Annotation Жаркое лето 1976 года. Тихая улица маленького английского городка, где все друг друга знают. Внезапно размеренную жизнь нарушает шокирующее событие – одна из жительниц, миссис Кризи, пропадает… Полиция оказывается бессильна, и две десятилетние подружки, Грейс и Тилли, решают, что только они могут найти исчезнувшую, ведь у них есть отличный план. Они слышали слова местного священника, что если среди нас есть Бог, то никто не будет потерян, а значит, надо всего лишь пройтись по всем домам и выяснить, в каком именно живет Бог. И тогда миссис Кризи точно вернется. Так начинается их путешествие в мир взрослых… Оказывается, что не все так просто на этой залитой солнцем улице. За высокими заборами, закрытыми дверями и задернутыми шторами хранятся свои секреты. И где-то там, среди этих пересекающихся историй местных жителей, скрывается общая тайна, которую все они хотят забыть… * * * Джоанна Кэннон Среди овец и козлищ Посвящается Артуру и Дженис Дом номер четыре, Авеню 21 июня 1976 года Миссис Кризи исчезла в понедельник. Я точно помню, что это был понедельник, поскольку именно в тот день приезжали мусорщики и по всей улице распространилась вонь пищевых отходов. – Чего это он там затеял? – Отец отодвинул шторку на кухонном окне и кивком указал на мистера Кризи, бродившего по тротуару в рубашке с короткими рукавами. Тот что-то высматривал, но каждые несколько минут останавливался, тщательно изучал свой «Хиллман-хантер»[1] и крутил головой, словно принюхивался к чему-то и прислушивался. – Не иначе жену потерял, – заметила я и, воспользовавшись тем, что все отвлеклись, схватила еще один ломтик тоста. – Хотя есть подозрение, что она смылась от него окончательно. – Грейс Элизабет! – укоризненно воскликнула мама. И так резко отвернулась от плиты, что хлопья овсянки разлетелись по полу. – Я всего-то и делаю, что повторяю слова мистера Форбса, – сказала я. – Маргарет Кризи не вернулась домой вчера вечером. Мне кажется, она окончательно отвалила. И мы продолжили наблюдать за мистером Кризи. А он заглядывал в садики к соседям, словно миссис Кризи могла разбить палаточный лагерь где-нибудь в цветнике на чужой территории. В конце концов отец потерял всякий интерес к этому занятию и, уткнувшись в газету, пробурчал: – А ты слушаешь все, что болтают соседи? – Мистер Форбс был в саду и говорил со своей женой. А у меня окно было открыто. Так что я случайно услышала, а не подслушала. – Говорила я все это отцу, но обращалась к Гарольду Уилсону[2] и его трубке, которые взирали на меня с первой полосы газеты. – Он не найдет женщину, расхаживая туда-сюда по улице, – заметил отец. – Хотя я на его месте попробовал бы заглянуть в дом номер двенадцать. Я заметила, что мама с трудом сдерживает улыбку. Видно, родители полагали, что смысл этой реплики мне не ясен. Что ж, пусть и дальше так считают, мне же лучше. Мама говорила, что я вступила в трудный возраст. Лично я никаких таких особенных трудностей не испытывала, а потому решила, что трудности возникли у них. – Может, ее похитили, – заметила я. – Может, мне вообще небезопасно идти сегодня в школу. – Абсолютно безопасно, – сказала мама. – Ничего страшного с тобой не случится. Я этого не допущу. – Но разве может человек просто так исчезнуть? – Я продолжала наблюдать за мистером Кризи, расхаживающим туда-обратно по улице. Бродил он сгорбившись, опустив плечи и уставившись на носки своих ботинок. – Иногда людям требуется собственное пространство. – Теперь мама обращалась к плите. – Вот они и сбиваются с пути. – Маргарет Кризи точно сбилась. – Отец перешел к спортивному разделу и зашуршал страницами, расправляя их. – Она задавала слишком много вопросов. Приставала, разглагольствовала на разные темы. Спасу от нее не было. – Просто ей были интересны люди, Дерек. Женщина может чувствовать себя одинокой, даже если она замужем. К тому же у них не было детей. Тут мама взглянула на меня, точно прикидывая, имеет ли это хоть какое-то значение, а затем вывалила овсянку в большую миску с пурпурными сердечками на ободке. – Почему вы говорите о миссис Кризи в прошедшем времени? – спросила я. – Разве она умерла? – Нет, конечно же, нет. – Мама поставила миску на пол. – Ремингтон! – окликнула она. – Мамочка приготовила тебе завтрак. Ремингтон, шлепая лапами, вошел в кухню. Некогда он был лабрадором, но так разжирел, что теперь трудно было сказать, какой породы этот пес. – Ничего, скоро объявится, – заметил отец. То же самое он говорил и о соседском коте по имени Виски. Кот исчез несколько лет назад, и никто никогда его больше не видел. Тилли поджидала меня у ворот. На ней был свитер, растянувшийся от ручных стирок, теперь он доходил ей до колен. Тилли сняла резинки с волос, но они торчали так, словно резинки еще были на ней. – Женщину из дома восемь убили, – сообщила я. В полном молчании мы шагали по улице. Двигались бок о бок, хотя Тилли приходилось чаще переставлять ноги, чтобы не отстать. – А кто живет в доме восемь? – спросила она, когда мы остановились на красный свет. – Миссис Кризи. Я произнесла это шепотом – на тот случай, если мистер Кризи вдруг