонить их на вашу сторону. Но я не оставляю вас, чтобы сойтись с ней. Я помню о том, что мы с вами женаты. Я знаю, каков мой долг, хоть наш брак оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. – Мы снова будем счастливы, – обещаю я ему, как будто разговариваю с ребенком, не старше Якова. Я готова на все, лишь бы вернуть любовь в его глаза. – Твой долг снова станет приятным. Мы вырвемся из этого кошмара, Генрих пришлет нам армию. У нас родится ребенок, и ты снова будешь радоваться жизни. Я рожу тебе сына, я знаю, что смогу это сделать. Я подарю тебе следующего графа Ангуса. Тебе это понравится. А еще мы вернем себе власть. Он чуть заметно улыбается. – Да, все именно так и будет. А сейчас я должен ехать, чтобы как можно скорее вернуться к вам. – Ты точно вернешься? Не сбежишь в Англию, как твой брат Джордж? Он качает головой. – Я дал вам слово Дугласа. И я остаюсь в замке одна. Свита и союзники наводнили городок Стерлинг, и крепость оказалась в осаде. Я должна защищать сына и противостоять парламенту, лордам и правителю. Я пишу Генриху, рассказываю ему о том, что осталась одна, взятая в осаду собственным парламентом, что они намерены отобрать у меня моих сыновей, его родных племянников и наследников короны. Если он не придет мне на помощь, я не могу ручаться за исход этого противостояния. Ответа на это письмо я не получаю. В тайном послании лорд Дакр сообщает мне о том, что Генрих и новый французский король, Франциск, пришли к совместному решению не вмешиваться в дела Шотландии. Я понимаю, что это значит: Генрих от меня отвернулся. Мой брат меня предал. Мне невыносима мысль о том, что мой родной брат решил бросить меня на волю судьбы, но потом я понимаю, что у этого соглашения есть и второй смысл. Олбани лишился покровителя, и теперь в своих попытках обуздать Шотландию он не получит от Франции никакой поддержки. Выходит, мы с ним оба оказались в полном одиночестве на поле битвы. Только он стоит лагерем в городе Стерлинг, а я заперта в крепости. У его притязаний на управление Шотландией теперь нет поддержки французской короны, а у меня больше нет любящего брата, который бы защищал меня и помог мне восстановиться в правах королевы-регента. У меня больше нет сестер, которые бы помогали защищать мои интересы. Нам с ним придется разрешить свое противостояние, как петухам на ринге, сойдясь в ближнем бою. Пока один не перережет горло другому. Я все время жду возвращения Арчибальда, но его по-прежнему все нет. Я играю с мальчиками и отдыхаю после полудня. Я не даю голове покоя, пытаясь придумать, кто может прийти мне на помощь, если мой брат предал меня, а Арчибальд еще не вернулся. И я понимаю, что мне больше не к кому обратиться. Наступает конец недели, и у меня истекает время для раздумий. Я больше не могу тянуть с ответом и соглашаюсь передать своих мальчиков под опеку лордам, но тем, которых выберу сама. И я выбираю моего мужа, графа Ангуса, и нашего друга, лорда Хьюма. Олбани даже не трудится делать вид, что обдумывает мои условия. Он просто требует выдать мальчиков. Я отвечаю ему, не опуская моста и приказав изготовить пушки к бою. Я понимаю, что мы приближаемся к столкновению, но иного пути у меня нет. Мне не выиграть это сражение. Я отправляю мужу записку с одним из его слуг: «Если ты не придешь, я потеряю сыновей. Спаси меня». Такое же письмо я отправляю Генриху. Ни от одного из них не приходит ответа. У нас заканчиваются хлеб и мука, из которой этот хлеб выпекают. В крепости глубокий колодец, поэтому запасы воды не оскудевают, но у нас заканчивается мясо и сыр. В крепости есть свои коровы и курицы, которые кормятся травой, но сена у нас мало. Я велю выгнать коней из ворот, навстречу солдатам Олбани, которые ловят их и кричат глумливые слова благодарности, но у нас все равно остается фуража только на несколько недель. Когда мы забьем весь скот и птицу, то останемся без яиц и молока. Но моим сыновьям необходима свежая пища, они же еще дети, их нельзя морить голодом в осаде. Я не знаю, что еще можно предпринять. Я сижу в ночном платье, положив руку на раздувшийся живот, в котором шевелится ребенок, когда дверь в мою спальню приоткрывается. Одна из фрейлин тихо вскрикивает и указывает на нее одной рукой, второй прикрывая рот. – Ваше величество! Я поднимаюсь на ноги и чувствую, как у меня дрожат колени. Я уже почти готова увидеть перед собой самого герцога Олбани, и то, что он входит ко мне через потайную дверь, могло означать только одно: крепость пала. Но вместо Олбани я вижу Арчибальда. – Ты пришел! Ты пришел. Он врывается в комнату, схватывает меня в объятия и покрывает мое лицо поцелуями. – Я же обещал. Разве нет? – Обещал. Господь Всемогущий! О, хвала небесам, ты пришел! Мне было так страшно! Сколько у тебя людей? – Недостаточно, – произносит его брат, выходя из дверей позади Арчибальда. – Всего шестьдесят человек. – Джордж? Ты вернулся! А я думала, ты уехал в Англию навсегда. Он склоняет свою темноволосую голову над моей рукой. – Я уезжал лишь за новостями и за помощью, – говорит он. – Только для того, чтобы послужить своему брату и вам. – Он сверкнул мимолетной улыбкой. Я заливаюсь краской, понимая, насколько преданы мне Дугласы. Они готовы положить жизнь ради своей семьи, а теперь и я стала одной из них. – За стенами стоит шесть сотен изменников, – говорит Арчибальд. – Я не смог найти людей, готовых ввязаться в битву ради нас. Со мной пришли только мои слуги и кое-кто от лорда Хьюма. Мне и в голову не приходило, что Олбани сможет собрать такое войско. – Но мое дело правое! Я – королева-регент! – Я знаю. – Джордж трет рукой свое молодое лицо. – Но простолюдины не станут подниматься на своего правителя, а в Англии мне не удалось получить никакой помощи. – Что нам делать? – Бежим, – призывает меня Арчибальд. – Бежим немедленно, мальчиков берем с собой. Надо бежать в Англию. Лорд Дакр сказал, что, как только мы пересечем границу, мы будем в безопасности. И тогда мы все отправимся в Лондон. – Это опасно, – тут же отзываюсь я. – Не опаснее, чем здесь, – парирует Джордж. Арчибальд кивает. – Эта крепость не выдержит осады. – Мой брат пришлет подмогу, стоит ему только узнать о нашем бедственном положении. – Я уже пытался до него донести, – говорит Джордж. – Я говорил с лордом Дакром и другими северными лордами. Они не хотят войны. Ваша сестра, принцесса Мария, привезла из Франции договор о мире, и ваш брат не намерен его нарушать. – О, как я ей благодарна! А о нас они не думают? – Вам не за что ее благодарить, – замечает Арчибальд. – И Генриха тоже. Она вернулась из Франции с триумфом, выйдя замуж за мужчину, которого любила, только ее приняли при дворе и простили. Но вы, сделав то же самое, оказались в западне здесь, и я вместе с вами. Про вас все забыли! Вы должны написать ему! Вы должны ему сказать, что он не должен нас предавать! – Только не сейчас, – вмешивается Джордж. – Сейчас не время для писем. Александр Хьюм ожидает нас у ворот с лошадьми. Идемте, ваше величество, и берите мальчиков с собой. – Я не могу. – Из моей груди вырывается стон. – А если они нас схватят? Они поймут, что я бегу к Генриху, и посадят меня за решетку, чтобы я не попала в Англию. Они отнимут у меня детей, навсегда, а ты, – я всхлипываю, – Ард, ты лишишься головы за измену. – Ничего, – отмахивается он. – Я готов рискнуть. – Нет, – говорю я, внезапно приняв решение. – Я не собираюсь подвергать тебя такому риску. Я этого не вынесу. Я не хочу тебя терять. Иди же, спрячься, а я постараюсь подобраться как можно ближе к границе. Ты приедешь за мной, когда это будет безопасно. – Я останусь с королевой и буду охранять ее здесь, – смело заявляет Джордж. – А ты иди и собирай людей, Арчибальд, и передай сообщение Дакру. Скажи ему, что она направляется в Англию. Пусть он нас встретит. – Да, – говорю я. – Только не дай им себя схватить, Арчибальд. Они не посмеют причинить вред мне или моим мальчикам, но тебя они точно лишат головы. Иди же, иди, любовь моя. Я оттесняю его к дверям, обменявшись с ним страстным поцелуем перед тем, как он исчезает. Джордж выходит из комнаты в прихожую, где стоит охрана. Когда дверь за ним закрывается на засов, я чувствую, как проясняется у меня в голове. Я прислоняюсь спиной к дверям и облокачиваюсь на них. У меня болят ноги, мой муж ушел куда глаза глядят, близится время родов, и я снова осталась совсем одна. Я завела себе привычку по вечерам прогуливаться по крепостным стенам. Иногда ко мне присоединяется Яков вместе со своим камергером Дэвидом Линдси. Мне полезно двигаться, потому что подходит время родов. Я обхожу крепость по крепостной стене, от одной башни до другой, любуясь дорогой, вьющейся между деревьями и ведущей к маленькому городу. Под постепенно темнеющим небом я думаю, как эта зеленая, ведущая на юг и исчезающая в густом лесу дорога станет моим путем к свободе. Вдруг мой взгляд натыкается на облако пыли и блеск металла. Я спасена! Это армия Генриха! Победоносного Генриха, который пришел сам, собственной персоной, и пошел на север, взяв Эдинбург. Он явился сюда, чтобы освободить меня от Олбани и показать шотландским лордам, что если они посмеют пренебречь английской принцессой, то их настигнет быстрое наказание. Я была готова кричать от радости при виде блеска английских доспехов сквозь деревья, ожидая увидеть собственного брата, спешащего на выручку своей сестре принцессе. – Смотри! – Смеясь, я показываю Дэвиду в ту сторону. – Что ты видишь? Что это там, на дороге, ведущей в Эдинбург? Дэвид встает на возвышение для дозорного и внимательно смотрит туда, куда я показываю. Потом он спускается, но не произносит ни слова, и я замечаю, как он побледнел. За ним, возле одной из башен, стоит Джордж Дуглас. – Смотри, Джордж! – говорю я ему и показываю в сторону облака пыли, скрывающего марширующих солдат. Теперь за ними показываются лошади и повозки. Я тру глаза, думая, что мне это привиделось в неверном вечернем свете, но сейчас мне все видно безошибочно четко. По дороге из Эдинбурга идут люди не под дорогими моему сердцу английскими знаменами, и под самыми стенами замка собираются не наши освободители. Теперь до меня даже доносится грохот колес по дороге и натужное мычание волов, тянущих непомерную тяжесть. Передо мной появляется орудие моего покойного мужа, то самое, которое он придумал и создал сам и которым он очень гордился. Во главе приближающейся к нам колонны двигалась самая большая пушка в Европе, знаменитая Монс Мэг. Яков рассказывал мне, что ни одна крепость мира не устоит против ее сокрушительной мощи, и герцог Олбани привез лучшее орудие моего покойного мужа, чтобы использовать его против меня. С ним пришла армия в тысячу солдат, и это означало, что моему противостоянию пришел конец, равно как и моим надеждам. Мне придется капитулировать, пока он не разнес стены моего любимого замка и не превратил Стерлинг в прах. Я поворачиваюсь к Джорджу. – Мне придется сдаться, – говорю ему я. – Предупреди Арда. Он угрюмо кивает. – Я отправлюсь прямо сейчас. Эдинбургский замок, Шотландия, август 1515 Я взята в плен собственным народом. Мой сын, законный король Шотландии, и его брат, следующий наследник, содержатся под стражей в замке Стерлинг, почитаемы как гости, но на деле – заключенные лжерегента, герцога, держателя ключей от крепости. Я же, королева-регент, нахожусь в Эдинбургском замке, словно преступница, ожидающая суда и казни. Одному Богу известно, какая судьба нас ожидает. Джордж Дуглас сумел скрыться еще до того, как пушки были доставлены к стенам замка. Вот так он исполнил свое обещание оберегать меня, чтобы его брат Арчибальд смог скрыться от преследования: просто спрятался при первом появлении пушек. Остальные слуги тоже сбежали в неизвестном направлении. Я не знаю, где сейчас Арчибальд, и не понимаю, почему Генрих не требует от Олбани, чтобы тот вернул мне мой замок. Я отвела маленького Якова вниз, ко входу в крепость, чтобы сдать ее нападавшим, и он, как истинный король, держался великолепно. Ему всего три года, но он достойный сын своих родителей. Мой маленький мальчик взял ключи от замка и передал их французской марионетке, не колеблясь ни секунды. Настоящий мужчина, истинный рыцарь, никогда не стал бы разлучать мать с ее детьми и изгонять ее из ее же собственного дома. Однако Олбани отдал меня во власть присягнувших ему лордов и отправил в Эдинбургский замок. Мои мальчики остались в детской замка Стерлинг. Дэвид Линдси вместе с ними, чуть заметно поклонившись мне, словно говоря, что верный хранитель маленького короля последует за ним везде, куда бы того ни бросила судьба. Олбани же велел своей армии охотиться за моим ни в чем неповинным мужем и его семьей. Он утверждает, что сделает так, что вся Шотландия, от одного моря до другого, станет жить по закону, что он стал правителем по воле совета лордов и намерен править по справедливости. А я считаю, что этому человеку не удастся стать справедливым правителем. Был только один человек, способный выполнить эту задачу, но его больше нет, и Екатерина Арагонская спрятала его тело, предав его свинцовому забвению в безымянном ящике где-то в Лондоне. Я получаю спешные послания от лорда Дакра и небрежные записки от Арчибальда, призывающие меня спасаться бегством при первой же возможности. Теперь мы знаем, как далеко готов зайти герцог Олбани, на какие поступки он способен. Я знаю, что зависимость от него сулит мне только опасность и я должна непременно от него избавиться. Я не могу рожать в заключении. Если я умру в родах, то оставлю двух сирот в руках врага. Я пишу Олбани письмо, в котором говорю, что хочу удалиться для родов в Линлитгоу, и он заставляет меня подписать письмо Генриху с заверениями о том, что я отправляюсь в уединение и что я довольна тем, что оставляю своих сыновей на попечении их двоюродного дяди. Конечно, это все ложь, я сама не своя от беспокойства. Я подписываю письмо «Маргарита R», чтобы Генрих понял, что я нахожусь в опасности, но у меня нет никакой уверенности, что он запомнил мое предупреждение. Я даже допускаю, что шпионы могли перехватить то мое письмо и отправить неверную копию адресату или что лорд Дакр не сообщил королю о том, какой ужасной опасности я подвергаюсь. А еще я не знаю, где сейчас мой муж. В эту ночь я не могла найти себе места, лихорадочно мечась с одного бока на другой, чувствуя, как тяжело опустился в моем животе ребенок. Я ощущаю себя как орех, у которого вот-вот лопнет скорлупа. Меня не покидают мысли о том, что мне нигде не найти безопасного укрытия, если мой брат не защитит меня, как и положено брату. И если сестры не вступятся за меня, как им и должно поступить. Мне никто не прислал ни святых реликвий, ни хотя бы добрых пожеланий. Я даже не знаю, вспоминают ли они обо мне. Как только приходит время для выезда в Линлитгоу, я опускаюсь в кресло и говорю фрейлине: – Мне нездоровится. Я больна. Передайте герцогу, что я должна увидеться с мужем. Она мнется в нерешительности. – Это вопрос жизни и смерти, – настаиваю я. – Передайте герцогу, что я чувствую, как меня покидают силы. Кажется, близится конец. Эти слова пугают ее, и она бросается вниз по ступеням словно мышь, спасающаяся от веника. Она торопится разыскать французских слуг герцога, чтобы передать ему, что королева-регент опять что-то замыслила. Спускаясь по лестнице, я обеими руками опираюсь о плечи фрейлин, и они плавно выносят меня во двор, куда выходит конюшня и где меня ожидает повозка. На последнем пролете я почти теряю сознание, и нам приходится остановиться. Я не могу стоять на ногах, и мне приходится опереться на окно. К тому времени, как мы выходим во двор, в котором уже не было места из-за огромного каравана повозок с моими вещами и необходимой утварью, герцог Олбани уже ожидает меня и приветствует с поклоном. – Простите меня, милорд, – произношу я еле слышно. – Я не могу ответить на ваше приветствие. Мне предстоит очень долгое путешествие, и, добравшись до места, я сразу лягу в постель. – О, прошу вас! – Он буквально танцует вокруг меня, демонстрируя озабоченность и сочувствие. – Могу ли я чем-нибудь вам помочь? Может быть, вам что-нибудь нужно? Лекаря? Я пошатываюсь. – Я боюсь, – говорю я. – Боюсь, мой ребенок родится раньше времени. А сейчас очень опасный срок. Я вынуждена путешествовать в крайне опасное время для ребенка. Моя жизнь… Он бледнеет при мысли о том, что его тирания может стоить мне ребенка или даже жизни. Он явно получил строгий наказ от короля Франции править, но не создавать волнений и не усугублять трения в и без того непростых отношениях Шотландии и Англии. Если он убьет меня, то мои сестры и брат будут вынуждены предпринимать какие-то действия. Если я умру, то для всего мира виновником моей смерти станет именно он, герцог Олбани, и те, кто не ценил меня при жизни, будут страдать от мук совести. Я резко сгибаюсь. – Какая боль! – задыхаюсь я. Фрейлины бросаются ко мне и помогают сесть в повозку. Прикладывают к ногам разогретый камень и глиняную флягу с теплой водой к моему животу. – Мой муж, – я уже еле шепчу. – Я должна увидеть Арчибальда, в последний раз. Я не могу отправляться в уединение без его