расширил круг поисков. – Мне нравилась миссис Кризи. Она учила меня вязать. Нам ведь она нравилась, правда, Грейс? – О, да, – ответила я. – Очень даже нравилась. Мы перешли дорогу напротив магазина «Вулворт». Еще не было девяти, но пыльные тротуары уже раскалились от жары, и я чувствовала, как ткань одежды липнет к спине. Люди в автомобилях опустили стекла, обрывки мелодий разлетались по улице. Когда Тилли остановилась перевесить рюкзак на другое плечо, я взглянула на витрину магазина. Она была забита сковородками и кастрюлями из нержавеющей стали. – А кто ее убил? – Вот уже в сотый раз Тилли задавала мне вопрос именно у этой витрины. – Никто не знает. – Ну, а что же полиция? Я видела среди сковородок и кастрюль отражение лица Тилли. – Думаю, копы присоединятся к расследованию позже, – ответила я. – Ведь у полиции полно других дел. Мы поднимались по булыжной мостовой в сандалиях, оскальзываясь на камнях. Звук при этом был такой, точно проходила целая армия. Зимой, когда дорожку покрывал лед, мы цеплялись за перила и друг за друга, но сегодня аллея простиралась перед нами точно русло реки, забитое хрустящими пакетами, высушенными водорослями и мельчайшей пылью, от которой ноги тотчас становились грязными. – Зачем ты свитер надела? – спросила я. Тилли всегда носила свитер. Даже в самую жуткую жарищу она натягивала рукава до кончиков пальцев, делая из них подобие перчаток. Лицо у нее было белее лепестков магнолии, как стены у нас в гостиной, и от пота на лбу каштановые волосы завивались мелкими кудряшками. – Мама говорит, в свитере лучше, чтоб не подцепить какой заразы. – Когда твоя мама перестанет тревожиться по пустякам? – Это почему-то всегда меня сердило, сама не знаю почему. И на этот раз рассердило еще больше, даже сандалии громче застучали по булыжнику. – Сомневаюсь, что когда-нибудь перестанет, – ответила Тилли. – Думаю, потому, что у нее только один повод – это я. И она тревожится вдвое больше, чтобы как-то смириться со всем остальным. – Это никуда не годится, – заметила я. Остановилась и стащила рюкзак с ее плеча. – Можешь снять свой свитер. Ничего страшного. Она уставилась на меня. Прочесть мысли Тилли всегда было трудно. Глаза скрыты за толстыми стеклами очков в темной оправе, а выражение лица не выдает ровным счетом ничего. – Ладно, – пробормотала она и сняла очки. Потом стащила через голову свитер, и, когда вынырнула из шерстяной ткани, лицо ее было покрыто красными пятнами. Она протянула мне свитер, я сложила его самым аккуратным образом, как делает моя мама, и перекинула через руку. – Видишь, – сказала я, – ничего страшного не произошло. И ничего с тобой не случится. Я этого не допущу. От свитера пахло микстурой от кашля и каким-то незнакомым мылом. Я дотащила его до школы, где мы влились в толпу других ребят. Я знала Тилли Альберт ровно пятую часть своей жизни. Привезли ее два лета назад, в кузове белого фургона, откуда и выгрузили вместе с сервантом и тремя большими креслами. Я наблюдала за этой сценой из окна кухни миссис Мортон, поедая булочку с сыром и прислушиваясь к прогнозу погоды для Норфолк-Бродс. Нет, мы не жили в Норфолк-Бродс, но миссис Мортон побывала там в отпуске, и ей до сих пор хотелось оставаться в курсе событий. Миссис Мортон сидела рядом со мной. «Посидишь с Грейс, пока я немного прилягу?» Так говорила моя мама, хотя миссис Мортон практически никогда не сидела – то вытирала пыль, то что-то пекла и не забывала при этом поглядывать в окна. В 1974 году мама то и дело норовила «прилечь», ну, и я довольно много времени проводила с миссис Мортон. Я уставилась на белый фургон. – Кто же это такие, интересно? – спросила я с набитым ртом. Миссис Мортон дернула кружевную занавеску, свисавшую до середины окна с проволоки. Она раздвинулась в середине с явной неохотой – уж слишком часто ее отодвигали. – Новые соседи прибыли, – ответила она. – А кто они? – Откуда мне знать. – Она еще шире раздвинула занавески. – Но мужчины я не вижу. А ты? Я присмотрелась. Там были двое мужчин, но одеты оба были в рабочие комбинезоны и занимались делом. Девочка, которая появилась из кузова, продолжала стоять на тротуаре. Маленькая, кругленькая и очень бледная, она была похожа издали на большой белый камешек и одета в дождевик, застегнутый до самого подбородка, хотя никакого дождя не было вот уже недели три. Она морщилась, точно вот-вот собиралась заплакать. А затем вдруг ее повело вперед и вырвало прямо на туфли. – Гадость какая, – пробормотала я и взяла еще одну булочку с сыром. В четыре часа Тилли сидела рядом со мной за кухонным столом. Я притащила ее в дом, потому что она сидела на ограде напротив своего дома и была там явно не к месту. Миссис Мортон заварила чай с лопухами и одуванчиками, достала новый пакетик шоколадных печений «Пингвинс». Тогда я не знала, что Тилли не любит есть на глазах у других людей. Она так и сидела со своим шоколадным печеньем, крепко сжимая его в руке, пока подтаявший шоколад не начал просачиваться сквозь пальцы. Миссис Мортон поплевала на салфетку и вытерла руки Тилли, хотя буквально в трех футах находился водопроводный кран. Тилли