благословения. Я вижу, как Олбани останавливается и разворачивается. Я знаю, что он разыскивает Арчибальда с обвинениями в измене, полный решимости увидеть его на эшафоте. – Вы должны помиловать его, – я тяжело дышу. – Я должна увидеться с ним. Попрощаться с ним. Что, если я не вернусь из уединения? Что, если я никогда больше его не увижу? Разумеется, Олбани не хочет, чтобы его запомнили как правителя, который довел королеву до смерти, в то время как сам гонялся за ее юным мужем по холмам и долинам Шотландии, страны, где ни один иностранец в жизни не поймает местного. – Но он виновен в измене! – как-то неуверенно возражает он. – Он же виновен! Он не подчинился приказу и не присоединился к другим лордам. – По-вашему, он мог бросить собственную жену? – огрызаюсь я, на мгновение забывая о своей роли, затем спохватываясь и хватаясь за спину. – Ой, что-то пошло не так! Где повитухи? – Я помилую его и отправлю к вам в Линлитгоу, – уверяет он меня. Как и любой другой мужчина, он сейчас отчаянно желал оказаться подальше от женщины, страдающей от таинственных болей. – Я извещу всех, что он свободен и может вернуться к вам. Берегите себя, миледи, берегите себя, ваше величество. Вам действительно так необходимо ехать? Может, вам стоит остаться здесь? – Я настаиваю на отъезде, – слабо возражаю я. – Я должна родить ребенка в Линлитгоу, и чтобы рядом со мной в это время был мой муж. – Я позабочусь об этом, – обещает он мне. Я киваю, не трудясь даже поблагодарить его, и откидываюсь на сиденье, демонстрируя, как меня внезапно покинули силы, отдаваясь заботливым рукам фрейлин. Они подкладывают мне под спину подушки, набитые гусиным пухом, и я взмахом руки требую опустить шторы в повозке. Шторы из золотой парчи опускаются, дамы садятся на своих лошадей, чтобы сопровождать меня, и Олбани исчезает из виду, я сажусь и прижимаю руки ко рту, чтобы сдержать радостный смех. Дворец Линлитгоу, Шотландия, сентябрь 1515 Я сижу возле камина в свободном серебристом ночном платье. Мои волосы расчесаны и струятся по плечам, как золотистый водопад. Когда капитан гвардии Олбани вводит в мою комнату Арчибальда, я поднимаю глаза и жестом показываю, что не могу встать. Мой муж, улыбающийся, загорелый от многих недель, проведенных верхом, бросается ко мне и прячет свою рыжую голову у меня на коленях. – Ваше величество, – приглушенно произносит он. – Жена моя, моя возлюбленная. – Я вас покину, – торопливо говорит капитан, стремясь как можно скорее выбраться из заполненной благовониями комнаты. – Лорд Арчибальд Ангус, вы освобождаетесь под ваше слово. Я доложу герцогу Олбани о том, что вы благополучно добрались сюда и поклялись честью не покидать эти стены. Мой муж поворачивается к нашему врагу и улыбается. – Поблагодарите его за этот дар, – говорит он. – Я благодарен ему. Что бы ни произошло в будущем, он проявил себя как достойный человек и дворянин. Капитан надувается от гордости, кланяется и выходит. Арчибальд тихо поднимается на ноги, неслышно подлетает к дверям и запирает их. Затем разворачивается ко мне. – Вы готовы? – Его глаза мерцают от возбуждения. – Готова, – отвечаю я и сбрасываю свободное ночное платье. Под ним оказывается платье для верховой езды. Арчибальд склоняется передо мной и помогает надеть сапоги. Одна из фрейлин подает мне темный плащ с капюшоном, который я тут же набрасываю на голову. – Вы собрали все необходимое? – Том, мой слуга, везет мои украшения и те немногие деньги, что у меня остались, – говорю я. – А повозки с багажом последуют за нами позже. Он кивает. – Вы знаете, как отсюда выйти? Я веду его через потайную дверь в маленькую часовню, где за алтарем скрывается еще одна дверь, которой пользуются только приезжающие на проповедь священники. Она открывается без единого звука, и я беру с алтаря свечу и начинаю спуск по винтовой лестнице. В конце спуска мы оказываемся возле двери, которая тоже не заперта. Арчибальд распахивает ее, и я сталкиваюсь с ожидающим нас Джорджем Дугласом и парой слуг, вместе с несколькими вооруженными людьми. – Вы можете ехать верхом? – спрашивает Джордж, окидывая взглядом мой огромный живот. – У меня нет выбора, – просто отвечаю я. – Когда нам нужно будет остановиться, я дам вам знать. На седло Арчибальда приторочена подушка, и мне помогают сесть позади мужа. Моя служанка и одна из фрейлин седлают своих лошадей, а слуги ведут с собой пару запасных скакунов. – Только не быстро, – говорю я Арчибальду. – Нам надо бежать, – напоминает он. – И встретиться с Александром Хьюмом и его людьми, чтобы добраться до моего замка, пока они не поняли, что вы от них ускользнули. Я обвиваю его руками и прижимаюсь животом к его спине. Отец моего ребенка спасет нас. Он уже избавил нас от незаслуженного заключения. Мы свободны. Замок Танталлон, Фирт оф форт, сентябрь 1515 Мы всю ночь едем по земле, которую я не вижу, но ощущаю. Надо мной высокое небо, а вокруг – необъятные просторы. Я слышу уханье сов, и однажды мимо нас проносится белая, как призрак, сипуха, пугая лошадь, и я в страхе цепляюсь за Арда еще сильнее. Большую часть пути я слышу крики чаек. С рассветом мы приближаемся к замку Танталлон, который принадлежит Арду, его родовому гнезду. Когда я впервые вижу его сквозь деревья, я не могу удержать восторженного восклицания. Это внушительно здание, украшенное четырьмя гордыми орудийными башенками с коническими крышами по углам. Стены замка выложены серым известняком, кое-где он осыпался от воздействия ветров и непогоды, и насыщенный цвет местного камня освещает стены мягким светом лучей восходящего солнца. Замок выходит прямо на Северное море, в неспокойные воды которого и садилось солнце. Шум волн становится таким же громким, как и стук копыт наших лошадей, а насыщенный запах моря заставляет меня поднять голову и сделать глубокий вдох. Позади замка в лучах молодого солнца виднеется остров – скала Басс Рок, кажущаяся в этом свете белой. На той его части, которая обращена к берегу, виднеется небольшой форт. Замок и укрепление на острове кажутся одинаково неприступными. Вокруг замка носятся стаи ласточек, и теперь я отчетливо слышу их крики. – Нам нельзя здесь оставаться надолго, – говорит Ангус. – Замок слишком маленький, и в нем нет тех удобств, к которым вы привыкли. К тому же он не выдержит осады. – Он выглядит так, будто продержится целую вечность! – Только не против пушек Олбани. – Ард качает головой. – Мы все знаем, что Монс теперь у него. Если он запрет нас в крепости, мы уже не сможем выбраться, а он спокойно дождется нашей капитуляции. Этот замок хорош для коротких сражений, для атак и для обороны. Но мы не сможем здесь дождаться вашего брата. Вы уверены в том, что он пришлет помощь? – Он не забудет меня. – Это звучит несколько неуклюже. – Мои сестры скажут ему… – Он пришлет лорда Дакра? – Генрих любит меня, уверяю тебя. Его жена призовет его вмешаться, и вдовствующая королева Франции тоже будет ходатайствовать за меня. Он не сможет забыть о судьбе принцессы Тюдор, и теперь, когда я сбежала из плена, он начнет действовать. Он придет ко мне, или я доберусь до него. – Очень на это надеюсь, – как-то неприятно говорит Арчибальд. – Потому что если он не станет вас спасать, я уже не знаю, что нам делать. Куда нам идти дальше. – Дальше? – переспрашиваю я. – Но мне необходим отдых, Арчибальд. Мне нужен безопасный кров, где я могла бы родить ребенка. – Восторг от побега постепенно испарился, и я не могу найти себе места от беспокойства за судьбу моих мальчиков, которых герцог держит в Стерлинге. Кто-нибудь обязательно скажет им, что их мать сбежала, оставив их на милость врага. – Вы можете отдохнуть здесь, – нехотя говорит Арчибальд. – Мы можем дать знать лорду Дакру, что сбежали из-под стражи, как он и рекомендовал. Мы уже недалеко от границы. Возможно, вы правы и он действительно приедет за вами. Мы едем по узкой дороге и пересекаем ров такой ширины, что в него мог провалиться целый конный отряд. Если бы они спустились сюда, то выбраться обратно уже никогда не смогли бы. Переехав деревянный мост, мы подъехали к крепости. Стража узнает моего мужа, и я испытываю прилив гордости, когда подъемный мост опускается вниз и поднимается решетка, без единого слова. Ард въезжает в свою крепость как настоящий хозяин. За крепостной стеной оказывается бедное поселение, больше похожее на деревеньку, чем на город. Крестьяне и подданные Арчибальда узнали, как народ всегда узнает, что их лорд пошел против воли правителя ради служения своей жене, королеве-регенту. Возможно, они не понимали всего значения этой перемены, но они уже почувствовали, что на них надвигается беда. Все, кто жил недалеко от крепости, постарались переселиться за городские стены, вместе со своим скотом и скарбом. Теперь я понимаю, что имеет в виду Ард, говоря, что эта великая крепость не выдержит осады. С таким количеством поселенцев крепость поглотит все свои запасы провианта за несколько дней. – Что они тут делают? – тихо спрашиваю я Арда. – Тебе придется отослать их по домам. – Это мой народ, – торжественно заявляет он. – Поэтому нет ничего удивительного в том, что они приходят ко мне, когда нам угрожает опасность. Они разделяют наше бремя. Арчибальд спрыгивает с лошади и поворачивается ко мне, чтобы помочь спуститься. Меня мучают судороги от долгого пути верхом, я устала и хочу есть. – Даже лучшие комнаты не слишком комфортны, – предупреждает он. – Вас проводят туда фрейлины. Я даже не хочу размышлять о том, почему он привез меня в место, где нет достаточной защиты или комфорта, и просто поднимаюсь в отведенные мне комнаты без слова упрека. Он прав. В этих стылых стенах оказывается сыро и мало света. В моих покоях разожгли камин, но он дымит, и дым выходит наружу сквозь небольшие окна-бойницы, а когда я выглядываю в окна, смотрящие на море, меня охватывает дрожь от вползающей в них сырости. Я, конечно, рада, что мою башню не смогут атаковать с суши, но все же мне не сдержать грусти при воспоминании о том комфорте, который я оставила в Линлитгоу. – Несите грелку, я лягу спать, – решаю я. Но тут разворачивается живейшая беседа о том, где может лежать эта пресловутая грелка и можно ли вместо нее нагреть простой камень, и что постель, которая оказалась жесткой, а белье колючим, не так уже холодна и сыра. Я настолько устала, что просто ложусь на кровать и укрываюсь своим дорожным плащом, предоставив им дальше решать самим, как удобнее устроить для меня комнату и что тут есть из съедобного, чем можно меня накормить. Вся моя королевская мебель осталась в Линлитгоу и не доберется сюда еще несколько дней. У меня с собой только одна смена одежды. Я понимаю, что мы не можем путешествовать со всем моим багажом и драгоценностями, но такие условия меня не устраивают. Я не хочу так жить. Я впадаю в дрему и просыпаюсь от того, что к кровати подходит Ард. – Что еще стряслось? Он прикусывает губу и выглядит крайне взволнованным. – Я получил письмо от Олбани. Он знает, что вы здесь. Мы должны переехать в замок Хьюма, Блакаддер. Он больше защищен и сильнее охраняется. Они обещали защитить вас. Им нечего терять, потому что их и так объявили изменниками. К тому же им неплохо платят. – Им платят? Кто? – Лорд Дакр, – коротко отвечает Арчибальд. – Он платит всем приграничным лордам. – Но за что? Это же из-за его советов я попала в такую опасную ситуацию. Я доверилась этому человеку полностью! – Он платит лордам, чтобы на границе всегда было неспокойно, – отвечает он. – Чтобы получить возможность постоянно вторгаться туда под предлогом миротворчества и чтобы беспрепятственно грабить самому. Так он добивается того, что некоторые лорды начинают зависеть от английских денег и поддержки, и чтобы у вашего брата был повод говорить во дворах Европы о том, что шотландцы – неуправляемый народ. И еще это делает нас глупцами, не знающими закона. – Но это же старший советник моего брата! – протестую я. Он верен мне, я это точно знаю. Он оказывает и мне помощь своими советами, ему небезразлична моя безопасность. – Что не мешает ему при этом быть врагом Шотландии, – спокойно заявляет Арчибальд. – В общем, он платит лорду Хьюму, и достаточно для того, чтобы удержать его на вашей стороне. Мы можем ехать туда. – А как же мои вещи? Мои платья и драгоценности? Ведь весь мой багаж прибудет сюда? – Все это будет сохранено здесь в неприкосновенности, пока вы не пошлете за багажом. – А мы не можем остаться здесь и вступить в переговоры с Олбани? – спрашиваю я со слабеющей надеждой. – Он потребует мою голову, – мрачно отвечает он. – Ради вас я нарушил слово, не забыли? Я вздрагиваю. – Хорошо, едем. Мы выезжаем с первыми лучами солнца, и я с большим трудом снова усаживаюсь позади Арчибальда. Чувствую щекой его куртку, и это ощущение успокаивает меня, как объятие. Его аромат, его профиль, когда он оборачивается ко мне и с улыбкой спрашивает: «С вами все в порядке?» – все это дает мне ощущение заботы и безопасности. Я гоню от себя все неблагодарные мысли. Я не хочу думать о том, что мы едем к лорду Хьюму потому, что Ард не знает, что еще можно предпринять. И что еще хуже, если лорд Дакр платит приграничным лордам, чтобы они продолжали борьбу, значит ли это, что и мой муж получал от него мзду? Что получали от него Дугласы до того, как я вышла замуж за Арда? Может ли быть, что я вышла замуж за шпиона Дакра? Там, где мы едем, нет дорог, лишь тонкая тропа, настолько узкая, что по ней может ехать только одна лошадь. Иногда мы едем полями, где урожай уже был сложен в копны. Направление мы угадываем только по окаймляющим морской берег утесам, которые мы держим слева от себя, двигаясь на юг. Оглядываясь по сторонам, я не устаю удивляться нескончаемым просторам полей, которые уходят вдаль до самого горизонта, к далеким холмам. Арчибальд хорошо знает земли вокруг своей крепости, и потом в каждом новом селении мы берем проводника из местных, чтобы он показывал нам дорогу до следующего. От усталости и боли я проваливаюсь в забытье, просыпаясь от новой зловещей боли в бедре и иногда не сдерживая стонов. В одно из моих пробуждений я вижу, как к нам приближается всадник, чей конь оказывается грязным по самые плечи и покрытым белыми потеками пота. – Кто это? – испуганно спрашиваю я. – Один из моих, – успокаивает меня Арчибальд и соскакивает с коня, чтобы подойти к новоприбывшему. Когда он возвращается, его лицо оказывается угрюмее, чем обычно. – Нам нельзя ехать в Блакаддер, – отрывисто бросает он. – Олбани собрал войско и идет за вами из Эдинбурга. Нам придется ехать сразу к границе. – Он на мгновение задумывается. – Дакр был прав, нам надо было сразу ехать в Англию. Олбани поклялся снова взять вас под стражу и собирает серьезную армию. – Армию? – У меня дрожит голос. – Он ведет эту армию против меня? – Сорок тысяч человек. Против такой силы мы ничего не сможем сделать. Блакаддер не выстоит. По эту сторону границы нам не найти безопасного укрытия. – Сорок тысяч? – Я уже кричу. – Сорок тысяч? Зачем ему отправлять за мной столько человек? И преследовать меня лично? Если бы он только принял мои условия, то я бы сама мирно присоединилась к своим сыновьям! – Время переговоров прошло, – обрывает меня Ард. – Вот о чем говорит такая армия. Это объявление войны. Это уже больше не частное дело между вами и ним, вы разделили народ. Армия правителя осадит замок лорда-гофмейстера, если вы окажетесь внутри нее. Он поворачивается к своему коню и прижимается лицом к его шее, будто собираясь заплакать. – Это именно то, чему не давал произойти ваш муж, это то, чего хотел меньше всего на свете: разделить Шотландию и натравить ее на войну с самой собой, чтобы брат шел против брата. И я помог вам в этом. Я навлек на вас опасность, я подверг опасности ваших сыновей и создал совершенно новую войну, которой у нас еще не было. – Мы в этом не виноваты, – не соглашаюсь я. Я щелкаю пальцами, чтобы кто-то из слуг помог мне спуститься с седла, не обращая внимания на острую боль, пронизывающую мое бедро, до самых кончиков пальцев. Я изо всех сил цепляюсь за стремя, чтобы удержаться на ногах. – Если бы они приняли мое правление… – Нет, во всем этом виноваты именно мы, – возражает он. – Если бы вы были более сговорчивы с Олбани, когда он только приехал, или справедливее с шотландскими лордами, если бы мы повременили со свадьбой, если бы сначала испросили разрешения совета… – С какой стати я должна была спрашивать их совета? – взрываюсь я. – Моя сестра, Мария, вышла замуж за того, кого выбрала сама, и мой брат тут же простил ей это. Почему она может выйти замуж за того, кого полюбила, а мне ты, мой возлюбленный муж, говоришь о том, что я не имею прав там, где она совершенно свободна? Неужели я в меньшей степени принцесса, чем она? Неужели я должна быть одинокой вдовой, когда она празднует вторую свадьбу, даже не отбыв должного траура по усопшему мужу? Да как можешь ты говорить мне о том, что Мария может быть счастливой, а я – нет? – Да никому, кроме вас, нет никакого дела до Марии! – кричит он мне на глазах у всех остальных. Все тут же оборачиваются к нам, а фрейлины бледнеют, услышав, какому оскорблению подвергается их королева, принцесса