закусила нижнюю губу и отвернулась к окну. – Ты кого там высматриваешь? – спросила я. – Маму. – Тилли подняла глаза на миссис Мортон, которая снова принялась плевать на салфетку. – Хочу убедиться, что она не подсматривает. – А папу не высматриваешь? – спросила миссис Мортон, явно страдающая любопытством. – Просто не знаю, где его высматривать, – ответила Тилли и украдкой вытерла руки о юбку. – Вроде бы он живет в Бристоле. – В Бристоле? – Миссис Мортон засунула салфетку в рукав кардигана. – А у меня в Бристоле живет кузина! – Вообще-то, может, и в Борнмуте, – добавила Тилли. – Вон оно как. – Миссис Мортон озабоченно нахмурилась. – А вот там у меня вроде бы никого нет. – Нет, – эхом повторила Тилли. – И у меня тоже нет. Летние каникулы мы с Тилли проводили за кухонным столом в доме у миссис Мортон. Через некоторое время Тилли настолько освоилась, что начала есть вместе с нами. Не спеша заталкивала в рот картофельное пюре, потом мы с ней воровали горох в саду и поедали его, выдавливая из стручков, устроившись в гостиной на ковре, застеленном газетами. – Может, хотите «Пингвинс» или батончик? – Миссис Мортон вечно пыталась впихнуть в нас шоколад. В кладовой у нее стояла жестяная банка, полная сладостей, а своих детей не было. Кладовая напоминала извилистую пещеру, полки ломились от тяжести банок со сладким заварным кремом домашнего приготовления и коробок со сливочными и шоколадными помадками; и в самых диких своих фантазиях я воображала, что меня заперли в этой пещере на ночь и силой закармливают до смерти восхитительными вкусностями. – Нет, спасибо, – еле раскрывая рот, пролепетала Тилли, точно боялась, что стоит зазеваться – и миссис Мортон непременно впихнет ей что-нибудь сладкое. – Мама говорит, мне шоколада нельзя. – Но ведь должен же этот ребенок что-то есть, – проворчала миссис Мортон чуть позже, когда Тилли скрылась за входной дверью. – Толстушка, не девочка, а маленькая бочка. Во вторник миссис Кризи по-прежнему отсутствовала и в среду тоже не появилась, хотя в тот день должна была продавать лотерейные билеты в пользу «Британского легиона». К четвергу ее имя вырвалось за пределы садовых оград и упоминалось уже в очередях к магазинным прилавкам. «Ну а что там слышно о Маргарет Кризи?» – спрашивал кто-то. И эта вроде бы невинная фраза выстреливала, точно стартовый пистолет. Мой папа проводил большую часть дня на работе. Офис располагался на другом конце города, и, вернувшись домой вечером, отец разговаривал с нами. И каждый вечер мама спрашивала его, нет ли каких известий о миссис Кризи. И каждый вечер в ответ на это он тяжело вздыхал, качал головой, а затем садился в кресло под торшером в компании с бокалом светлого эля и Кеннетом Кенделом[3]. В субботу утром мы с Тилли сидели на кирпичной стене у нашего дома, болтали ногами, точно маятники, и не сводили глаз с дома супругов Кризи. Передняя дверь там была распахнута настежь, все окна открыты – словно для того, чтоб миссис Кризи было легче вернуться, найти дорогу назад. Мистер Кризи был в гараже, доставал по одной картонные коробки, высившиеся там башнями, и копался в каждой. – Думаешь, это он ее убил? – спросила Тилли. – Думаю, да, – ответила я. А затем выдержала многозначительную паузу, прежде чем выдать последнюю оглушительную новость: – Она исчезла даже без обуви! Тилли вытаращила глаза, как рыба пикша. – Откуда ты знаешь? – Женщина с почтамта сказала моей маме. – Но твоей маме никогда не нравилась эта тетка с почтамта. – А теперь нравится, – заявила я. Мистер Кризи принялся за очередную коробку. Движения его становились все более хаотичными и нетерпеливыми, он вываливал содержимое и что-то бормотал. – Не больно-то он похож на убийцу, – заметила Тилли. – А как именно выглядят убийцы? – Ну, обычно они носят усы, – сообщила Тилли, – и гораздо толще мистера Кризи. Запах раскаленного асфальта бил в ноздри. Я подтянула ноги и прижала к теплым кирпичам. Некуда было скрыться от жары. Она настойчиво врывалась каждый день, с самого утра, стоило только проснуться, и зависала в воздухе, как незаконченная фраза в споре. Она выдавливала людей с тротуаров и внутренних двориков; и вот, будучи больше не в силах вынести соседство раскаленного камня и бетона, от которых, казалось, тело начинало таять и плавиться, мы спрыгнули со стены, спасая свои жизни. Трапезы, разговоры и дискуссии обрывались на середине, довести их до конца можно было только на улице. Даже сама наша улица изменилась. На лужайках с пожелтевшей травой открылись огромные проплешины, земля на тропинках выглядела какой-то слишком мягкой. Предметы, бывшие прежде твердыми, стали теперь слишком шаткими и податливыми. Не осталось ничего прочного, надежного. Словно скрепы, до сих пор связывавшие предметы, разрушились под действием этой температуры – так говорил отец, – но на самом деле все выглядело еще более зловеще. Возникало ощущение, будто вся наша улица куда-то сдвигается и растягивается, словно пытается удрать от самой себя. У лица Тилли летал толстый слепень, выписывая восьмерки. – Моя мама говорит, что миссис Кризи сбежала из-за жары. – Тилли отмахнулась от назойливого насекомого ладошкой. – Моя мама говорит, жара порой заставляет людей совершать самые странные поступки. Я продолжала наблюдать за мистером Кризи. Все коробки он перебрал и теперь сидел на корточках в гараже, сидел неподвижно и молча в окружении мусора из прошлой жизни. – Наверное, она права, – кивнула я. – Мама говорит, что очень нужен дождь. – И тут тоже, думаю, она права. Я посмотрела на небо, которое, как океан, раскинулось над нашими головами. Дождя, похоже, не будет еще дней пятьдесят шесть. Церковь Святого Антония 27 июня 1976 года В воскресенье мы пошли в церковь и просили Боженьку найти миссис Кризи. Мои родители не пошли, решили немного прилечь. Но мы с миссис Мортон уселись в первом ряду, чтоб Бог лучше нас слышал. – Думаете, это поможет? – шепотом спросила я ее, опускаясь на колени на скользкую подушку. – Ну, во всяком случае, не повредит, – ответила та. Большую часть того, что говорил викарий, я не понимала, но он время от времени улыбался мне, и я изо всех сил старалась держаться так, будто совсем не грешу, а проповедь меня очень заинтересовала. В церкви пахло воском и старой бумагой, к тому же здесь мы нашли убежище от палящих лучей солнца. Деревянные балки изгибались под сводами дугой, прохладная и сухая каменная кладка впитывала в себя жару и пот. И я, одетая в ситцевое платьице, даже озябла. Мы сначала расположились на скамьях поодаль друг от друга, чтобы казалось, что народу больше, чем на самом деле, но очень скоро я придвинулась поближе к миссис Мортон и ее теплому кардигану. Она протянула мне руку, я так и вцепилась в нее, хотя была уже вполне взрослой девочкой. Слова викария эхом отдавались от камня, и это было похоже на раскаты отдаленного грома. – «И буду я найден вами, говорит Господь, и возвращу вас из плена». Я следила за тем, как бусинка пота пробивает себе дорожку, ползет по виску миссис Мортон. В церкви запросто можно задремать, если устроиться поудобнее. – «Я буду преследовать и гнать их мечом, голодом и чумой. Ибо они не прислушались к словам моим». А вот эта фраза особенно привлекла мое внимание. – «Тем, кто любит меня, я воздам; буду защищать тех, кто знает мое имя, и когда они воззовут ко мне, тотчас откликнусь». Я смотрела на массивный золотой крест на алтаре. В нем отражались все мы: набожные и безбожники, грешники и праведники. У каждого из нас были свои причины зайти в эту церковь, сидеть и замирать в ожидании. Как это Бог умудрится ответить всем нам? – Агнец Божий, – сказал викарий, – который взял на себя все грехи мира, помилуй нас. Я так и не поняла толком: просим ли мы Бога найти миссис Кризи, или же просим Его простить ее за то, что бесследно исчезла. Мы вышли во двор, залитый маслянистым блеском солнца. Оно окутывало жаром могилы, отбеливало камни и надгробные плиты, отчего имена усопших выделялись особенно четко. Я наблюдала за тем, как яркие лучи подползали по стене храма к витражу, фрагменты которого тут же вспыхнули и начали отбрасывать алые и пурпурные искры вверх, к безоблачному небу. Миссис Мортон обменялась рукопожатиями с важными прихожанками в шляпах. Я же принялась расхаживать по церковному двору, стараясь ступать аккуратно, чтобы случайно не потревожить чью-нибудь могилу. Мне нравилось ощущение твердой почвы под ногами. Она была безопасная и надежная, точно все кости, зарытые здесь, заставили всю накопленную ими крепость и мудрость прорасти сквозь землю. Я проходила мимо всех этих Эрнестов, Мод и Мейбл, некогда чьих-то любимых, а ныне о них помнили лишь колокольчики, растущие у плит; и вот узенькая тропинка, аккуратно засыпанная гравием, привела меня на задний двор. Могилы здесь были очень-очень старые, камни покрыты лишайником почти до полной неузнаваемости, имена давным-давно всеми забытых людей смотрели на меня с надгробных плит, которые скособочились и склонялись к земле, точно пьяные. Я уселась на клочок свежескошенной травы, за надгробным камнем, сплошь покрытым какими-то зелеными и синими завитками. Я знала, что дамы в шляпах склонны вести долгие беседы, а потому решила сплести венок из маргариток. И дошла до пятой маргаритки, когда задняя дверь в церковь отворилась и вышел викарий. Порыв ветра подхватил полы его облачения, ткань заполоскалась на ветру, как белье, развешенное на веревке для просушки. Я смотрела, как он прошел через двор, выбросил пустой пакетик от чипсов в мусорку, затем вернулся к двери, снял одну туфлю и начал выбивать ее о косяк, желая избавиться от попавших внутрь клочков сена. Уж не знаю, разрешалось нечто подобное тут у них или нет. – Почему исчезают люди? – спросила я его из-за надгробного камня. Выбивать туфлю он не перестал, просто помедлил и обернулся через плечо. Я поняла: он меня не видит. И встала во весь рост. – Почему исчезают люди? – повторила я вопрос. Викарий надел туфлю и подошел ко мне. Он был выше, чем казался в церкви, и смотрел на меня очень серьезно. На лбу прорезались глубокие толстые морщины, словно этот человек провел всю жизнь, пытаясь разгадать какую-то важную загадку. Он не смотрел на меня, взгляд был устремлен на могилы. – По многим