рода Тюдор. Но Арчибальд уже был вне себя от гнева. – Ни до нее, ни до ее подарков и приключений, ни до Екатерины никому нет дела! То, что сейчас происходит, никак не связано с соперничеством между тремя глупыми женщинами! Сейчас решается судьба Шотландии! Господь всемогущий! И того, как мы исполняем волю вашего погибшего супруга. Как же мудр он был! А я руководствовался не его советами, а вашими, и еще теми, что давали враги Шотландии. Мы все здесь прислушивались к тому, что говорил нам человек, забравший тело вашего мужа с поля боя как трофей! Да! Это был лорд Дакр! И не надо сейчас делать вид, что вы об этом не знали! А теперь он велит мне привезти вас в Англию, как будто вы – еще один королевский труп! Я же прекрасно знаю, что если я это сделаю, вы никогда не вернетесь в Шотландию! Вы никогда сюда не вернетесь. Мы никогда не вернем домой тело нашего короля. Ваш сын никогда не будет править страной. Этот человек рекомендует мне разрушить королевскую семью Шотландии, и других советников у меня больше нет! – И как он тебе платит за службу? – выплевываю я. – Что получаешь за это ты? А твой друг Александр Хьюм? А твой брат Джордж? Что Дугласы получают от лорда Дакра? Чем он вам заплатил за заговор против моего мужа, короля? Ответом мне была жуткая тишина. – Вы оскорбляете меня, – наконец произносит он с побелевшим лицом и таким тихим голосом, что мне тут же становится страшно. Мы никогда так не ссорились, и я никогда не видела его таким злым, а потом таким холодным. Нет, мы, конечно, ссорились, но как любовники, быстро забывая сказанное в запале и страстно примиряясь. Но то, что произошло сейчас, ни на что уже не похоже, и это ужасно. – Я отвезу вас в Англию, где вы будете в безопасности, и там я вас оставлю. Если вы считаете, что я вас предал, я не могу больше вам служить. – Арчибальд! Он не смеет оставлять меня! Я – королева-регент! Он должен ждать, пока я его не отпущу! Но он низко кланяется мне и делает знак слуге, чтобы он подсадил меня обратно в седло. – Садитесь, – произносит он. – Мы едем в Берик. Я прижимаюсь лицом к его гордой спине и тихо плачу. Живот вздрагивает в такт всхлипываниям, и я думаю, что этому несчастному ребенку досталась худшая из подготовок к появлению в этот мир. Вряд ли он ее переживет. Да и я могу ее не пережить. Я не хочу ее переживать, я не хочу больше жить. Пусть Арчибальд и дальше сражается со своей честью и совестью, а мой брат радуется жизни со своей женушкой и сестричкой. Пусть все забудут о том, что я когда-либо существовала и старалась выполнить свой долг по отношению к двум королевствам и двум моим сыновьям, пока они все тратили состояния и жертвовали политическими интересами в пользу личных интересов. И так, предаваясь этим скорбным размышлениям, я засыпаю, уткнувшись лицом в спину мужа и спрятавшись от начавшегося дождя под капюшоном. Я просыпаюсь, когда лошадь останавливается: было решено устроить привал, чтобы люди могли поесть. Дождь прекратился, и небо залилось великолепным синим цветом с прозрачной дымкой облаков. Арчибальд спускает меня с седла и помогает усесться на уже разложенное кем-то на земле покрывало. Мне подают вина и немного хлеба с мясом, и служанка опускается рядом со мной на колени, чтобы помочь мне удержать бокал. Я не смею сказать кому-либо о том, как мне сейчас плохо. Вокруг нас раскинулись дикие приграничные земли, где никто не живет из-за постоянных угроз ограблений. Я мрачно радуюсь тому, что нас тут никто не найдет, слишком много тут земли и мало дорог. Никто не догадается, куда мы поехали. Я съедаю немного хлеба и выпиваю чуть вина и воды. Фрейлины уговаривают меня поесть еще, но мой живот так болит, я боюсь, что меня стошнит, если я сделаю хоть еще один глоток. Арчибальд подходит ко мне как раз когда они уговаривают меня выпить немного слабого эля. – Мы должны ехать дальше, – говорит он без предисловий. – У меня болит нога. Кажется, я не могу сесть обратно в седло. – Мне жаль, но у вас нет выбора. Нам необходимо добраться до Англии. Олбани поймет, что мы направляемся в Берик. Сейчас мы только на полпути, нам еще надо проехать около шести миль. Мы должны пересечь границу. Лорд Дакр говорит, что мы ни в коем случае не должны допустить вооруженного столкновения с людьми Олбани. Так велел король Генрих. Даже один выстрел будет означать начало войны с Англией и Шотландией, и тогда Франция пошлет армию на помощь Шотландии. Он сказал, что мы не должны стать теми, кто нарушит мир между королевствами. – Мне нет до этого никакого дела. Пусть приходит Олбани! Давайте останемся и начнем войну. Так я хоть отплачу Генриху за то, что он не пришел раньше. – А вы знаете, где находитесь? – спрашивает Арчибальд. Его голос звучит насмешливо, словно он дразнит ребенка. – Вы хоть знаете, где находитесь, говоря о начале войны? Я качаю головой. Тогда одна из фрейлин склоняется и шепчет мне на ухо: – Мы находимся как раз на том пути, по которому ваш муж шел во Флодден, ваше величество. Мой муж тоже погиб здесь, по дороге туда, и похоронен здесь недалеко. Арчибальд видит ужас на моем лице и жестко смеется. – Никакой войны не будет. Мы будем мертвы еще до того, как армия Генриха успеет выйти из Лондона. Пушки снова пропашут эту землю раньше, чем ваш брат созовет парламент. Вы забываете о том, каким великим полководцем был ваш муж, а он говорил, что с появлением этой пушки старому способу ведения войны пришел конец. Конец благородству на поле боя! И он был прав. А нам придется жить в том мире, который он предвидел. А теперь вставайте. Нам пора ехать. Когда меня поднимают и снова усаживают в седло позади Арчибальда, из моей груди вырывается крик. Мне кажется, у меня сломано бедро, настолько сильна боль. Стоит мне шевельнуться, и мне кажется, что в бедро вонзается меч. Я вздрагиваю при каждом шаге коня, но мы все равно устремляемся на юг. – Мы едем в крепость Берик. – Арчибальд плотнее прижимает мои руки к своей талии и мягко похлопывает по ним. Он снова добр ко мне. Я с обидой думаю, что теперь он нежен только в пути, а когда мы останавливаемся, он так напуган, что старается спрятать свой страх гневом. – Мы едем в Англию и будем там примерно через два часа. – Я не выдержу два часа, – шепчу я. – Не смогу. Он тянется рукой к карману своей куртки и протягивает мне флягу из рога. – Выпейте, – советует он. – Только глоток. Это виски. Из фляги пахнет так, как пахло от зелий старого алхимика Якова. – Фу, – говорю я. – Просто выпейте, – говорит он с легким раздражением. – Это поможет вам справиться с болью, – говорит он. – И с характером, – добавляет потом, гораздо тише. Я послушно делаю глоток, и у меня обжигает горло. Потом по горлу и животу распределяется ощущение тепла, которое наполняет все тело. – Мне уже лучше, – говорю я. – Будьте храброй, – рекомендует он. – Сегодня мы доберемся до безопасного укрытия. В Англии. Замок Берик, Англия, сентябрь 1515 Город закрыт, комендантский час от заката до рассвета. Джордж Хьюм подъезжает к воротам в крепостной стене и бьет в них кулаком. Когда он видит веревку от колокола, то дергает и за нее тоже. Тяжелый колокол разливается звоном над нашими головами, и я вижу, как в комнатке охраны зажигается свет. В створке ворот открывается смотровое окно, и оттуда выглядывает темное лицо. – Кто там? – Ее величество королева-регент Шотландии и граф Ангус, ее муж. Требуем нас впустить, – кричит Джордж. Я стараюсь выпрямиться в седле, ожидая услышать звук открывающихся засовов и раскрывающихся ворот. Это укрепленный городок, как принято в Англии. Я прибыла домой, в городок в родном королевстве. Я помню Берик, городскую площадь и замок с опускной решеткой и поднимающимся мостом. Я помню, как меня здесь принимали и приветствовали, когда я останавливалась тут по дороге в Шотландию. Я мечтаю об ужине и долгожданном избавлении от боли в спине, когда я лягу в кровать. – Кто? – Ее величество королева-регент Шотландии и граф Ангус, ее муж. Впустите нас немедленно. Пошлите за губернатором, чтобы немедленно вышел их приветствовать. За воротами слышится шум, но запоры по-прежнему на месте. Арчибальд бросает на меня взгляд через плечо. – Мы не могли послать никого, чтобы предупредили о нашем приезде. Совершенно ясно, что мы должны были это сделать, отправить кого-то вперед, чтобы подготовить нам встречу, но он об этом просто не подумал, и поэтому нас теперь холодно принимают. И мне придется дольше ждать, пока они откроют ворота и устроят все так, чтобы мне наконец было удобно. В смотровом окне появляется свет, и нас кто-то очень внимательно разглядывает. Наконец ворота приоткрываются, но не для того, чтобы нас туда впустить. Оттуда выходит человек в плаще, явно накинутом на ночную рубашку, в сопровождении двух стражников. Он какое-то время смотрит на меня, затем низко кланяется. – Ваше величество, прошу прощения! – Непременно! Если вы впустите меня и обеспечите ночлегом, – отвечаю я, стараясь, чтобы в голосе не было слышно, насколько я зла. – Я очень устала и беременна. И проделала очень далекий путь, прямо из Шотландии. От страны, где я родилась и выросла, я ожидала более теплого приема. Он склоняет голову и переводит взгляд на Арчибальда. – У вас есть охранная грамота? У нас ее определенно нет. Как нет еды, моих драгоценностей, моих платьев, туфель. А еще нет моих лошадей, моих ястребов и моей мебели. И гобеленов, и серебряной посуды. И моих книг, и моих музыкантов, и моего секретаря. И лютни моего покойного мужа. У нас нет охранной грамоты, потому что мы спасаемся бегством. – Перед вами королева-регент! – кричит Арчибальд. – Ей не нужна охранная грамота, чтобы попасть в замок собственного брата! А вы должны уже приветствовать ее, стоя на коленях! Она беременна моим ребенком! Она – мать короля Шотландии! Немедленно открывайте ворота, или Бог мне свидетель, я… – И он смолкает. Он не знает ни что сказать, ни что сделать. И эти его слова, разумеется, лишь утвердили остальных в этом предположении. В нашем отряде дюжина человек, трое из которых – дамы, и одна из них на восьмом месяце беременности. Что мы будем делать, если губернатор откажет нам в крове? – Сэр Энтони, – мягко говорит Джордж. – Из соображений чести и верности королевской семье вы просто обязаны впустить сестру короля, прибывшую к вам под покровом ночи, спасаясь бегством от шотландцев-предателей. – Не могу, – несчастным голосом отвечает губернатор. Он опять низко кланяется мне. – Мне самым строгим образом приказано самим королем не пускать никого, прибывшего от шотландских границ без охранной грамоты, подписанной лично королем. Без этого документа с надлежащей подписью и печатью мои ворота должны оставаться закрытыми. – Даже для сестры короля? – уточняю я. Он снова склоняется в молчании, и я думаю, что ощущаю на себе плоды сестринской любви. – Что же нам теперь делать? – Арчибальд быстро перешел от гнева к беспомощности. – Мы должны отвезти ее в безопасное место. Ей осталось меньше месяца до родов. Нам необходимо найти для нее безопасное место! – Может быть, вам стоит поехать в монастырь Колдстрим? – предлагает сэр Энтони, отчаянно желая убрать нас от своих ворот. – Аббатиса ее примет, а оттуда вы уже можете послать за помощью в Лондон. – Она должна остановиться здесь! – Арчибальд снова рассержен. – Я настаиваю. – Как далеко до монастыря? – просто спрашиваю я. – Всего четыре часа, – быстро отвечает губернатор. – Три, – поправляется он, увидев выражение моего лица. Джордж перекидывает повод своего коня одному из слуг и подходит к нам с Арчибальдом. – Он нас не пустит, не сможет, – говорит он. – Если мы продолжим его упрашивать, мы просто потеряем время и свою гордость. Этот монастырь – наша лучшая надежда. Теперь мы в Англии, и опасность нам не угрожает. Не думаю, что Олбани решится пересечь границу. Давайте заставим этого несчастного дать нам еды и поедем дальше, на поиски ночлега. Может быть, мы найдем какой-нибудь дом по дороге к монастырю, а в сам монастырь тогда поедем утром. – Я так устала, – тихо говорю я. – Я просто не выдержу. – Мы остановимся, как только сможем, – обещает Джордж. – Говорю же вам, я не выдержу, – всхлипываю я. – Вам придется выдержать, – отвечает Арчибальд. – Если вы не были готовы бежать в Англию, не стоило покидать Линлитгоу. Монастырь Колдстрим, Берикшир, сентябрь 1515 На этот раз у моего мужа хватает ума послать человека вперед нас, чтобы он предупредил аббатису о нашем приезде, и когда мы до них добираемся, ворота уже распахнуты настежь и я вижу выходящих нам навстречу монахинь. Аббатиса тоже стоит возле лошади, когда Арчибальд снимает меня с седла, и изумленно восклицает, видя мои мучения, мой огромный живот. Она тут же призывает трех монахинь, чтобы те помогли мне дойти до комнат. Но ноги меня совсем не держат, а с бедром произошло что-то непоправимое. Тогда они посылают за стулом, и келейницы вносят меня в сам монастырь. Дом для гостей оказывается просторным и удобным, и в нем находится большая кровать с хорошим постельным бельем и пологом. Я жду, пока с меня снимут мое грязное платье, и ложусь прямо так, в грязном белье. – Оставьте меня, – говорю я. – Я должна поспать. Меня не будят до полудня, и тогда приносят мне миску жидкой овсяной каши и говорят, что обед будет подан, как только я изъявлю желание откушать. Я могу прийти в зал для гостей и пообедать в компании аббатисы или приказать подать еду мне в комнату. – Где Арчибальд? – спрашиваю я. – Где будет обедать он? Арда разместили в доме для паломников, находящемся в некотором удалении от зданий самого монастыря. Он живет там с братом и слугами-мужчинами, но он может навещать меня в доме для гостей, если я того пожелаю. – Он должен явиться сюда немедленно, – говорю я. – И я буду обедать в зале. Позаботьтесь о том, чтобы мне нашли подходящее кресло. – Но у вас нет никаких регалий, – напоминает мне фрейлина. – И Алиса почистила ваше платье, но оно еще не полностью отстиралось. Аббатиса одолжила вам белье. Это замечание тут же заставляет меня замолчать. Я не могу показываться на публике без надлежащих регалий, красивой одежды и королевского размаха. Всю свою жизнь я ела только за лучшим столом, рядом с троном. Что мне теперь делать? Как жить, подобно нищенке, в единственной смене одежды и белья, в изгнании? – Я буду есть здесь, – надувшись, отвечаю я. – И вам придется раздобыть мне новую одежду. Я не обсуждаю с ней, как именно она собирается это организовать, в незнакомом месте вдали от дома, а она достаточно умна и опытна в обращении с королевскими особами, чтобы об этом не спрашивать. Она отправляется на кухню распорядиться о моем обеде и позвать Арчибальда, а я на мгновение напоминаю себе, как проделала тот же самый путь двенадцать лет назад. Когда я прошлый раз приехала в Берик, меня ждали торжественные речи и хвала небесам за то, что я, старшая принцесса из рода Тюдоров, почтила этот городок своим присутствием. Арчибальд появляется посвежевшим, выглядит почти мальчишкой. Возможность поесть и вымыться восстановила его силы и энергию. Конечно, его же не отягощает беременность и не корчит от боли. Юный мужчина может вынести серьезные испытания и после недолгого сна встать снова полным жизни и радости, но юной женщине, а я все еще юна, приходится гораздо сложнее. – Моя бедная возлюбленная, – говорит он, встав передо мной на колени. Он где-то одолжил чистую одежду, и его волосы еще не высохли после омовения, блестят и кудрявятся по-прежнему. Он буквально пышет жизненной силой. – Мне негде пообедать, – жалуюсь я. – И у меня нет одежды. – Вы не можете одолжить платье у аббатисы? Она весьма образованная леди, и, уверен, у нее есть красивое белье. – Я не могу одеваться, как монахиня, – отрезаю я. – И не стану носить белье другой женщины, как бы она тебе ни понравилась. Я должна одеваться, как должно королеве. – Ну да, – как-то отстраненно соглашается он. – Может, стоит написать Олбани и потребовать, чтобы он выслал вашу одежду? Может быть, ваш багаж уже прибыл в Танталлон и его можно перенаправить сюда? – Мы можем написать Олбани? И известить его о том, где мы находимся? – Теперь вы в безопасности, в Англии. Наверное, уже можно начинать переговоры. Нет, в самом деле, надо поставить его в известность о том, чего мы от него ожидаем. – Правда? – Во мне ожила надежда. До этого момента мне казалось, что мы спасались бегством, как преступники, от целой армии в сорок тысяч вооруженных солдат, исполненных решимости схватить Арчибальда и судить его за измену. Они хотели схватить и меня, чтобы я умерла в застенке. Но сейчас мы в безопасности, я вернулась домой, в Англию, и все изменилось. – Я спас вас, – тем временем говорил Арчибальд. – Я это сделал. И это потрясающе, как в рыцарских балладах! Как в детских сказках! Каково было путешествие! Господь всемогущий, да эта поездка была бесконечной! И вот теперь мы здесь, и мы победили! – Принеси мне перо, чернила и бумагу, возьми у аббатисы, – распоряжаюсь я. – Я немедленно начну писать письма. Сначала в источающих такой холод словах, что письмо могло покрыться инеем, я ставлю герцога в известность о том, что я нахожусь в безопасности, в Англии. Я не говорю ему, где именно