причинам, – выдавил он наконец. Дурацкий ответ. Я бы и сама могла сказать то же самое, и для этого не пришлось бы просить помощи у Бога. – Ну, например? – Они сбиваются с пути истинного. С предназначенного свыше курса. – Он смотрел на меня, я смотрела на него, задрав голову и щурясь от солнца. – Вот и пропадают. Я снова подумала обо всех этих Эрнестах, и Мод, и Мейбл. – Или же умирают, – вставила я. Он нахмурился и повторил мои слова: – Или же умирают. От викария пахло в точности так же, как и в церкви. Вера запуталась в складках его одежды, ноздри мои наполнились запахом старинных гобеленов и свечей. – А как сделать так, чтоб люди перестали исчезать? – спросила я. – Надо помочь им найти Бога. – Он переступил с ноги на ногу, под подошвами захрустел гравий. – Если в общине существует Бог, никто не пропадет и не потеряется. Я подумала о нашем городке. О чумазых ребятишках, выскакивающих из домов на улицу, о пьяных спорах и драках, отзвуки которых доносились из окон. Просто представить было невозможно, что Бог проводил здесь много времени. – А как найти Бога? – спросила я. – Где он? – Он везде. Везде и повсюду. – Викарий широко развел руки, словно наглядно подтверждая тем самым ответ. – Просто надо искать Его. – Ну а если мы найдем Бога, то все будет в порядке? – спросила я. – Разумеется. – Даже с миссис Кризи? – Естественно. С крыши церкви сорвалась ворона, развернула крылья и пронеслась по воздуху со зловещим карканьем. – Уж не знаю, как это получается у Бога, – пробормотала я. – Как это он помогает нам не исчезнуть? – Ты ведь знаешь, что Господь – наш пастырь, Грейс. А мы всего лишь овцы. Всего лишь Его овечки. И если собьемся с пути, Господь отыщет нас и вернет домой. Обдумывая все это, я разглядывала свои ноги. Сухие травинки застряли в носках и больно кололись, оставляя на коже красные следы. – Почему люди обязательно должны умирать? – спросила я, но когда обернулась, увидела, что викарий уже стоит у дверей в церковь. – Может, придешь на чаепитие в зальной церкви? – окликнул он меня. Мне не слишком хотелось туда идти. Я предпочла бы вернуться к Тилли. Ее мама не ходила в церковь, опасаясь, что там викарий промывает всем нам мозги. Но я должна была согласиться, потому как в противном случае подвела бы Иисуса, так мне, во всяком случае, казалось. – Ладно, – сказала я и отряхнула травинки, прилипшие к коленям. Я шла следом за миссис Мортон по дорожке, проложенной между церковью и залом. Края дорожки густо заросли гусиной травкой, лютиками, среди них высились стебли наперстянки, ронявшей целые облака пыльцы из толстых пурпурных колокольцев. Ветер стих, оставил нас на растерзание сухой палящей жары, которая врезалась в кожу плеч и рук, из-за которой было трудно вымолвить даже одно слово. Мы шли гуськом – молчаливые пилигримы, влекомые к святилищу чая и печенья, все одетые в воскресные платья и украшенные блестящими капельками пота. Вот мы дошли до автостоянки, и я увидела Тилли, она сидела на ограде. Кожа блестела – она была намазана кремом от загара с головы до ног. На голове у Тилли красовалась непромокаемая шапочка. – Другой дома просто не нашлось, – пояснила она. – Вроде бы твоя мама не хочет, чтоб ты увлеклась религией? – спросила я, протягивая ей руку. – Мама ушла раскладывать товар по полкам в кооперативном магазине, – ответила Тилли и тяжело спрыгнула на землю с кирпичной кладки. Зальная церковь являла собой низкое белое здание, расположившееся в самом конце дорожки. Смотрелось оно здесь как-то неуместно, словно архитектор долго раздумывал, куда бы его приткнуть, и никак не мог решить. Внутри позвякивали чашки и блюдца, приготовления были в разгаре. По паркету бодро стучали каблучки, в углу высились гигантские кипятильники из нержавеющей стали, они шипели и плевались паром. – Я буду «Боврил»[4], – сказала Тилли. Я покосилась на миссис Мортон – она заказывала нам напитки в другом конце комнаты. Раннее вдовство заставило ее устраивать жизнь на объедках с чужих столов; она пекла, вязала, всегда была готова услужить и постепенно стала для всех незаменимой. Интересно, подумала я, какой бы была миссис Мортон, не уйди из жизни ее муж так рано. Если бы мистер Мортон, сидевший тогда за рулем, не стал бы, пригнувшись чуть ли не к самому полу у сиденья, искать радиоволну, на которой выступали «Нью Сикерс»[5], то не влетел бы прямиком в отбойник на трассе М4. Люди перешептывались, будто с ним была пассажирка, женщина, которая появилась на похоронах в черном платье до пят и с алой помадой на губах, и она так громко, просто до неприличия, рыдала, что служке пришлось вывести ее из церкви. Я ничего этого не помнила. Была еще слишком мала. Я знала и запомнила миссис Мортон именно такой, как сейчас: в твиде, чистенькой и аккуратной, и тарахтящей без умолку, словно морская галька, стучащая в пустой коробке, одинокой, хотя в этой жизни все устраиваются парами. – «Боврил». – Миссис Мортон протянула чашку Тилли. Мы обе понимали, что пить она этого не будет, но делали вид, что все в порядке, даже когда Тилли поднесла чашку к губам и от пара затуманились ее очки. – А вы верите в Бога, миссис