я остановилась, потому что страх перед его армией еще не совсем улетучился. Далее я объясняю ему, что готова вернуться, но на определенных условиях, и тут уже себе ни в чем не отказываю. Я требую возвращения полагающихся мне налогов с моих земель, полного возмещения моего состояния, мои драгоценности и, особенно, мои платья. Я требую помилования для Арчибальда и для всех тех, кто меня защищал, независимо от того, какие обвинения им могли предъявляться. Я требую свободного доступа к своим сыновьям и права самой назначать им воспитателей и наставников, вплоть до прислуги. Фактически я требую вернуть мне все то, что у меня отобрал Олбани. Однако не оспариваю присвоение им титула правителя, при том условии, что он будет управлять королевством при моем согласии (то есть в подчинении у меня) и на благо Шотландии, как и предполагал парламент, когда вызывал его к нам. Я отдыхаю, у меня хороший аппетит. Меня не мучают ночные кошмары. Постепенно боль в бедре утихает, и я чувствую, как ребенок шевелится в моем животе, значит, с ним тоже все в порядке. Я подолгу разговариваю с аббатисой, Изабеллой Хоппринг, которая оказывается проницательной и хорошей собеседницей. Она рекомендует мне дождаться ответа от лорда Дакра и только потом решать, что делать дальше, и не доверять герцогу Олбани. Она уверена в том, что лорд Дакр меня спасет. Я же по своей беспечности заверяю ее в том, что теперь, когда я одержала словесную победу над герцогом, могу быть уверена в том, что моя жизнь снова принадлежит только мне. Я показываю ей письма, которыми мы обмениваемся, когда он предлагает мне уступку за уступкой, а я требую их все больше и больше. Я считаю, что неплохо разыграла свою партию. В этой игре у королевы есть весомые преимущества, и я не собираюсь уступать ему лучшие карты. Я побеждаю. Сбежав в безопасное для меня окружение, я восстановила свою власть и стала силой, с которой им придется считаться. Герцог Олбани направляет ко мне французского посла для ведения переговоров, и я ожидаю его появления в монастыре, куда он должен будет принести все извинения и заверения в наилучших намерениях от самого герцога и парламента. Посол привезет мне предложения, к которым герцог принудил парламент, страстно желая вернуть меня на мое место. Меньше всего на свете герцог хотел бы втянуть Францию в войну с Англией, тем более из-за интересов Шотландии. Он даже получил четкие распоряжения своего короля ни при каких обстоятельствах не дать конфликту развития. Олбани должен был принести в Шотландию мир и порядок, а сейчас все обвиняют его в том, что в королевстве воцарился хаос и оно оказалось на грани войны. Изгнание королевы из ее собственного замка является действием, угрожающим положению всех без исключения королей христианского мира. Он больше никогда и ни у кого не найдет поддержки. Итак, я должна вернуть себе детей, снова получить возможность жить там, где мне этого захочется, возместить потерянную выгоду от налогов и получить гарантии амнистии для своего мужа и его семьи. Посол должен прибыть в середине дня, и его подписи на соглашении будет достаточно для того, чтобы оно получило законную силу. Я не побеждаю, я уже победила. Я прогуливаюсь по саду вместе с аббатисой и рассказываю ей, как я рада скорому возращению в Эдинбург и воссоединению со своими сыновьями, и что я никогда не думала, что меня будет так тянуть назад, в Шотландию, к своему народу и к государственным делам, но сейчас я чувствую именно это. Я рассказываю ей о том, как моя глупая сестра покинула свой новый дом, не успев родить наследника французской короне, вышла замуж за простолюдина и вернулась в Англию. Теперь жизнь для нее будет идти так, словно она никуда и не уезжала, а французы забудут о ней в течение недели. Ей придется вернуть свои украшения. Разумеется, она сохраняет привилегии английского двора и своего рождения, но это тривиальные удовольствия для недалекой девочки, потому что долг женщины, призванной Богом служить стране своего мужа, было бы остаться там, как это сделала я. Воспитание наследника – величайшее призвание женщины, и я стала равна по величию своей бабушке, которая родила принца и сделала его королем. Господь благоволил ей в каждом ее действии, и на мне лежит то же благословение. Я ближе к Богу, чем сама аббатиса, у меня есть призвание и долг, и я получила свое величие, чтобы служить ему и Шотландии. Как, оказывается, приятно гулять по благоухающему саду вместе с аббатисой, касаться краем юбки поздних цветов лаванды, заставляя ее тем самым источать свой аромат еще сильнее. Аббатиса срывает веточку мяты и вдыхает ее запах, я касаюсь рукой розмарина. В саду растет еще рута, цветет ромашка и видны разноцветные лепестки фиалок и душистые листья мелиссы. – Странно, что вы ему доверяете, – замечает аббатиса. – Что? – Я имела в виду ваше доверие герцогу Олбани. – Она произносит его имя на французский манер, и это почему-то сделало его неправильным, ненастоящим. – Он обманывал и предавал вас каждый раз, когда вы заключали с ним какие-либо соглашения, с самого его появления в Шотландии. Он же явно не намерен быть с вами честным. Это он использовал пушки вашего мужа против вас в Стерлинге, он опозорил вас перед сыном, он забрал ключи от крепости из рук вашего мальчика, он разлучил вас с детьми. Неужели вы готовы снова ввериться его власти? – Он же герцог, – говорю я. – Человек достоинства и чести. А теперь он вынужден признать тот факт, что я остаюсь королевой. У меня есть письменные свидетельства всех его обещаний. В ответ она строит гримасу и просто пожимает плечами. – Он француз, – отмахивается она. – Хоть и не по рождению. Женился на француженке ради приданого, присягнул французскому королю. Он и не француз, и не шотландец и лжет и тем и другим. Боюсь, что в борьбе за свои интересы он и парламент просто раздавят вас. – Как вы можете так говорить? – От этих слов меня охватывает ужас. – Так с первого дня своего пребывания в Шотландии он методично вас уничтожает! – восклицает она. – Как бы вы оказались здесь, если бы вас не принудили к бегству, к добровольному изгнанию! Вы по своей воле оставили Стерлинг? Вы сами решили уехать из Эдинбурга? Разве вы бежали из Линлитгоу не спасая собственные жизни? Разве вам не пришлось отбыть из замка Танталлон лишь в том, что было на вас надето? Я на мгновение задумываюсь о том, что она на удивление много знает для аббатисы приграничного монастыря, но, возможно, она уже успела поговорить с Джорджем. – На вашем месте я бы вернулась в Эдинбург только во главе значительной армии, – продолжала размышлять она. – Я бы прислушалась к совету лорда Дакра и остановилась в его прекрасном особняке в Морпете и стала бы собирать там вокруг себя силу. – Послушать вас, так я превращусь в нечто подобное воинственной матери королевы Екатерины и ей самой, – неуверенно смеюсь я. – Уверена, вы не уступите ей в храбрости. Я готова поклясться в том, что вы ничем ей не уступаете. – О, так и есть, со всей определенностью. Екатерина не смелее меня. Я хорошо ее знаю, поэтому это не простая догадка. – А еще ваш муж не уступает в отваге Фердинанду Испанскому. – Да Арчибальд стоит десятерых таких, как он. – Тогда почему вы не хотите взять боем Шотландию, как Изабелла и Фердинанд взяли Испанию? И тогда вам не придется ни спорить, ни уступать герцогу. Вы просто отправите его назад, во Францию. – Она на мгновение замолкает. – Или просто лишите его головы, если сочтете это необходимым. Если бы вы были настоящей правящей королевой, а не регентом, то во всем придерживались бы только собственных решений и интересов. Раздается громкий стук в ворота монастыря. Я в тревоге поворачиваюсь ко входу. – Французский посол не мог пожаловать раньше объявленного времени? Изабелла, проводите его в зал дома для гостей, пусть он подождет, пока я переоденусь. Я должна подписать с ним соглашение. Она остается и ждет, пока к ней подбегает от ворот монахиня, быстро кланяется мне и что-то шепчет ей на ухо. Изабелла смеется и берет меня за руку. – Вам повезло. Великим всегда везет, а вам сопутствует везение королевы и особое благословение от Всевышнего. У ворот стоит лорд Дакр, на день опередивший французского словоблуда. Он привез вам охранную грамоту, позволяющую вам свободно передвигаться по всей Англии. Он готов прямо сейчас отвезти вас в Лондон. Я тихо вскрикиваю, сжимая в руке лист руты, и ее терпкий запах тут же усиливается в воздухе. – В Лондон? – Прибыл лорд Дакр! – говорит она с такой радостью, словно это была ее собственная победа. – Вы теперь свободны! Я не могу поверить, что он действительно прибыл в сопровождении конной гвардии и с охранной грамотой, в полной готовности немедленно сопроводить меня на юг. Я целую Изабеллу, как родную сестру, и мы с радостью расстаемся. Меня по-прежнему немного беспокоит боль в ноге во время поездки в седле за моим мужем, но я уже хорошо представляю разворачивающиеся передо мной перспективы. Изабелла права: я могу убедить Генриха исполнить свой долг по отношению ко мне и вернуться в Шотландию, возглавляя армию. Я вернусь в Эдинбург с триумфом. Я смогу воспитать своих мальчиков такими, каким хотел видеть их отец, достойными наследниками короны Шотландии и Англии. И только оказавшись в седле, я вспомнила: – Ах да, лорд Дакр, герцог Олбани отправил ко мне французского посла с предложениями. Может, мне стоит дождаться его, чтобы дать ему ответ? Что, если он предлагает мне регентство? Что, если он согласен на все мои требования? – Тогда он может перенаправить их в Морпет, мой замок, и там же встретиться с нами, – отвечает мне старый смотритель границ. – Вам будет удобнее обсуждать с ним условия, которые он привез в своем предложении, находясь под защитой крепких английских стен, которые ни разу не знали поражения в осаде, а не одетой в единственное платье в приграничном монастыре, окруженной памятью о погибших при Флоддене. – Но что, если он везет заявление о капитуляции? – продолжаю настаивать я. – Неужели вы бы хотели, чтобы он увидел вас в таком виде? – вопросом отвечает он. – Такой потрепанной долгим путешествием и неухоженной? И, простите, ваше величество, но ваш живот уже неприличного размера. Разве вам не пора в уединение? Вы действительно желаете встретиться с французским послом в таком состоянии? Вы хотите, чтобы он потом рассказывал всем, что видел вас на сносях, разъезжающей верхом вдоль своих границ, как какая-то простолюдинка? Какой ужас! Если бы у меня было с собой мое белье и одежда и мебель из Линтитгоу, то я могла бы встретиться с ним, и пусть бы он только посмел бросить хоть один взгляд на мой живот! Но лорд Дакр прав, у меня нет ни малейшего повода для уверенности в себе в таком виде. Я встречусь с послом после того, как хорошенько вымоюсь и переоденусь. Пусть приходит ко мне, когда я буду готова принять его со всеми регалиями. А сейчас я выгляжу так же жалко, как Екатерина Арагонская, когда бабушка учила ее смирению. – Да благословит вас Господь! – кричит Изабелла. – И пусть он вернет вас на ваше место! Мы отправляемся в путь подобно лордам, а не так, как приехали сюда: как шотландские воры. Перед нами следует знаменосец с флагом лорда Дакра и моим знаменем королевы-регента впереди. У него все оказалось готово для этого путешествия, и я понимаю, что он мог готовиться к нему вот уже несколько месяцев. Он знал о том, что я вернусь в Англию, еще раньше, чем я поняла это сама. – Я все же считаю, что из соображений вежливости нам все же стоило дождаться французского посла, – говорю я лорду, который едет рядом со мной, чтобы иметь возможность разговаривать. Лорд Дакр не дает себе труда признавать моего мужа, хоть я и еду на его седле. Он относится к моему супругу как к конюху, и Арчибальд платит ему истовой мальчишеской неприязнью. – А почему бы нам не направиться прямо в Лондон, где вы могли бы с комфортом отправиться в уединение, а на Рождество вернуться сюда? – спрашивает Дакр. – Я считаю, что у посла были все полномочия, чтобы сделать именно то предложение, которое было мне нужно, – не унимаюсь я. – В письмах от герцога явственно видно, что он разговаривал с парламентом и принудил их принять все мои требования. – Он врет, – просто говорит лорд Дакр, качая головой. – Потому что слаб и за ним не стоит никакой силы. Вас обманывают. Посол едет сюда не для того, чтобы подписывать с вами договор, а чтобы задержать вас здесь, в неохраняемом приграничном монастыре. Чтобы, пока вы обменивались письмами с герцогом и вели переговоры с его послом, армия герцога могла пробраться сюда и схватить вас и вашего мужа. Ваше величество, вас бы просто схватили и держали бы в монастыре или в нескольких милях отсюда, в Гламисе, где бы мы не смогли до вас добраться. А вы, милорд, болтались бы, как простой вор и убийца, на воротах Колдстрима. Я чувствую, как Арчибальд застывает в седле. – Тогда хорошо, что мы уже уехали, – говорит он. – Я вызволил ее из Линлитгоу и отвез в Берик, а потом в Колдстрим. А теперь я спас ее от захвата здесь. – Ах какой молодец, – говорит Дакр тоном, которым взрослый мужчина хвалит мальчика. – Теперь вся Англия будет знать о том, что вы для нас сделали. – Причем с риском для собственной жизни, – продолжает настаивать Арчибальд. – С огромным риском и без всякой оплаты. – О, ваши усилия не останутся без награды, – легко отвечает Дакр. Арчибальд склоняет голову. – Всех остальных уже наградили. Сколько заплатили аббатисе? Лорд сухо смеется, но оставляет вопрос без ответа. – Так, здесь мы должны разделиться, – вдруг объявляет он. – Для вас, милорд, у меня нет охранной грамоты. Я не имею права провозить вас в Англию или пускать под свою крышу в Морпет. Все делалось в такой спешке, что ни вы, ни ваш брат, ни лорд Хьюм не были включены в списки на получение грамот. Я могу сопроводить ее величество, но только ее одну. – Но Арчибальд должен ехать со мной, – возражаю я, не понимая, что происходит. То вся Англия оказывается в долгу перед Арчибальдом, то он внезапно не имеет права въезжать в эту страну. – Он мой муж. Охранная грамота для меня распространяется и на него. Дакр подает команду, и сопровождающие нас воины останавливаются на перекрестке двух дорог. – Мы должны доставить вас в замок как можно скорее, – говорит он. – Вы должны уйти в уединение уже на этой неделе. А вы, милорд, должны проявить свое терпение. Я отправлю гонца в Лондон с запросом на охранную грамоту для вас и вашего брата, и тогда вы сможете присоединиться к нам в Морпете. Это всего лишь небольшая задержка. – Я бы предпочел ехать с вами прямо сейчас, – отвечает Арчибальд. Он бросает взгляд на дорогу, ведущую обратно в Шотландию, и я догадываюсь, что он думает об армии в сорок тысяч бойцов, поджидающую нас где-то на границе. – Так вы и поедете, – заверяет его Дакр. – Но вы же не захотите задерживать ее величество на пути к комфорту и безопасности? Вы же так легко можете найти себе убежище. Просто не привлекайте к себе внимания, не глупите, пока я не пришлю за вами, чтобы вы сопровождали ее величество, свою жену, в Лондон. Я знаю, что король Генрих с нетерпением ждет знакомства с вами и возможности поприветствовать вас как нового члена семьи. Представьте, каким вы будете героем, если сможете выбраться из Шотландии самостоятельно, а не на одном мягком седле с вашей женой. – Ну да, – неуверенно соглашается Арчибальд. – Но я думал, что поеду в Морпет вместе с вами. – Нет охранной бумаги, – с сожалением повторяет лорд Дакр. – Соблаговолите спуститься с седла, милорд. Я приготовил для вас и вашего брата свежих коней и кошель с золотом, который убрал в седельную сумку, чтобы никто из слуг не прибрал его к рукам. Арчибальд по-мальчишески соскакивает с нашего коня, потом разворачивается и берет меня за руки. Без закрывающего меня от взглядов седока гримаса боли на моем лице становится заметной всем. – Вы этого хотите? – напряженно спрашивает он меня. – Чтобы я оставил вас здесь, сейчас, с лордом Дакром, на его попечении, а потом приехал за вами в замок Морпет, когда будут готовы мои охранные грамоты? Я поворачиваюсь к Дакру: – Он может поехать с нами? – Увы, но нет, – отвечает тот. И Арчибальд оставляет меня, а я стараюсь успокоить себя мыслью о том, что он найдет себе безопасное укрытие. Когда он со мной, его несложно найти, а мне невыносима мысль о том, что я могу подвергать его жизнь еще большей опасности. Сейчас он, его брат и Александр Хьюм мчатся на полном скаку на свежих лошадях. Я смотрю на них, как они прижимаются к шеям скакунов, перегоняя друг друга, словно беззаботные юноши, которых ничего не беспокоит. На мгновение меня посещает мысль о том, что Арчибальд получил свободу и теперь может сам выбирать игры, в которые будет ввязываться, и опасности, которых станет избегать. Он освободился от меня. Он скачет, как рожденный в седле и для скачек приграничный лорд. Он словно создан для противостояния опасностям и ночным погромам. Он исчезает из виду как раз в тот момент, когда я готова сойти с ума от боли разлуки с ним. Я поворачиваю замершее, скованное холодом лицо к лорду Дакру, человеку, который должен был стать моим спасителем, но пока приносил мне