Мортон? – спросила я. Мы с Тилли с нетерпением ждали ответа. Она заговорила не сразу, подняла взгляд к потолочным балкам, словно искала ответ именно там. – Верю в то, что люди не должны задавать дурацкие вопросы воскресным утром, – ответила она наконец и пошла искать туалет. Зал постепенно наполнялся людьми. Мне показалось, что народу здесь собралось куда больше, чем в церкви, и среди нарядных воскресных платьев мелькали джинсы. Похоже было, что Иисус может собрать куда большую аудиторию, стоит только предложить публике печенье. Были здесь и жители нашей улицы – Форбсы и мужчина, который постоянно стриг газон на своей лужайке, и женщина из углового дома, которая заявилась в сопровождении целой кучи ребятишек. Они цеплялись за ее юбку, липли к ногам, и я заметила, как она сует печенья в карман этой самой своей юбки. Все стояли с газетами, сдвинув солнечные очки на лбы, а в углу чей-то рыжий шпиц затеял свару с колли. Люди говорили о нехватке воды, о Джеймсе Каллагане[6] и о том, вернется ли домой миссис Кризи. Она так до сих пор и не вернулась. И ни один из них ни словом не упомянул об Иисусе. Если честно, думаю, что, если б даже Иисус в этот момент вошел в зал, никто бы его не заметил. Ну, разве что он принес бы с собой рулет-мороженое под названием «Арктический ролл». – А ты веришь в Бога? – спросила я Тилли. Мы с ней устроились в уголке на синих пластиковых стульях. Прохладные сиденья стерли пот с нашей кожи. Тилли все принюхивалась к своему «Боврилу», я прижала колени к животу, прикрылась ими, точно щитом. В отдалении стояла миссис Мортон, зажатая между столиком и двумя крупными женщинами в цветастых фартуках. – Наверное, – ответила Тилли. – Думаю, это Бог меня спас, когда я лежала в больнице. – С чего ты взяла? – Мама просила Его об этом каждый день. – Тилли, хмурясь, уставилась в чашку с бульоном. – Ну и перестала просить, когда мне стало лучше. – Ты никогда мне об этом не рассказывала. Всегда говорила, что была совсем маленькая и ничего не помнишь. – Помню, – пробормотала она. – И еще помню, что тогда было Рождество и что нянечки и сестры вплели в волосы мишуру. Больше ничего не запомнила. Она не запомнила. А ведь я спрашивала ее много раз. Детям лучше не знать всех фактов, она сама всегда так говорила, и слова эти всегда вылетали у нее изо рта курсивом. Когда впервые сказала мне об этом, как бы между прочим, то выбросила эти слова с видом полного безразличия, точно игральную карту на стол. Прежде я никогда не встречала человека, который едва не умер, и это с самого начала дико интересовало меня. Вскоре мой интерес еще усилился. Мне хотелось знать все подробности, мельчайшие детали и хитросплетения – очевидно, чтобы выстроить защиту. Словно, узнав правду, можно спастись от смерти. Если б я сама чуть не умерла, то запомнила бы все и тут же рассказала, но Тилли почему-то помнила только какие-то мелочи и еще что у нее было что-то не так с кровью. Но этого было явно недостаточно – даже если б я связала все слова вместе, как в молитве. После того как она мне это рассказала, я сделалась тайным союзником ее мамаши по части наблюдения за дочкой. За Тилли неотступно наблюдали, пока мы с ней бегали под безоблачным августовским небом; запыхавшись, я бросала на нее взгляд через плечо, посмотреть, поспевает ли она за мной. От палящих лучей солнца ее защищал зонт моего отца с поля для гольфа; основная задача сводилась к тому, чтобы держаться как можно дальше от обочин дороги и трещин на тротуаре. А когда сентябрь приносил с собой туман и дожди, ее усаживали так близко к газовой плите, что ноги покрывались красными пятнами. Я наблюдала за ней постоянно, оберегала, а она ни о чем не догадывалась. С виду я ничем не выражала беспокойства; ни словом не упоминала о тайных опасениях, что единственную подругу могут отнять у меня лишь по той причине, что я не проявила должной бдительности. Нестройный шум в зале перешел в ровный рокот голосов. Машина работала, неспешно набирала скорость на жаре, подпитывалась бесконечными сплетнями и пересудами, и мы уставились в самое сердце этого двигателя, состоящее из перегретой плоти и множества ног. Перед нами стоял мистер Форбс. Он проплыл через толпу, держа вишневый пирог над головой, и теперь собирался поделиться с нами своим мнением. Его рубашка на груди пропиталась потом. – Он проснулся в понедельник утром, а жены и след простыл. Исчезла. – Сказки для нищих, – заметил Эрик Лэмб. К нижней части его брюк все еще липли сухие травинки. – Живите моментом, вот что я вам скажу, – откликнулся мистер Форбс и, словно в подтверждение своих слов, пронес тарелку с еще одним куском вишневого пирога над головами. Миссис Форбс молчала. Шаркала подошвами сандалий по паркету в елочку и крутила чайную чашку на блюдце. Лицо у нее словно скукожилось от волнения. Быстро расправляясь с вишневым пирогом, мистер Форбс окинул супругу критическим взглядом. – Да прекрати ты терзаться по этому поводу, Дороти. Это не имеет к делу ни малейшего отношения. – Все имеет к этому отношение, – возразила она. – Я просто знаю, и все тут. Мистер Форбс покачал головой. – Ну