только боль и утраты. – У меня начались схватки. Я скоро рожу. Вам придется найти место, где я могу спокойно родить. Даже здесь нам не найти ровной дороги до комфортного убежища. Мы едем весь день, и я цепляюсь за сидящего передо мной незнакомца, и ничто не может смягчить резких рывков, с которыми конь движется под нами. Долины вокруг нас покрыты сочной зеленью, и в ее тени я чувствую, как мне становится все холоднее. Я оглядываюсь по сторонам, опасаясь, что там, в густой лесной чаще, нас поджидает засада, устроенная шотландскими лордами. Дорога вьется между деревьями и выводит нас на высокую, поросшую вереском пустошь, где везде, куда бы ты ни кинул взгляд, был виден лишь живой цветущий ковер да редкие кустарники. Дорога практически теряется в этих зарослях и продолжает петлять и вести нас к следующему возвышению, за которым мы видим только еще одно, а потом еще одно, и так до бесконечности. Постепенно мы снова спускаемся к широкой пойме реки. Если бы эти места были населены, то эти богатые долины давали бы отличный урожай, но они покрыты лишь сочной травой. Впрочем, если здесь все же кто-то живет, то, должно быть, они хорошо овладели навыком моментально прятаться при приближении незнакомцев, как зайчата, или бежать в укрытие ближайшей крепости. Иначе на этих открытых всем ветрах землях не выжить. Здесь не принято приветствовать проезжающих путников. Правда, здесь и нет путников. Здесь нет даже дороги. Я размышляю о том, что не принесла своему королевству особой пользы, не заключив мира и сбежав сюда. Мы едем под лучами теплого солнца, но я чувствую, как изнутри меня наполняет холод. Мы едем и едем, и в какой-то момент я подзываю лорда Дакра, чтобы он поравнялся со мной. – Как далеко еще ехать? – спрашиваю я сквозь зубы. – Уже недалеко. – Еще час? – Может быть, дольше. Я делаю глубокий вдох. В таком случае это может означать и еще полдня верхом. Я уже поняла, что его светлость не особенно точен в оценке времени в пути. – Я определено заявляю вам, что больше не могу ехать. – Я знаю, что вы устали… – Ничего вы не знаете. Я серьезно говорю. Я больше не могу ехать. – Ваше величество, весь мой замок в полном вашем распоряжении. Он вполне удобен и… – Вам что, надо все говорить прямым текстом? Я сейчас рожу. Ждать больше нельзя. Мне необходимо попасть под крышу. Мое время пришло. Разумеется, он напоминает мне о том, что мне рожать только в следующем месяце, на что я отвечаю ему, что, как женщина с двумя выжившими детьми и несколькими потерянными, я разбираюсь в этом вопросе лучше него, и мы останавливаемся. Мы так и стоим на дороге, пока холодный восточный ветер не пригоняет с собой дождь. Тогда я не выдерживаю и спрашиваю лорда: – Вы что, хотите, чтобы я рожала прямо тут, в яме? Лишь тогда он отказывается от идеи добраться до Морпета и говорит, что мы сейчас свернем с дороги и направимся в его маленький замок Харботл. – Он далеко? – Нет, совсем близко, – отвечает лорд, и уже по этому ответу я понимаю, что меня опять ожидает несколько весьма болезненных часов в пути. Я кладу голову на широкую спину слуги и просто жду, чувствуя, как конь спускается в долины и поднимается на холмы. Время от времени я поднимаю голову, чтобы осмотреться, но пейзаж не меняется. На моих глазах большой канюк облетает лесок и лиса быстро прячется под сваленным деревом на обочине дороги. Ее рыжий мех заставляет меня вспомнить об Арчибальде. Где он сейчас? Потом мы проезжаем через небольшую деревеньку, которая состоит из нескольких ветхих хижин, перед которыми играли дети. Завидев нас, дети попрятались по домам. Вдруг лорд Дакр говорит: – Вот мы и приехали. Прямо от деревеньки круто вверх уходила дорога, ведущая в замок. Пока мы взбираемся по ней, перед нами падает подъемный мост и раздается цокот поднимаемой цепью решетки. Конь склоняет голову и продолжает восхождение наверх. Замок располагается на небольшом утесе, нависшем над деревенькой, окруженной такими же отвесными утесами, но уже без следа строений. Мы проходим сквозь ворота в каменных стенах и оказываемся внутри крепости. Слуга спрыгивает с моего коня, и я позволяю лорду помочь мне спуститься. Мне приходится цепляться за него, потому что ноги отказываются меня держать, пока он проводит меня сквозь сторожевую часть крепости. Замок Харботл, Нортумберленд, октябрь 1515 Я отдыхаю и сплю, просыпаюсь и ем. Еда не отличается ни разнообразием, ни вкусом, но здесь хотя бы есть веревочная кровать, а не набитый соломой матрас. Но нет хорошего белья и полога над кроватью, которые могли бы спрятать меня от сквозняков, и мне дали всего одну маленькую подушку. Эта спальня принадлежит старшему в замке, что все равно не делает ее удобной. Матрас на ощупь кажется набитым чем-то, напоминающим камни: ни у одной птицы не бывает таких жестких перьев, и он населен клопами, или вшами, или другой какой-то живностью, которая кусается. Вся моя кожа покрыта красными отметинами. Но главное – я спустилась с лошади, и за пару дней мои боли утихли. Я начинаю думать, что, может быть, мой ребенок все же появится в срок. Да и если он все-таки родится сейчас, то он появится на свет под крышей, как и подобает христианину, а не в берлоге, как зверенок. Я больше не беспокоюсь об Арчибальде, которому сейчас придется жить в спорных землях между Шотландией и Англией, не имея возможности въехать на территорию одного из них и будучи преследуемым в другом. Я не думаю о своем сыне, Якове, который остался в замке Стерлинг с Дэвидом Линдси и наверняка спрашивает обо мне и на личном опыте познает, что путь к трону часто бывает тернистым. Я не думаю о его младшем брате, Александре, моем малыше, моем любимце. Меня не заботит, что Екатерина снова беременна и надеется, что сможет родить сына, будущего короля Англии. Меня не интересует то, что Мария тоже беременна. Какая, собственно, разница? Даже при самом лучшем исходе она всего лишь родит сына Чарльза Брэндона, наследника долгов своего отца и глупости его матери. Я – единственная королева, способная произвести на свет жизнеспособного сына, и мне бы следовало ликовать по этому поводу, но я настолько устала, что неожиданно ощущаю, как мы наконец стали истинными сестрами, породненными страданиями и разочарованиями. Боли не привели к родам, и я впадаю в странное пассивное состояние, как корова, в которой на полпути застрял теленок. Я ничего не могу сделать, чтобы как-то ускорить процесс рождения или чтобы сохранить дитя внутри живым и здоровым. Я боюсь, что не прекращавшаяся несколько дней гонка нанесла ребенку непоправимый вред. Я боюсь, что, если ребенок умрет в моей утробе, лекарям придется меня резать, и тогда я точно умру. Мне кажется, что я достигла собственного Флоддена, моей личной битвы с врагом, и я почти наверняка проиграю. Я знаю, что должна набраться отчаянной храбрости и не забывать о том, что сюда меня привел мой долг. Да и в любом случае мне отсюда уже не сбежать. Попытавшись в очередной раз встать с кровати, я обнаруживаю, что меня парализовало. Те боли, которые я испытывала, не имели никакого отношения к родам. Это болели кости, глубоко пораженные неизвестной болезнью. Мне нужен лекарь, а не повитуха. Я заявляю лорду Дакру, что должна встретиться с французским послом немедленно, что у меня нет выбора. Я должна примириться с герцогом Олбани, потому что я, судя по всему, скоро умру. Он должен прислать мне лекарей из Эдинбурга. – Отправьте за французским послом, – говорю я. – Он может встретиться с нами здесь. Дайте ему охранную грамоту. – Я не знаю, где он. Он вполне может все еще находиться в Берике. – Он был в Берике? Лорд Дакр сообразил, что сказал лишнего. – Да, мы с ним немного разминулись, – признает он. – Так вы знали о том, что он был неподалеку? – Если вы помните, нам было необходимо уехать как можно скорее. Что, если бы его люди арестовали вашего мужа? Вы же не были готовы пожертвовать жизнью вашего супруга? Разумеется, безопасность Арда стояла на первом месте, но если бы я просто увиделась с послом и мы смогли бы с ним договориться, то мне не пришлось бы мчаться сюда, в этот жалкий форт, чтобы страдать от мучительной боли без помощи лекаря, или опытной повитухи, или хотя бы травника, которому я могла бы доверять. – Пошлите за ним! – приказываю я. – Если мы с ним сумеем прийти к соглашению, то он пришлет мне лекаря из Эдинбурга. – Нет, пока рано, ваше величество, – осторожно отвечает лорд Дакр. – Мы же можем подвергнуть опасности вашего храброго мужа. – О чем вы говорите? Чем он занимается? – спрашиваю я. В ответ лорд Дакр улыбается, поблескивая старческими глазами. – Мне думается, вскоре вы узнаете, что бравый молодой лорд способен и на что-то большее. – Он спасает моих сыновей, – говорю я, не сомневаясь ни секунды, и лорд хитро подмигивает мне. – Так и есть, помоги ему Господь, – говорит он. – Представьте, как будет хорошо, когда все вы, вместе с вашими детьми, окажетесь в безопасности, под защитой каменных стен замка Морпет. – Он собирается привезти их в Англию? – Больше некуда. И тогда вы сможете снова быть вместе. Я качаю головой. По какой-то причине мне не хочется думать о том, что мои сыновья будут расти в Лондоне. Жаль, я не помню, что мне говорил Яков о принцах в Тауэре. – Возможно, мы не поедем в Лондон, – осторожно предполагаю я. – Вам придется это сделать, ваше величество. Какой еще у вас есть выбор? Я не отвечаю на его вопрос. Он прав. Каждый шаг, который я делала, каждое принятое мной решение приводили меня туда, где я не хотела находиться, заставляя принимать все более и более сложные и неприятные решения. – Посмотрим, – говорю я. Я снова вспоминаю свою бабушку, которая никогда не говорила никому о том, что было у нее на уме или что она собиралась делать. – Я решу это после родов. – Я уже послал за лекарями в Берик, – говорит лорд. – А если бы мы смогли добраться до Морпета, я бы смог устроить вас с гораздо большим комфортом. Там находится моя жена со своими фрейлинами, они бы заботились о вас, и вы бы выбрали себе любые комнаты, которые бы вам понравились. – Я знаю, – отвечаю я. – Но это невозможно. Я не могу даже ходить, не то что ехать. Внезапная боль пронизывает мое нутро, и я корчусь и вскрикиваю. Дакр вскакивает на ноги. – Уже? Я киваю. – Сейчас. Да, я правда думаю, что все начнется сейчас. У меня уходит три дня на то, чтобы родить. Два дня и три долгих ночи, полных боли, эля, который меня усыплял, и пробуждений к новой боли. А потом мне протянули пищащий сверток и сказали: «Это девочка, ваше величество. Девочка». Я настолько устала, что мне все равно, кто именно у меня родился. Я просто рада, что все закончилось и что в результате таких мук у меня родился живой младенец. Я поднимаю залитое слезами лицо и вижу крохотного ребенка, прекрасного, как бутон розы, как маленький марципановый ангел. Я не могу говорить от боли и изнеможения. Мне кажется, что я умру, давая ей жизнь. Хорошо, что я хотя бы успела ее увидеть и что у Арчибальда останется на память обо мне ребенок. – Как вы ее назовете? – кто-то спрашивает меня. – Маргарита. Маргарита Дуглас. Она родилась и останется маленькой шотландской леди, даже если это будет стоить жизни ее матери. Я правда готова умереть. У меня продолжаются схватки, хотя роды уже остались позади, и не прекращается кровотечение. Что бы ни делали повитухи, мне не становится легче. Все очень напуганы. Меня окружают бедные невежественные женщины, которые зарабатывают какие-то гроши, помогая при родах своим соседкам. Чаще всего с ними расплачиваются яйцами. Они впервые оказались внутри замка, и им ни разу не доводилось заворачивать младенца в целые чистые простыни. Они делают все, что могут, но этого недостаточно, чтобы не дать мне погрузиться в жар и лихорадочное состояние. Я не понимаю, где нахожусь, и начинаю звать Якова, моего дорогого погибшего мужа, и упрашивать его не ходить на войну, не дарить мне жемчугов плакальщицы. Мне снится, что он где-то рядом со мной и что Екатерина захватила не его тело. Мне снится, что он живет как дикий зверь где-то в этих лесах и что сейчас, в момент моей смерти, он обязательно придет ко мне. Проходят долгие, полные боли дни, которые я почти не помню из-за постоянного опьянения, потому что меня поят крепким элем, смешанным с виски. То теряю сознание, то возвращаюсь в него, то вижу дневной свет в окнах, то мерцающие свечи, то холодный рассветный свет. Откуда-то издалека до меня доносится тоненький плач, а потом чьи-то шаги и шепот. Дочка меня почти не радует. Арчибальд не прибудет сюда, рискуя жизнью, чтобы на нее посмотреть. Дугласам не нужны девочки, им нужен следующий глава клана. Но я рада, что она выжила. Я очень боялась, что долгие поездки верхом прямо перед родами могли ее убить. А еще я рада, что жива сама, правда, я все еще не могу сидеть или стоять от боли и меня все еще не слушается нога. Я поднимаю голову. – Напишите моему брату, – говорю я. – Скажите ему, что я только что родила еще одного здорового ребенка, дочь, и надеюсь, что он согласится стать ее крестным отцом. Скажите ему, что она нуждается в защите своего дяди. После этих слов я снова откидываюсь на подушку и понемногу засыпаю, наблюдая за тем, как ее пеленают. Мне не смогли найти кормилицу в ближайших селах, а отъезжать далеко сейчас очень опасно из-за скрывающихся в лесах мародерских банд и одиночных разбойников. Девочку пытаются кормить хлебом, обмакнутым в разведенное молоко, выдавливая получившийся бульон ей в рот. – Хватит, я сама покормлю ее, – с раздражением говорю я, а затем не могу сдержать стона от боли, когда девочку прикладывают мне к груди. После того как она немного поела, ее уносят и говорят, что я наконец могу немного отдохнуть. Я лежу на тонкой подушке, мокрой от моего пота, но у них нет чистого белья на смену. Меня перевязывают мхом, и наконец все затихают. Я слышу только качание люльки, и все остальные шумы уходят куда-то далеко. Наверное, все остальные уходят поесть или поспать. Свечи мерцают и понемногу гаснут, затухает огонь в камине. Я никак не могу поверить в то, что я, принцесса Тюдор, могла оказаться запертой здесь, в какой-то приграничной сторожке, и теперь мне остается только наблюдать за тем, как тени ползут по потолку, и слушать, как скребутся мыши. Я закрываю глаза. Нет, совершенно непонятно, как я могла пасть настолько низко с заоблачной высоты? От окон тянет сквозняком, из-за которого мерцают свечи. В окнах нет стекла, поэтому холодный воздух беспрепятственно попадает в комнату. Я слышу ночную жизнь вокруг замка: настойчивое уханье совы, короткий лай лис, и откуда-то издалека доносится волчий вой. Замок Харботл, Нортумберленд, ноябрь 1515 Прошел месяц, и малышка расцвела. Мы нашли для нее кормилицу, и у меня прекратились боли. Лорд Дакр подходит к дверям в мою комнату в сопровождении начальника караула замка и спрашивает разрешения войти. Все идет совершенно не так, как должно было. Меня причастили прямо в кровати, ребенка окрестили в крохотной часовне. Мы сами походили на разбойников, ютясь в этой хибаре в диких приграничных землях. Я разрешаю ему войти. Нет никакого смысла пытаться придерживаться высоких стандартов моей бабушки, пока мы сами живем на положении отщепенцев. Лорд внимательно смотрит на мое бледное лицо, на нищенство комнаты. – Ваше величество, я надеялся, что сейчас вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы отправиться в путь до замка Морпет, где моя жена сможет позаботиться о вас. Я качаю головой. – Не думаю, что перенесу эту поездку. Что-то случилось с моими костями. Я уже оправилась после родов, но меня одолевает странная слабость. Я не могу ходить. Я даже не могу сидеть. Лекари из Берика не видели ничего подобного. – Мы могли бы двигаться медленно и делать частые остановки. – Я не могу ехать, – повторяю я. Одна из женщин, которых нашли, чтобы они мне помогали, делает шаг вперед и просто говорит: – Она не может встать с постели. Ее мучают страшные боли. Лорд снова смотрит на меня. – Все настолько плохо? – Да. Он некоторое время молчит. – Ваш брат прислал вам несколько повозок добра, чтобы устроить вас в Морпете как можно удобнее, – потом говорит он. – А королева Екатерина прислала вам прекрасные платья. Я чувствую, как меня охватывает страстное, непреодолимое желание. – Екатерина прислала мне платья? – А еще много, много роскошной золотой парчи. – Я должна их увидеть. Вы можете привезти их сюда? – Меня просто ограбят по дороге, – отвечает он. – Но я могу отвезти вас к ним. Если вы найдете в себе силы отправиться в путь, ваше величество. Мысли о Морпете, целых караванах добра, чистом белье и приличном вине и моих платьях помогли раскрыть мои скрытые резервы. – Я велел лекарям отправляться в Морпет и ждать вас там, – говорит лорд. – Ваш брат полон решимости вернуть ваше здоровье. А потом вы сможете отпраздновать Новый год в Лондоне. – Лондон, – мечтательно произношу я. – О да. А еще половина Европы крайне возмущена тем, как с вами обращались. Королевства грозятся пойти на Францию войной, объявить войну герцогу, вы – их героиня. Если бы вы только смогли снова подняться на ноги, то вы непременно смогли бы вернуть себе корону. – Но как