хоть ты скажи ей, Эрик. Она меня не слушает. – Все это давно в прошлом. И дело тут в чем-то другом. Просто небольшая размолвка, вот и все, – сказал Эрик Лэмб. Мне показалось, голос его звучит мягко и утешительно, но миссис Форбс продолжала шаркать, пряча свои мысли за хмурой гримасой. – Или жара всему виной, – заметил мистер Форбс, похлопывая себя по животу – Он словно желал убедиться, что вишневый пирог благополучно достиг места назначения. – В такую погоду люди порой совершают самые странные поступки. – Точно, – кивнул Эрик Лэмб. – Это все из-за жары. Миссис Форбс перестала крутить чашку, подняла глаза. На губах ее играла еле заметная улыбка. – И мы сильно облажаемся, если это не так, верно? – спросила она. Все трое замерли в молчании. Я видела, как они обменялись взглядами, затем мистер Форбс смахнул крошки с губ тыльной стороной ладони. Эрик Лэмб не говорил ни слова. Когда взгляды присутствующих обратились к нему, он уставился в пол, избегая их. Через некоторое время миссис Форбс заметила: «В чае не хватает молока», – развернулась и исчезла в толпе. Я похлопала Тилли по руке, отчего из голубой пластиковой чашки у нее выплеснулось немного бульона. – Ты слышала? – спросила я. – Миссис Форбс сказала, что все они облажаются… – Не слишком-то приличное выражение для церкви. Я права? – заметила Тилли, которая так и не сняла непромокаемую шапочку. Затем она вытерла пятно от бульона краем рукава. – Последнее время эта миссис Форбс ведет себя довольно необычно. Что правда, то правда. Я сама накануне днем видела, как она расхаживает по садику перед домом в ночной рубашке и разговаривает о чем-то с цветочными клумбами. Всему виной жара, так сказал мистер Форбс, уводя жену в глубину зала с недопитой чашкой чая и журналом «Радио таймс». – Почему это люди сваливают все на жару? – спросила Тилли. – Так проще, – ответила я. – Проще, чем что? – Проще, чем назвать истинные причины. В зале появился викарий. Мы поняли, что он вот-вот придет, еще до того, как увидели его, поскольку разговоры в помещении начали стихать, перешли в деликатное покашливание. Викарий прорезал толпу, и она снова смыкалась позади – так поверхность моря смыкается за кораблем. Он плавно перемещался в своем облачении, как бы очерчивая круг неподвижности, отчего каждый, к кому он приближался, начинал казаться излишне активным, даже истеричным. Люди выпрямлялись, когда он пожимал им руки. Я увидела, как миссис Форбс изобразила нечто вроде реверанса. – О чем он говорил сегодня в церкви? – спросила Тилли, пока викарий обходил присутствующих. – Сказал, что Господь гоняется за людьми с ножами, если они не слушаются его должным образом. Тилли снова понюхала свой бульон. – Вот уж не знала, что Бог на такое способен, – заметила она после паузы. Порой мне стоило немалых усилий оторвать от нее взгляд. Она казалась почти прозрачной, хрупкой как стекло. – Еще он сказал, что, если мы найдем Бога, он всегда нас защитит. Тилли приподняла голову. На кончике носа у нее красовалась полоска от крема против загара. – Как думаешь, Грейси, кто-нибудь еще у нас исчезнет? Я вспомнила о надгробных плитах, и миссис Кризи, и лужайках с пожелтевшей травой в проплешинах. – Неужели только Бог нас хранит? Разве без него мы не в безопасности? – не унималась она. – Ну, не знаю, не уверена. Я еще толком не разобралась. Я наблюдала за ней и перебирала все свои опасения, как бусины ожерелья. Викарий завершил обход зала и тотчас исчез – словно помощник фокусника скрылся за занавесом сцены. Снова загудели голоса, поначалу тихие, не слишком уверенные, но постепенно они становились все громче, и вот речь снова пошла о нехватке воды и таинственном исчезновении соседки. Наверняка все эти сплетни и домыслы продолжались бы до тех пор, пока люди не разошлись по домам, чтобы наесться брюссельской капусты, но в этот момент сквозь двойные двери в помещение вдруг ворвался мистер Кризи и промаршировал через весь зал. Тотчас воцарилась полная тишина, и единственными звуками, нарушавшими ее, было позвякиванье чашек о блюдца да приглушенный стук локтя в бок соседу. Он остановился перед мистером Форбсом и Эриком Лэмбом, лицо его было искажено от гнева. Позже Тилли говорила: в тот момент ей показалось, что он вот-вот кого-нибудь ударит, но, на мой взгляд, запала для мордобоя у него оказалось недостаточно. Несколько секунд он молча и вопросительно смотрел на эту пару, потом спросил: – Это ведь вы ей рассказали, да? То был крик души, но произнес он эти слова яростным шепотом, брызгая слюной. Мистер Форбс отошел от толпы и отвел мистера Кризи в сторонку, к стене. Я слышала лишь отдельные его слова: «Господи», «да успокойся ты» и «ради бога», а потом вполне отчетливо уловила: – Мы ничего ей не говорили. – Тогда почему она вдруг сорвалась с места и ушла? – спросил мистер Кризи. Похоже, гнев обездвижил его, лишил каких-либо сил, превратил в статую, застывшую на месте. И лишь покрасневшие грудь и шея, видневшиеся из-под расстегнутой рубашки, свидетельствовали о том, что это живой человек. – Не знаю, – пробормотал в ответ мистер Форбс. – Если она что и узнала, то точно