же я доберусь до Морпета? – Очень просто. Мои слуги понесут вашу кровать. Моя фрейлина бросается вперед: – Милорд, ее величество не может лежать в кровати, пока ее будут нести простолюдины. Лорд Дакр поворачивает свое испещренное морщинами лицо ко мне. – А вы что скажете, ваше высочество? Или кровать и солдаты, или нам придется разбивать гарнизон здесь на Рождество. Кстати, на нас могут в любой момент напасть. – Я согласна, – говорю я. – Сколько платьев, вы говорите, она прислала? Меня привязывают к кровати, чтобы я не упала с нее в пути, и я изо всех сил цепляюсь за эту веревку, пока меня спускают по трем ступеням из спальни в зал. Я прячу лицо в подушке, чтобы подавить крики, потому что каждый рывок отдается острой, как кинжал, болью в бедре. Я никогда не знала такой боли и теперь считаю, что у меня, должно быть, сломана спина. Когда моя кровать оказывается в зале, солдаты собираются вокруг нее и пропускают под ней шесты, на тот манер, как переносят гробы. Они выстраиваются по шесть человек с каждой стороны и осторожно выносят меня из зала, через мост и вниз, по крутой петляющей дорожке, прочь от замка. Перед нами идут охранники, среди которых едет верхом сам Дакр, а моя дочь едет на руках одной из фрейлин, которая сидит верхом, в дамском седле. Местные жители и простые бедняки, поселившиеся тут в наспех построенных хижинах в поисках защиты от непогоды у стен замка, с изумлением смотрят, как я проплываю мимо, раскачиваясь, как икона, которую проносят по приходу в день окончания поста. Если бы мне не было так больно, я бы чувствовала себя крайне глупо. Я лежу на своей подушке и смотрю в небо, на собирающиеся надо мной снежные облака, и призываю все оставшиеся во мне силы Тюдоров, чтобы выдержать это кошмарное путешествие и не сломаться. Замок Картингтон, Нортурмберленд, ноябрь 1515 Проходит несколько часов, прежде чем мы добираемся до следующего бедного форта, устроенного на холме и смотрящего на небольшое нищее селение. Форт тоже окружен каменной стеной, и мою кровать вносят в центральный его зал и ставят там. Люди измождены, и я не могу себе представить, как они будут нести меня вверх по крутой лестнице. Мне так больно, что я не могу больше терпеть. Здесь мы отдыхаем пять дней. Я пребываю в болезненном забытьи, и каждый раз, когда я хоть немного шевелюсь, я чувствую, как кости трутся друг о друга, и захожусь криком в агонии. Каждый раз, поднимая меня, чтобы усадить на горшок, мне дают хороший глоток виски, чтобы я не потеряла сознание от боли. Я ем лежа, меня кормят бульоном с ложки. Мне прикладывают дочку к груди, чтобы она поела, но я даже не могу ее держать. На утро пятого дня я понимаю, что мы должны двигаться дальше. – Это недалеко, – успокаивающе говорит лорд Дакр. – А как долго? – спрашиваю я, отчаянно жалея, что голос выдает мой ужас. Но я знаю, что должна делать. – Около трех часов, – говорит он. – И в этот раз вас будут нести аккуратнее, потому что они уже научились ходить в ногу. Я сжимаю челюсти, чтобы не позволить себе запротестовать, но я все равно понимаю, что кровать будет вздрагивать при каждом шаге все эти три часа. Мы без сожаления покидаем маленький форт, но кто-то из солдат спотыкается о корень, и я не сдерживаю крика. – Уже недалеко, – твердо говорит лорд Дакр. Монастырь Бринкберн, Нортумберленд, ноябрь 1515 Монастырь оказывается маленьким строением, в котором жило около шести монахов, которые должны были исповедовать учение святого Августина, но в итоге решили не усложнять себе жизнь. Сам монастырь обнесен каменной стеной, и в нем есть большой колокол, который должен извещать о напастях, но грабежи происходили редко, местные жители знали, что у обитателей этих стен попросту нечего брать. К тому же монахи не отказывали местным в помощи: подкармливали голодающих, давали приют путешественникам и врачевали больных. Монахи были крайне взволнованы моим появлением, и настоятель предложил поставить мою кровать в зале маленького гостевого дома. Ее с большим трудом проносят в двери, и она занимает почти все пространство крохотной комнаты, больше напоминающей келью. Но пол оказывается чисто выметенным, и на ужин мне приносят хорошо потушенную баранину, чему я несказанно рада. Мне даже подают жидкое красное вино, и сам настоятель приходит, чтобы благословить меня и помолиться за мое выздоровление. По горестному выражению на его лице я понимаю, что выгляжу не просто больной, а умирающей, и когда он предлагает помолиться за здоровье мое и моего новорожденного младенца, я просто отвечаю шепотом: – Пожалуйста, помолитесь. Мы отдыхаем здесь еще два дня, потом слуги лорда Дакра снова берутся за свои шесты и мы отправляемся в заключительную часть этого мучительного пути. Это оказывается самым длительным нашим переходом: он занимает практически весь день, от рассвета до заката. В середине пути лорд Дакр приказывает всем остановиться. Мою кровать ставят на землю, и по приказанию лорда все мужчины поворачиваются ко мне спинами, давая возможность мне и моим дамам перекусить и выпить немного эля. Затем настает очередь для трапезы мужчин, что они и делают, глядя на дрогу, по которой мы сюда пришли, или в ту ее сторону, куда нам еще предстояло продвигаться. Мы все время готовы к нападению и всегда его опасаемся. На лице лорда Дакра застыло постоянное недовольство. Я размышляю о том, что мне рассказал Арчибальд, как лорд Дакр платил разбойникам за постоянные набеги на приграничные земли, чтобы не давать им жить спокойно и чтобы не позволить королю Шотландии беспроблемно править. Интересно, каково ему сейчас, в созданной им собственноручно стихии, когда он понимает, что люди, которым он платил, могут обратиться против него самого. На закате я вижу огромное строение замка Морпет. Лорд Дакр натягивает поводья и говорит: – Вот мы и прибыли. Вы будете здесь в безопасности, ваше величество. И в то мгновение, когда мы проходим сквозь ворота, я позволяю себе расплакаться от облегчения. Я одержала настоящую победу, добравшись сюда, мне больше ничего не угрожает. Но я никому об этом не говорю. Все торопятся меня приветствовать, и я изо всех сил желаю, чтобы это был не Морпет, а Виндзорский дворец и чтобы сквозь раскрытые ворота ко мне спешили мои сестры. Замок Морпет, Нортумберленд, Рождество 1515 В замке меня действительно ожидают письма и подарки, о которых говорил Томас Дакр. По распоряжению леди Дакр их разложили в большом зале, чтобы я могла рассмотреть сразу все, что прислали мне Генрих и Екатерина, и все увидели, как ценит меня мой брат. Там были платья из золотой парчи, из ткани с блестящей нитью, рукава из горностая, огромные свертки красного и фиолетового бархата, теперь я могла сшить из него все, что пожелаю, головные уборы из золотой проволоки, как и полагается носить особе королевской крови, плащи и туфли с золочеными каблуками, свертки вышитого льняного полотна и накидки, отделанные мехом, бархатные капоры с золотыми брошами, надушенные кожаные перчатки и вышитые чулки. И, наконец, меня ожидают драгоценности из моей доли наследства: гранаты моей бабушки, ее распятие, украшенное жемчугами, и принадлежавшее матери бриллиантовое ожерелье. У меня есть все, что полагается королеве, и я знаю, что это все отбирала Екатерина, чтобы, отослав мне эти дары, показать, насколько мой брат ценит мою самоотверженность в служении Англии. Вместе с дарами меня ожидают и письма. Эта часть сюрприза не приносит мне никакой радости. Екатерина пребывает в самом благостном расположении духа, и я чувствую, как ее торжество лишь сильнее отягощает горечь моих утрат. У нее так высоко расположен живот, что она уверена, будет мальчик, и ребенок однозначно сильнее и здоровее всех остальных, это она тоже знает наверняка. Они все были так огорчены, узнав, что мне пришлось бежать из собственного королевства. Прочитав эти строки, мне опять приходится сжать челюсти. Если бы только Генрих поддержал меня, а Екатерина убедила его вмешаться, то мне бы удалось удержать свой трон. Они были шокированы известиями о том, что я оставила своих детей. А что, по ее мнению, я должна была делать? Она что, забыла, что мои дети лишились отца по ее приказу? Мне не приходится долго размышлять о причине, по которой она не торопилась мне на помощь. Зачем ей спасать моего сына и наследника, если она надеется посадить на трон своего собственного? Ее забота обо мне не может быть искренней, и Екатерине лишь на руку то, что я все еще в опасности, а мои сыновья и вовсе находятся в заточении. Я это точно знаю, и никакие ее слова не убедят меня в обратном. «Ах, моя дорогая, как тебе, должно быть, страшно и одиноко без мужа!» И это пишет мне та, кто сделала меня вдовой! Я бы посмеялась, если бы мне не было так горько. «Надеюсь, тебе понравятся наши подарки. Мы все так хотим, чтобы ты встретила Рождество с радостью, после всего того, что тебе пришлось вынести в этом году. Приезжай к нам, как только сможешь». Я тщательно слежу за своим лицом, чтобы на нем не отразилось той горечи и ненависти, что я ощущаю. Екатерина в своем величии ожидающей наследника королевы решила снизойти до меня сочувствием. Да, конечно, сейчас она вознеслась высоко, а я упала на самое дно. Я даже не могу стоять без костылей. Но я восстановлюсь, и какой бы уверенностью она ни сияла сейчас, она все равно не может гарантировать появление здорового сына. В рождении детей вообще нет никаких гарантий. Ни к чему ей ворковать надо мной. Я вполне еще могу отвоевать свою страну, и у меня по-прежнему растут два сына королевской крови, в то время как ее колыбель пуста. Пусть она шлет мне наряды и меха, даже мое наследство, которое и так давно принадлежало мне, это не изменит того факта, что я все еще королева-регент и мать нового короля. Мария тоже пишет мне. И она беременна и тоже уверена, будет мальчик. Но, право слово, кому есть дело до ребенка, который станет следующим герцогом Саффолк? Мария стоит ниже меня по линии наследования, как и ее дети стоят после моих, а у меня растут два сына. Она никогда не коронует своих детей. В своем письме Мария перечисляет все новости двора и осенние события. Генрих построил и оснастил новый корабль, величайшую галеру в Европе, и все называют ее «Принцесса Мария», в качестве неслыханного и незаслуженного комплимента моей сестре. Она пишет, что им было ужасно весело и что Генрих пригласил их всех на борт, и что сам был одет в костюм моряка, только из золотой парчи, и что он собственноручно взялся за штурвал, а Мария била в барабан, и они летели быстрее ветра, быстрее, чем любое парусное судно. Затем, страница за страницей, она хвалилась вниманием двора и хвасталась своим счастьем с таким чудесным и верным мужем, это я воспринимаю как издевку над моим расставанием с Ардом. Она рассказывает о своих счастливых хлопотах по устройству семейного гнездышка где-то за городом, из чего я делаю вывод, что ей уже рассказали о том, что я не смогла остаться в Танталлоне. Я сминаю эти письма в большой ком и протягиваю слуге. – Сожги это, – велю ему. Он берет их так, словно я передаю ему горящие угли. – Это государственные тайны? – спрашивает он со священным ужасом на лице. – Нет, это греховное тщеславие, – отвечаю я в лучших традициях моей строгой бабушки. Я лежу в хозяйской спальне, лучшей комнате этого дома, которую для меня торопливо освободили лорд Дакр и его жена. На стенах висят шпалеры с королевскими символами, привезенные из Лондона, и знамя с фамильными знаками над креслом возле очага. Массивные, вырезанные в камне гербы семьи Грейсток, наследницей которой была жена лорда Дакра, тоже во всеуслышание говорили о том, как он гордится родословной своей семьи. Однако, пока я здесь, им придется довольствоваться меньшей комнатой. На Рождество в мою честь готовят настоящий пир. Никогда еще в этом замке не принимали королевских особ на рождественские праздники, и слуги превзошли себя в приготовлениях. Дакр назначил весьма сообразительного актера ведущим и организатором празднеств, и каждый день нас развлекают музыкальными концертами, песнями, танцами, пьесами и играми, охотами и скачками. И без того небогатое население близлежащих к замку деревень лишилось запасов провианта, только ради того, чтобы в замке могли устроить праздник. Даже леса были вырублены и разобраны по домам, чтобы на каждой двери был зеленый венок, в каждом очаге по полену и воздух благоухал свежей хвоей. На фоне глубокой тьмы, окутавшей Северную Англию, замок сияет ярким светом. Путешественники издалека видят его, потому что в нем зажжены все камины и все канделябры наполнены дорогими свечами. Половина дворянских семей Шотландии и весь свет Северной Англии приезжает сюда, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение и отпраздновать начало нового года, который может быть таким многообещающим. Они все сходятся во мнении о том, что Англия должна пойти войной на подчиненную Олбани Шотландию. И тогда все они получат немалые земельные наделы и прочие блага этой земли. Постоянное неспокойное бурление в народе, которое Томас Дакр поддерживал в течение правления двух королей, достигает высшей точки, когда он объявляет каждому своему гостю, что король Англии не потерпит подобного оскорбительного обращения со своей сестрой и что теперь он точно пойдет на вторжение в Шотландию, чтобы отплатить за мои страдания. Ну и просто ради явного удовольствия от кровавого ремесла войны, о чем он, разумеется, не говорит вслух. Я не встречаюсь с посетителями и никого не принимаю, хоть лорд Дакр и уговаривает позволить ему переделать их большой зал в приемную для меня и на собственных руках перенести меня на высокое кресло, уложенное подушками и украшенное королевскими гербами. Но я не могу подняться с кровати, больная нога отекла так, что теперь сравнялась по размеру со всем моим телом. Я принимаю только тех, кому могу разрешить доступ в свою спальню, но выйти отсюда я не могу ни для кого. Я стала калекой, такой же беспомощной, как те, что просят милостыню возле церквей на праздники. Леди Босуэл и леди Масгруов навещают меня в моей спальне, а леди Дакр заходит ко мне по дюжие раз на дню, чтобы убедиться в том, что мне ничего не требуется. Я принимаю лорда Хьюма, который был верен мне, несмотря на то что это стоило ему земель и собственной безопасности, и мы обсуждаем с ним, как я вернусь в Шотландию и как мне вернуть моих сыновей. Он выглядит немного недовольным, когда я заговариваю о мальчиках, и я снова вспоминаю, как Яков говорил, что мальчикам будет грозить опасность под опекой Тюдоров. – Мои сыновья должны жить со мной, – поясняю я. – Я не собираюсь передоверять их заботам брата или его жены. Просто они должны быть со мной, и все. – Конечно, конечно, – произносит он, с теми же неожиданными для этого разговора интонациями, которые появляются у давно женатого мужчины, который по опыту знает, что не стоит спорить с болеющей женщиной. – Мы еще поговорим об этом, когда вы будете чувствовать себя лучше. К тому же у меня есть для вас новости, которые станут лучшим лекарством. Я слышу звук шагов, доносящийся из коридора. – Я не принимаю посетителей, – начинаю я протестовать. – Но вы не откажете этому, – с уверенностью возражает он и распахивает дверь в мою спальню. Охрана расступается в стороны, и появляется Арчибальд, мой муж. Я подпрыгиваю в кровати и тут же вскрикиваю от боли, в тот же самый момент он бросается ко мне через всю комнату. – Любовь моя, любовь моя, – шепчет он в мои волосы. Целует, прижимает к себе, затем мягко отстраняется, чтобы увидеть мое лицо, по которому текут слезы. – Арчибальд, ах, Арчибальд! Я думала, мы больше не увидимся. А наша крошка! Ты должен на нее посмотреть! Леди Босуэл уже послала в детскую, и в спальню уже входила старшая гувернантка с маленькой Маргаритой на руках. Ард берет ее на руки, но не прижимает к себе, вглядываясь в ее спящее личико, и качает головой от тихого восторга. – Какая она маленькая! – восхищается он. – И такая красивая! – Я уже думала, что потеряю ее и умру сама. Он аккуратно отдает ее гувернантке и снова оборачивается ко мне: – Как же вам было тяжело. Я так хотел быть рядом. – Я знала, что это невозможно. Ты же не мог находиться в Англии без охранной грамоты. – И тут меня громом поражает одна мысль. – Ард, любовь моя, но теперь-то ты в безопасности? – Ваш брат, король, прислал из Лондона охранные грамоты для меня, лорда Хьюма и моего брата. И мы все сможем отправиться с почестями в столицу, как только вы достаточно окрепнете для путешествия. – Я скоро поправлюсь, – обещаю я ему. – Болит ужасно, и даже лучший лекарь лорда Дакра не знает, что случилось с моей ногой. Но отдых в кровати облегчает боль, и я уверена, что отек уже спадает. Я поправлюсь, и мы поедем в Лондон. Обещаю поправиться, если ты поедешь со мной. В столовой подают лебедей и цапель, оленину и мясо дикого кабана. Лучшие куски приносят в мою комнату, и Ард кормит меня с ложки. Он составляет мне компанию все двенадцать дней празднеств, и мы вместе слушаем доносящиеся снизу звуки веселья. Ему приходится сидеть на жестком стуле возле моей кровати, потому что любое движение на моей постели, проминающее матрас, доставляет нестерпимые муки. Я лежу всего на одной небольшой подушке, чтобы не беспокоить спину и ноги. – Какая я тебе жена, – беспокоюсь я. Я не могу обнять его, не могу любить его, не могу даже просто встать рядом с ним. Всего за какие-то месяцы я превратилась в старуху, а он стал гораздо сильнее и привлекательнее, чем когда он, совсем еще юноша, получил назначение служить при мне резчиком мяса. Зима, проведенная в скитаниях, закалила его. Ему пришлось командовать людьми, сопротивляться опасности, противостоять регенту Шотландии. Он похудел, приобрел порывистость в движениях и готовность к действиям в любой момент. А я измучена болью, располнела от беременности и неспособна двинуться с места без мучительной ломоты в костях. – В том, что вы оказались в этом положении, как раз виноват именно брак со мной, – отвечает он. – Если бы вы остались вдовствующей королевой, то по-прежнему жили бы в Стерлинге. – Он говорит тихо, успокаивающе, почти не думая о своих словах, но вдруг их смысл настигает его, и он замолкает и смотрит мне в глаза. Потом тяжело сглатывает, как будто стремится избавиться от жгучей горечи этих слов. – Я стал вашей погибелью. Я спокойно возвращаю его взгляд. – А я – твоей. И это чистая правда. Он потерял свой замок Танталлон, их прекрасное родовое поместье, которое так горделиво возвышалось над утесом. Он потерял свои земли, а все люди, которые веками считали себя частью его клана, потеряли своего лидера. Теперь он объявлен преступником и изгоем, у него нет ничего, кроме того, что на нем надето: человек без земли, дома и соратников. В Шотландии это равносильно нищенству. Теперь его считают сторонником английской короны, а для шотландцев это равносильно ярлыку предателя. – Я ни о чем не жалею, – говорит он. Он лжет, потому что ему есть о чем жалеть. Как и мне. – Если Генрих отправит армию… Он кивает в ответ. Конечно, конечно, именно это мы всегда и говорили друг другу. Если Генрих отправит свою армию, то весь мир изменится в одночасье. Наверное, мы должны превратиться в кровожадных хищников, таких, как большой поклонник войны Томас Дакр, чтобы желать безжалостного нападения на Шотландию. Чтобы требовать отмщения, требовать флота. Если мой брат поведет себя по отношению ко мне как истинный брат, а Екатерина станет ходатайствовать за меня, как истинная сестра, то я снова стану королевой-регентом. Теперь все зависит от Генриха и от его жены. – Я должен кое-что вам сказать, – тем временем осторожно произносит Ард. – Вам не доложили об этом раньше, потому что боялись за ваше здоровье. Я чувствую, как в груди зашлось мое сердце, словно я падаю. Внезапно меня поглощает дикий страх. – Что такое? Говори быстрее. Это Мария? Моя младшая сестра? Только не говори, что она умерла в родах! Господи упаси! Это же не про нее? Он качает головой. – Тогда Екатерина? Она опять потеряла ребенка? – уже спокойнее спрашиваю я. – Нет, это ваш сын. Я знала. Я сразу это поняла, увидев тяжелое, мрачное выражение его лица. – Он умер? Арчибальд кивает. Я прячу лицо в ладонях, не желая видеть жалость в его глазах. Слезы из-под ладоней стекают по моим скулам прямо в уши. Я не могу поднять голову, чтобы вытереть лицо, не могу кричать от боли, потому что уже сорвала голос от криков из-за другой боли, телесной. – Господи, спаси его душу, – шепчу я. – Благослови его и охрани его в царствии своем. Даже в этом поверженном состоянии я думаю о том, что у меня было два принца, и сейчас, со смертью одного из них, у меня все еще остается второй, наследник короны Шотландии и Англии. Если умер старший сын, у меня все еще остается мое сокровище, зеница моего ока, мой малыш. – Вы хотите знать, кто из них умер? – как-то неловко спрашивает Арчибальд. Я почему-то сразу подумала, что это был король. Это было бы худшим из исходов. Если умирает коронованный правитель, то что может противопоставить узурпатору маленький мальчик, один и без матери? – Разве это не Яков? – Нет, умер Александр. – Нет, Господи! Нет! – И тут я уже не могу сдержаться. Александр! Мой милый мальчик, мое чудо, мой малыш! Мое сокровище, которое оставил на память о себе мой покойный муж. Даже новорожденная Маргарита не смогла занять его место в моем сердце. – Только не Александр! Он же был таким веселым и таким сильным! Арчибальд кивает, он очень бледен. – Мне очень жаль. – Как он умер? Арчибальд пожимает плечами. Молодому мужчине не понять, от чего умирают дети. – Он заболел и ослаб. Моя дорогая, мне очень, очень жаль. – Я должна была быть рядом с ним! – Да, я знаю, должна была. Но за ним хорошо ухаживали, и он не мучился… – Мой мальчик! Александр! Мой малыш! Это третий сын, которого я теряю! Третий! – Я предоставлю вас заботам ваших дам, – официально говорит он. Просто не знает, что сказать или что сделать в этой ситуации. Ему все время приходится меня утешать, и у нас самого начала все шло не так, как мы задумывали. А теперь еще он оказался привязан к калеке, которая кричит от горя, потеряв сына. Арчибальд поднимается, кланяется мне и выходит из комнаты. – Мальчик мой! Мой малыш! Герцог Олбани заплатит за это, я клянусь! Что бы ни стало причиной смерти Александра – в этом виноват герцог Олбани. Меня нельзя было изгонять из Стерлинга, прочь от моих детей. Меня нельзя было с ними разлучать. Моя сестра, вдовствующая королева, как я, тайно вышла замуж и все равно могла покинуть королевство со всеми надлежащими ей почестями. Почему же меня тогда отправили в изгнание, назначив цену за голову моего мужа и оставив моего младшего сына умирать? Как всегда, как всегда меня лишают того, что принадлежит мне по праву старшей принцессы Тюдор. Томас Дакр полностью согласен со мной, и вместе с ним мы составляем жалобу на восьми страницах, которую отправляем в Лондон. К моим претензиям Дакр добавляет описание каждого случая набега шотландцев на земли Северной Англии, перечень всего украденного ими, всех сожженных ими домов, список всех ограбленных ими путников. Мы смешаем герцога с грязью, мы убедим Генриха выступить войной. Если это станет причиной войны с Францией, то эта война станет малой ценой мести королевы за загубленного сына. Герцог пишет мне письма с выражениями соболезнований и поздравлениями с рождением дочери. Он надеется, что мы сможем достичь соглашения, и с тем направляет к Генриху специального посла. Он рассчитывает на мирное соглашение. – Я никогда его не подпишу, – просто говорю я Дакру. – Я скажу ему, что именно он должен сделать, чтобы я хотя бы подумала о мире с ним. Он должен освободить Гэвина Дугласа, помиловать лорда Драммонда, снять все несправедливые обвинения против моего мужа, выслать мне все мои драгоценности и вернуть моему мужу все отнятые у него владения и состояние. – Он не сможет этого сделать, – замечает Дакр, уже начиная проявлять признаки беспокойства. – Ему придется, – заявляю я. – И я напишу ему об этом сама. Старый лорд теперь выглядит совершенно обеспокоенным. – Не стоит вести с ним переговоры, раз уж он уже отправил посланника к вашему брату. Пусть мужчины сами договорятся между собой. – Вот еще, – яростно бросаю я. – Это я королева-регент Шотландии, а не они. И именно я буду диктовать ему свои требования, которые он должен будет удовлетворить. Я пишу своей сестре, королеве Англии, Екатерине, которая на этот раз вынашивала беременность полный срок. Говорю ей, как молюсь о ней и о приближающемся времени родов, и прошу ее написать мне сразу, как родится ребенок, кузен или кузина для моей Маргариты. Я думаю о своих сестрах, готовящихся к родам в покое и роскоши, под присмотром лекарей, и с уже ожидающими младенцев золотыми колыбельками, и думаю, что больше всего на свете меня обижает именно эта несправедливость. Они даже не представляют, какую боль я вытерпела, и никогда не почувствуют ничего подобного. Они не знают, в какой опасности я была. Они всегда вместе, как истинные сестры, я же – вечный изгой. Олбани шлет мне обещания мира и согласия, но в то же самое время его посланники пишут моему брату. Может быть, он действительно стремится к миру, разговаривая со мной и с моим братом одновременно, но я бы предпочла, чтобы он обращался ко мне напрямую. Я не могу позволить Генриху согласиться с тем, чтобы мой сын, король Шотландии, остался под опекой Олбани, как не могу убедить брата в важности для меня моих украшений. Все считают, что больше всего я пекусь о тривиальных, мирских заботах, что свойственно женщине. Но я знаю, что Олбани относится ко мне и моим союзникам с пренебрежением, и, похоже, никто, кроме меня, не понимает, что я должна освободить из заключения тех, кто боролся за меня. Гэвин Дуглас все еще в тюрьме. Он должен получить свободу и то место, которое я ему обещала. Верность моих сторонников не потерпит пренебрежительного отношения к ней. Они, как мои украшения, принадлежат только мне, и тот, кто пытается забрать их у меня, – вор. Иногда мне кажется, что я должна тайком пробраться в Стерлинг, рискнув снова оказаться в осаде, только бы снова быть с моим мальчиком. Иногда я размышляю о том, что должна отправиться в Эдинбург и начать переговоры с герцогом лично. Но вот однажды в мою комнату, где я сижу в кресле возле камина, приходит лорд Дакр и приносит мне пачку писем. – Давайте, – обрадованно говорю я. – Здесь есть одно и от королевы. – Лорд протягивает их мне, показывая на королевский крест на одном из писем. Я изображаю восторг и нетерпение, торопливо ломаю печать и принимаюсь за чтение. Мне нельзя показывать Дакру, как мне страшно увидеть строки, в которых Екатерина говорит, что наконец, после стольких попыток, она родила здорового мальчика. Если у нее родился сын, то мой Яков теряет право на английскую корону и у Генриха пропадает причина стремиться к нему на помощь. Я прикрываю глаза рукой, словно заслоняясь от тепла камина, и думаю, что это известие может стать худшим из всех, что мне довелось пережить в этом году. И потом я понимаю, что Екатерина не справилась со своим долгом королевы. Господь не дал ей своего благословения. Хвала Небесам, она снова оплошала и сердце ее снова разбито. В самом низу письма ее рукой сделана крохотная приписка, которая заставляет меня улыбнуться. – У нее родилась девочка. – Прости ее Господи! Какая жалость, – искренне говорит Дакр, как сказал бы и любой англичанин. – Какое разочарование! Я же думаю о том, что родила четырех сыновей королевской крови и один из них выжил, а у нее есть только дочка. – Она собирается назвать ее Марией. Принцесса Мария. – В честь ее вдовствующей сестры? – обрадованно спрашивает лорд Дакр. – Сомневаюсь, – не выдерживаю я. – Особенно с тех пор, как она впала в немилость короля, выйдя замуж без разрешения. Имя выбрано в честь Богоматери, потому что после всех прошлых бед Екатерина захочет, чтобы у ее дочери была такая небесная покровительница. Мы должны молиться о том, чтобы малышка выжила, потому что пока ее детям этого не удавалось. – А я слышал, что они очень дружны, принцесса Мария и королева, – замечает лорд Дакр. – Не особенно. Кстати, теперь она графиня Саффолк. – Здесь еще есть письмо от слуги вашего брата, – говорит Дакр. – Он написал и мне тоже. – Можете прочитать свое письмо здесь, – разрешаю я, и мы ломаем печати и вместе читаем свои письма. Именно этого письма мы оба так ждали. Шталмейстер Генриха докладывает, что направил за мной специальную повозку, с торжественным караулом, сменой лошадей, крытыми повозками для моих вещей и солдатами, чтобы я могла безопасно и с удобствами проехать по северным землям. Генрих своей рукой сделал приписку о том, что я должна выехать к нему немедленно. – Что насчет Арчибальда? – спрашиваю я, улыбаясь мужу, входящему в комнату. Он встает за моим креслом, и я ощущаю, как его рука мягко ложится на мое плечо. Я горделиво выпрямляюсь, не обращая внимания на боль в бедре. Я знаю, что мы хорошо смотримся вместе, и вижу, что Дакр заметил силу Арчибальда и мою решимость. – С радостью сообщаю вам, что ваш брат, король, прислал охранные грамоты для вашего мужа, – с улыбкой возвещает он. – Вы поедете в Лондон вместе и будете там жить как королева-регент и консорт. Ваш муж получит все причитающиеся ему почести и будет предшествовать всем, кроме королевы. Вы же, ваше величество, предшествуете вашей сестре, вдовствующей королеве Марии, и ее мужу. – Ты своими глазами увидишь то, что я пыталась тебе описать, – говорю я Арду. – И увидишь мой дом и меня дома. А я представлю тебя брату. Мы будем идти следом за ним и его женой на общие ужины, и все вокруг, все остальные будут равняться на нас. Ты будешь величайшим мужем в Англии после короля, а я – величайшей женщиной после Екатерины. Он обходит меня и становится рядом на одно колено. Когда его красивое лицо приближается ко мне, я не могу удержаться от того, чтобы не прикоснуться к его гладкой щеке. Боже, как он хорош. Я чувствую, как меня охватывает желание. Я столько дней была вынуждена пролежать без движения как бревно, а он просто сидел рядом, не решаясь коснуться меня, чтобы не причинить новой боли. Я так хочу снова стать его женой, его женщиной, его королевой, горделиво идущей рядом с ним. – Ваше величество, жена моя, я не могу ехать с вами, – просто говорит он. Мы с лордом Дакром обмениваемся недоумевающими взглядами. – Что? – Я не могу ехать в Лондон. – Но тебе придется это сделать, – объявляю я. – Если я поеду с вами как шотландский изгой, у моих сородичей отберут все их земли, а все мои замки будут разрушены. Все, что оставил мне отец, все, чем владеет мой дед, будет истреблено. У моего клана не станет лидера, а мои люди умрут с голода. Я оставлю позади все, что принадлежало мне по праву рождения, и все будут думать, что я бросил их ради того, чтобы спрятаться за вашей спиной в Лондоне, тогда как я должен был сражаться за свой родной кров. Они подумают, что я сбежал, спасая свою жизнь, и бросил их в беде. – Вы не можете оставаться здесь и бороться, – говорит Дакр. – Сам король стремится к заключению мира, и сейчас вы не должны бередить людей и поднимать бунт. – О, так его лордство теперь кроткий голубь? – парирует Арчибальд. – Вот уж никогда не думал, что услышу, как вы будете говорить, что шотландцу не стоит воевать против шотландца. И пока лорд Дакр пытался найтись с ответом, он снова обернулся ко мне: – Любовь моя, моя королева. Я не могу бросить тех, кто рискнул всем ради вас. Лорд Хьюм тоже может потерять свои земли. Олбани уже грозил его жене и матери заключением. Мы не можем бежать, оставив свои семьи. – Но я твоя жена! Я и есть твоя семья! – Если я сбегу, это будет бесчестием для меня. – Твой долг быть рядом со мной! – Мой долг – служить Шотландии, – твердо говорит он. – Ваш брат защитит вас и позаботится о ваших нуждах, пока вы в Англии. Но никто не защитит и не позаботится о моих людях, если я оставлю их. – Подумайте еще раз, – советует Дакр. – Не торопитесь с решением. Кто знает, может быть, вам придется еще долго прятаться в горах, а король добьется мирного соглашения с Францией, которое не коснется ваших интересов. Если вас не будет в Лондоне, про вас просто забудут. – Теперь он смотрел на меня. – Так мыслят умы великих, мне очень жаль вам об этом говорить. Если вашего мужа не будет на виду, про него просто не вспомнят. Это насмешка надо мной и над моим братом. Дакр в первую очередь слуга Генриха и только потом – мой. Я прекрасно знаю, что они забудут про Арчибальда, они и меня-то уже не помнят. Кто, как не, я знает, что, как только принцесса пересекает границу с Шотландией, она исчезает из людской памяти? Кто, как не я, знает, что они будут сражаться за тебя, только когда твои беды заденут их интересы? Я не Мария, которая может жить, как ей хочется, и при этом не терять заботу и внимание брата, своевольничать, но все равно быть принимаемой и любимой дома, где ее всегда встречают с празднованиями. Я не Екатерина, которая год за годом терпит неудачи в самом главном деле – обеспечении короля наследниками и все равно остается его любимой женой и королевой двора. Нет, я Маргарита, королева Шотландии, и они полностью забывают обо мне до тех пор, пока угрожающая мне опасность не касается их самих. – Он поедет со мной в Лондон! – жарко говорю я. – И они увидят нас вместе! И запомнят нас! Но Дакр оборачивается к Арчибальду и с легкой улыбкой ожидает его ответа. Я вспоминаю, что этот человек провел многие годы, натравливая одного шотландца на другого, одного англичанина на другого, шотландца на англичанина и наоборот. Теперь он занимается тем, что настраивает жену против мужа. Дакр – житель приграничных земель до кончиков ногтей. Он думает, что знает таких, как Арчибальд, видит их насквозь и может заставить плясать под свою дудку. Он всегда считал его продажным, легко убеждаемым и тем, кем можно легко пожертвовать. – Я не могу ехать, – говорит Ард. – Не важно, запомнят меня или забудут, но я не поеду. И мы уезжаем без него. Мне всего двадцать шесть, а я, кажется, провела большую половину жизни, уезжая от тех, кто мне дорог, и теряя тех, кто мог меня защитить. Мы оставили моего сына, Александра, в холодной шотландской земле. Оказывается, Олбани похоронил моего мальчика еще до того, как я узнала о его смерти. Мы оставили моего старшего сына, короля, мальчика всего четырех лет от роду, на попечении его учителей. Я молюсь о том, чтобы Дэвид Линдси оставался рядом с ним, потому что, кроме него, некому будет утешить моего малыша. Маргариту мы берем с собой, вместе с ее кормилицей, нянькой и прочими помощницами. Мы путешествуем налегке, но за нами все равно тянется длинная вереница с телегами с моим багажом и вещами Дакра, с вооруженной охраной и лордами, сопровождающими нас, с радостью воспользовавшимися возможностью попасть в Лондон после долгих лет, проведенных на границе. Мы берем с собой половину Нортумберленда, но оставляем моего мужа. На прощание он целовал мои руки, мои мокрые веки, мои губы и снова руки. Он клялся, что любит меня еще сильнее, чем в самом начале, когда он был всего лишь красавцем резчиком при столе ее величества королевы Шотландии, моим рыцарем и моим другом. Он старается объяснить мне, что не может бросить своих друзей и союзников, своих людей и простых фермеров, живущих на его землях, которые знать не знают ни о короле, ни о королеве-регенте, но бросят все и последуют за ним, как только он позовет их за собой. Он не может бросить свой замок, этот крепкий форт, стоящий над морем под крик чаек. Он обещает, что настанет день и мы снова будем вместе. И что снова будем счастливы. Когда-нибудь. – Я вернусь, – обещаю я. – Я вернусь к тебе, ты только дождись меня. Я заставлю Генриха заключить мир с Францией и шотландскими лордами, и тогда они позволят мне вернуться домой. Я снова буду королевой-регентом, а ты – моим консортом. – Возвращайтесь ко мне, а я удержу свои замки и свои земли. – Его ясный взгляд так же полон любви, как и в его бытность простым резчиком. – Возвращайтесь в Шотландию, и я буду приветствовать ваше возвращение, как возвращение королевы. Возвращайтесь скорее. По дороге на юг, весна 1516 Путешествие оказывается долгим, но я постепенно вижу, как ко мне возвращается власть. Чем дальше мы продвигаемся, медленными, болезненными переходами, тем длиннее становится наша процессия. Я въезжаю в Йорк и проезжаю по улицам города, который помнил, как я была там еще принцессой, много лет назад. Каждый день к нам присоединяются все новые последователи. Я назначаю все новых слуг и постепенно обрастаю приживалами и просителями. Дакр говорит, что не может прокормить столько народу в пути, но я пожимаю плечами и говорю – меня всегда любили в Англии. И ему надо было меня послушать, когда я говорила, что люди будут тянуться ко мне, они хотят быть рядом. Я получаю письма из Лондона: от Екатерины, говорящей, что ее девочка здорова и крепка, и Марии, которая родила мальчика. Мне трудно радоваться за нее. Ее сын не станет наследником величия его матери, моей сестры, не займет видное место в мире. Его родители нищи, поскольку должны выплачивать казне огромную сумму, штраф за свой брак. И титул, который наследует этот мальчик, всего лишь награда его отцу за веселый нрав и добрую компанию королю. У Брэндона нет ни таланта, ни родословной, ни богатства. Родители назвали малыша Генрихом, в попытке вернуть благосклонность короля. Думаю, крестным отцом они предложат стать Томасу Уолси, как в свое время сделала я. Они непременно будут стараться развернуть фортуну к себе лицом, поэтому я не могу радоваться рождению этого мальчика, который принесет нашей семье одни расходы. Но в то же время я рада, что Марии ничего не угрожает. Я всегда знала, что она будет плодовитой и крепкой, как и вся материнская ветвь нашей семьи. Плантагенеты в этом похожи на сорняк, название которого послужило им именем[10]. Я была уверена, она не окажется такой, как Екатерина, и очень рада тому, что она уже встала с постели и чувствует себя хорошо и сможет поприветствовать меня, когда я прибуду в Лондон. Мысль о том, что я скоро увижу ее и Екатерину, понемногу начинает захватывать и радовать меня все больше и больше. Подумать только, я провела тринадцать лет в изгнании и никогда не думала, что смогу вернуться домой. Не думала, что снова буду спать под английскими крышами и над моей головой будет развеваться знамя Тюдоров. Были времена, когда я и не хотела видеть кого-либо из них. Но даже сейчас, радуясь возвращению, я ни на мгновение не забываю, что причиной моих несчастий стало нарушение Генрихом мирного договора с Шотландией и то, что Екатерина приказала Говарду вести безжалостный бой и пленных не брать. Это все она, кровожадная и бессердечная, как ее мать, мечом прорубившая себе дорогу к трону Испании. И что бы она ни писала мне сейчас в теплых письмах, какие бы жаркие объятия при встрече ни дарила, я не забываю о том, что обнаженное тело моего мужа было отвезено моему брату как военный трофей. Женщину, способную на подобные дела и мысли, я никогда не смогу называть сестрой. А ведь я так и не знаю, где захоронено тело бедного Якова, как не знаю, где сейчас его залитая кровью куртка. Может быть, на дне какого-нибудь сундука? Между мной и Екатериной пролегла глубокая пропасть. Она была щедра и добра ко мне, с тех пор как я оказалась в этих унизительных обстоятельствах, и ее нечистая совесть оказалась мне полезной, но именно эта женщина была причиной моего падения, и этого я ей не забуду и не прощу. В день отъезда из Йорка в дверь моей комнаты раздается осторожный стук, затем она распахивается без моего разрешения. Я поднимаю глаза, чтобы увидеть, кто смеет входить в личные покои вдовствующей королевы без объявления, и вижу перед собой сжимающего шляпу в руках, улыбающегося и умопомрачительно красивого мужчину, моего мужа, Арчибальда. Я вскакиваю на ноги, теперь я могу стоять, не боясь боли, и протягиваю к нему руки. В то же мгновение он оказывается на коленях у моих ног. – Идите, – шепчу я фрейлинам, и они выпархивают из комнаты, закрывая за собой дверь. Тогда Арчибальд поднимается и заключает меня в жаркие объятия. Он целует мои глаза, губы, шею, я ощущаю жар его рук даже сквозь тугой корсет. Он склоняется и целует мою грудь, и я чувствую, как он раздевает меня. – Идем, – только и могу я сказать, поворачиваюсь и веду его за собой в спальню. Я позволяю ему раздеть себя, словно я – простая крестьянка на сеновале. Он задирает юбки и входит в меня с той же страстью, которой мы пылали друг к другу в самом начале нашего романа, когда мы поженились и мечтали вместе править Шотландией. Это было блаженством. Мы лежим рядом, в ворохе одежды и постельного белья. Солнце светит над нашими головами, и издалека доносится звон колоколов, призывающий прихожан на вечернюю молитву. – Любовь моя, – сонно бормочу я. – Моя королева, – отвечает он. Я беру в ладони его улыбающееся загорелое лицо и целую его в губы. – Ты пришел ко мне, – говорю я. – А я думала, что потеряла тебя навеки. – Я не мог вас так отпустить. Вот так, без того, чтобы вы знали наверняка, что моя любовь пребудет с вами навеки, как и я. И эта любовь не иссякла. – Я так рада, – тихо говорю я. Положив голову ему на плечо, я чувствую сквозь ткань его рубашки ровное биение его сердца. – С вами хорошо обращаются? – воркует он. – Я вижу на вас прекрасное платье, и вы окружены фрейлинами и слугами. – Обо мне заботятся, как должно заботиться об урожденной принцессе рода Тюдоров и королеве Шотландии. И Дакр – мой самый преданный слуга. – Как и должно быть, – с раздражением говорит Ард. – А он передал вам деньги от вашего брата? – Да, я снова богата. И все заверяют меня в том, что я непременно получу все свои драгоценности и имущество от Олбани. Не беспокойся за меня, милый, у меня всего в достатке. – Слава богу. А когда вы собираетесь вернуться в Шотландию? – Никто не знает. Сначала придется решить все вопросы с Олбани. Но Генрих говорит, что ни с кем не будет вести переговоров, пока не выслушает меня. И мы с Дакром составили целую книгу моих претензий к Олбани. Ему придется за все ответить, как и тем лордам, что поддерживали его. Мы с тобой будем отмщены. Раздается стук в дверь, и слышится голос: – Ваше величество, вы будете ужинать в зале? С ленивой улыбкой я поворачиваюсь к Арду: – Теперь все будут знать, что мы были в постели. – Мы же муж и жена, – отвечает он. – Пусть они об этом узнают. Я даже могу сказать им, что буду спать в вашей постели сегодня ночью, если они пожелают знать. – И каждую ночь всю дорогу до Лондона, – смеюсь я. По его лицу пробегает тень. – Не говорите об этом, любовь моя. – Почему? – Теперь я снова встревожена. Позвав фрейлин, я велю им вскорости зайти и помочь мне одеться. – Я не могу поехать с вами в Лондон. В Шотландии для меня ничего не изменилось, хотя вы теперь снова богаты и хорошо охраняемы. Только вот я все еще изгой и все еще скрываюсь в горах, спасая свою жизнь. – Но ты можешь остаться со мной сейчас, и тогда ты тоже будешь богат и хорошо охраняем. – Не могу, – почти нежно говорит он. – Я все еще нужен моим людям. Я должен вести их и защищать от ваших врагов. – Так ты пришел попрощаться? – Не смог удержаться, – шепчет он. – Простите меня. Мне не стоило этого делать? – Нет, нет. Я рада даже короткой встрече, это лучше, чем ничего. Но Ард, ты уверен, что не можешь ехать со мной? – Мой замок, земли и мои слуги, все это подвергнется опасности, если я не вернусь. Вы простите меня? – Да, о да! Я прощу тебе все, что угодно. Мне только невыносима мысль о том, что ты меня покидаешь. Он встает с кровати и натягивает старые, потертые до мягкости и изношенные долгими месяцами в седле кожаные штаны для верховой езды. – Но ты же не сейчас уедешь? – Я бы хотел остаться на ужин, если вы позволите. За последние несколько недель мне не часто удавалось хорошо поужинать. А еще я бы хотел спать сегодня в вашей постели. У меня не было мягких подушек и нежных объятий. А потом, на рассвете, я уеду. Это мой долг. – На рассвете? – спрашиваю я и чувствую, как дрожат мои губы. Я люблю в нем эту его гордость и достоинство. На рассвете я встаю вместе с ним и наблюдаю, как он снова натягивает потертые кожаные штаны. – Вот, возьми хотя бы эти рубашки, – говорю я и даю ему дюжину льняных рубашек с красивой вышивкой и отделкой кружевами. – Откуда они у вас? – спрашивает он, набрасывая одну из них на стройную спину. – Велела лорду Дакру их принести, – приходится мне признать. – Ему совершенно не хотелось делиться, но он закажет себе еще, а у тебя должно быть все самое лучшее. Он коротко смеется и обувает высокие сапоги. – У тебя есть провизия? Где ты ночуешь? – Я останавливаюсь у таких же изгоев, как и я сам, в их замках и фортах вдоль границы. Иногда приходится ночевать по-простому. Под открытым небом, но чаще всего я нахожу знакомых или друзей, поддерживающих вас и готовых пойти на риск принять меня под своей крышей. А иногда я подбираюсь к Танталлону, где все готовы рискнуть своими жизнями, чтобы дать мне кров на ночь. Я знаю, что Джанет Стюарт с радостью распахнет свои двери для него, но о ней я говорить не буду. – Тебе нужны деньги? – Деньги бы не помешали. – Он криво усмехается. – Мне надо покупать оружие, одежду и провиант для тех, кто скитается со мной, и мне бы хотелось хоть как-то платить людям за гостеприимство, особенно если они бедны. Я подхожу к своему сундучку. – Вот, забирай все. Дакр передал мне это от моего брата, чтобы я давала милостыню по дороге в Лондон. Он может дать еще. Бери. Арчибальд взвешивает кошель на руке. – Это золото? – Да. И вот еще, возьми вот это. – Я достаю длинную золотую цепь с массивными звеньями. – Можешь разъединить ее и продавать по мере необходимости. Бери, носи на шее и никому не показывай. – Но это же стоит целое состояние! – Для меня ты стоишь любых состояний, – уверяю я. – Бери. И вот это. – Я нащупываю на дне ящика пригоршню тяжелых золотых монет. – Но этого слишком много. – Арчибальд возражает, но позволяет мне вложить золото в его руку. – Жена моя, вы слишком добры ко мне. – Я бы сделала для тебя гораздо больше, если бы могла. Когда я вернусь в Шотландию, ты получишь половину королевства в собственное распоряжение. Ард, будь осторожен. И будь верен мне. Он преклоняет колено и склоняет голову, чтобы получить мое благословение, затем встает и заключает меня в объятия. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю его запах, обожая его всем своим существом. Я готова отдать ему кольца со своих пальцев, каменья из своих волос, я готова пообещать ему весь мир. – Вернись ко мне, – шепчу я. – Конечно, – отвечает он. Поместье Комптон Уайнайтс, Уорвикшир, май 1516 Я ожидаю встречи с братом в доме его доброго друга и слуги сэра Уильяма Комптона. На мне мое лучшее платье из пурпурного бархата с золотой парчой. Генрих собирается встретить меня здесь, чтобы сопроводить в Лондон. Мы собираемся превратить мой приезд в великое представление. Мы, Тюдоры, знаем, как важны эти представления для народа, да и мой авторитет в глазах шотландцев значительно поднимется, когда они узнают, что сам король Англии сопровождал меня во время моего возвращения домой. Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как я последний раз видела его, хвастливого, тщеславного маленького мальчишку. За это время мы оба потеряли нашего отца и бабушку, он стал королем, я стала королевой, и мы оба неоднократно теряли детей. Все вокруг говорят, что он превратился в удивительно привлекательного молодого мужчину, и, стоя возле окна прекрасных приемных покоев в Комптон Уайнайтс, я ощущаю смесь восторга и волнения. Вот за дверями раздается бряцание оружия охранников и звук множества шагов. Наконец двери распахиваются и входит Генрих. Как он изменился! Я уезжала от мальчика, а вернулась к мужчине. Он очень высок, даже выше Арчибальда, на голову выше меня, и первое, что бросается мне в глаза, вызывая у меня волну отвращения, – тщательно подстриженная и причесанная густая рыжая борода. Из-за нее он выглядит уже взрослым, зрелым мужчиной, разительно отличающимся от оставшегося у меня в памяти образа легконогого и светлокожего младшего брата. – Гарри? – неуверенно произношу я. Потом сразу вспоминаю, что передо мной стоит король Англии, и опускаюсь в поклоне. – Ваше величество. – Маргарита, – тепло приветствует он. – Сестра моя. – Он помогает мне подняться и целует в обе щеки. Он оказывается обладателем пронзительных голубых глаз, правильных черт лица, выдающих сильную волю. Он улыбается и демонстрирует белые ровные зубы. Генрих действительно хорош. Не удивительно, что все дворы христианского мира называли его самым красивым принцем Европы. На короткое мгновение мне приходит в голову мысль о том, что Екатерине дьявольски повезло, что она успела привязать его к себе еще в ранней юности, пока он не знал себе истинную цену. Сейчас за моего брата с радостью выйдет любая женщина, и становится понятно, почему Екатерине приходится так ревностно следить за своими фрейлинами. – Я бы узнал тебя где угодно, – говорит он. Я вспыхиваю от удовольствия. Я знаю, что хорошо выгляжу. Теперь, когда ушла боль из ног, я могу спокойно стоять и ходить без хромоты. Я сбросила вес, который набрала до рождения Маргариты, и, благодаря Екатерине, сейчас хорошо одета. – Где угодно! Ты так же красива, как наша мать. Я шутливо кланяюсь ему. – Рада, что вы находите меня красивой. Он предлагает мне свой локоть, и я беру его под руку, чтобы немного отойти вглубь комнаты и поговорить без лишних ушей. – Нахожу, дорогая. Я горд тем, что у меня такие красивые сестры. Ну конечно, он уже заговорил о Марии. Едва успел меня поприветствовать, и уже вспомнил о ней. – Как поживает маленькая тезка нашей сестры? – спрашиваю я. – Как чувствует себя ваша дочь? Здорова ли? – О да. – Он озаряет меня улыбкой. – Конечно же, мы хотели, чтобы первенцем был мальчик, но наша дочь, без всякого сомнения, вскоре обретет маленького брата. А ты, как старшая сестра короля, можешь многому ее научить. Мне нечему ее учить. Я была младше Артура, нашего брата, которого воспитывали как короля. Но я улыбаюсь и спрашиваю: – Как поживает ее величество? Она тоже здорова? – Она уже вернулась ко двору, и ты будешь сидеть рядом с ней на огромном турнире, который мы проведем в этом месяце. Это будет самое большое празднество из всех, что мы устраивали. Мы посвящаем его твоему возвращению, рождению нашей дочери и сына Марии. Снова Мария. – Я должна показать вам Маргариту, вашу племянницу. – Я киваю няньке, которая с низким поклоном подносит девочку ближе к королю. Малышка с пухлыми щечками, темными волосами и карими глазами расцветает лучезарной улыбкой и машет Генриху ручками, словно понимая, что от его милости будет зависеть ее судьба. – Мила, как ее мать, – с удовольствием говорит Генрих, касаясь пальцем пухлого кулачка. – И так же покладиста, я уверен. – Она хорошая девочка, – говорю я. – Особенно учитывая все тяготы, которые выпали на ее долю. – Святые угодники, сколько же вам пришлось вынести! Я мягко касаюсь головой его плеча. – Да, на мою долю выпали страдания, – соглашаюсь я. – Но я верю, что вы все исправите. – Клянусь, я так и сделаю, – он торжественно обещает. – Ты вернешься в Шотландию как королева-регент, и никто не посмеет больше так обращаться с тобой. Подумать только! – Кажется, он раздулся от этих возмут