не от нас. – Мы не такие дураки, – подхватил Эрик Лэмб. Оглянулся через плечо на море чайных чашек и любопытных глаз. – Давай-ка выйдем отсюда, друг. Позволь нам угостить тебя выпивкой. – Не нужна мне ваша чертова выпивка, – точно змея прошипел мистер Кризи. – Мне нужно, чтобы жена вернулась. Но выбора у него не было. Они вывели его из зала, точно тюремные надсмотрщики. Я взглянула на миссис Форбс. Она долго не сводила глаз с закрывшейся за ними двери. Дом номер четыре, Авеню 27 июня 1976 года Все улицы в нашем городке носят названия деревьев, и мы с Тилли, выйдя из зальной церкви, направились по аллее, отделявшей Платановую от Кедровой. По обе стороны от нас было развешено на просушку белье. Растянутое, точно паруса, над безлюдными садиками, оно томилось в ожидании хотя бы слабого дуновения ветерка, и, пока мы проходили мимо, капли воды звучно шлепались на бетонные плиты дорожки. Тогда мы еще не знали, что даже много лет спустя люди будут вспоминать это лето, что каждый особенно жаркий день будут сравнивать с этим. А те, кто пережил это пекло, будут лишь качать головой и улыбаться, услышав от других жалобы на слишком высокие температуры. То было лето освобождения. Лето хопперов[7] и «Танцующей королевы»[8], лето, когда Долли Партон[9] умоляла Джолин[10] не отбирать у нее возлюбленного; все мы смотрели на поверхность Марса и чувствовали себя такими маленькими. Мы по очереди мылись в ванне в одной и той же воде, чайник заполняли лишь наполовину, а воду в туалете разрешалось спускать лишь в тех случаях, которые миссис Мортон деликатно называла «особыми». Проблема заключалась вот в чем: все домочадцы сразу понимали, когда у тебя имел место «особый случай», и это как-то смущало. Миссис Мортон объявила, что пора прекратить игры с ведрами и шлангами во дворе; мало того, она вошла в группу добровольцев, докладывающих о соседях, которые осмеливались поливать садики по ночам, в темноте. (Сама миссис Мортон использовала для поливки лишь воду, оставшуюся после стирки, что не возбранялось.) «Все наладится, если мы будем действовать дружно и слаженно» – так она говорила. Но я знала, что это неправда, потому как в отличие от всех пожелтевших газонов травка у дома мистера Форбса была подозрительно ярко-зеленой. Я слышала за спиной голосок Тилли. Он барабанной дробью отскакивал от выбеленных солнцем деревянных плашек штакетника, что тянулся по обе стороны от тропинки. – Что ты думаешь? – спрашивала она. Она все это время, с Соснового переулка, возвращалась к словам мистера Кризи, пытаясь сформировать какое-то мнение. – Думаю, мистер и миссис Форбс как-то замешаны в этом деле, – выпалила я в ответ. Она догнала меня, мелко перебирая ногами, прежде чем я успела договорить. – Ты что же, думаешь, ее убили именно они? – Думаю, они убили ее все вместе. – Что-то не очень они похожи на убийц, – буркнула она. – Мама считает этих Форбсов слишком старомодными. – Нет, они вполне современные. – Я нашла палку и начала водить ею по штакетнику. – У них даже сифон имеется. Вообще мама Тилли всех считала старомодными. У нее были длинные модные серьги, она пила кампари и носила одежду из марлевки или газа. В холодную погоду она надевала несколько слоев этой одежды, отчего становилась похожей на кокон. – Мама говорит, мистер и миссис Форбс очень любопытные. – Ну, уж кому, как не ей, знать, – согласилась я. Все задние двери в домах были открыты для проветривания, до нас доносился запах теста и противней. Даже при температуре под девяносто градусов на плитах варилась брюссельская капуста, соус капал и образовывал лужицы на полных тарелках с едой. – Ненавижу воскресенья, – пробормотала я. – Почему? – Тилли тоже подняла палку и принялась водить ею по штакетнику следом за мной. Сама Тилли ничего не ненавидела. – Просто это день перед понедельником, – ответила я. – И он всегда какой-то пустой. – Скоро каникулы. Целых шесть недель у нас будут одни воскресенья. – Знаю. – Палка словно вбивала мою тоску в дерево. – И что мы с тобой будем делать на каникулах? Мы дошли до конца изгороди, и аллея погрузилась в тишину. – Еще не решила, – ответила я и выпустила палку из руки. Мы шли по Лаймовой улице, от подошв сандалий отскакивала щебенка и весело разлеталась во все стороны. Я подняла голову, но солнечный свет отражался от машин и оконных стекол и слепил глаза. Я сощурилась и попробовала снова. Тилли ничего не заметила, а вот я сразу же увидела их. Целую стайку девушек в униформах, рекламирующих автомобили «Ауди» с полным приводом, – блеск на губах, руки засунуты в карманы расклешенных джинсов. Девушки стояли напротив, на углу, и не отличались ничем таким особенным, ну разве что были старше на несколько лет. Я заметила, как они оценивают наше присутствие, измеряют на глаз расстояние на тротуаре, зашарканном подошвами и с прилипшими к нему комочками жвачки. Они были для меня закладками в книге на еще не прочитанной странице, и мне не терпелось раскрыть эту книгу и поскорее прочесть. Я знала их всех. Хоть наши жизни соприкасались лишь краешками, наблюдала за ними, и лица их были знакомы, как моя собственная физиономия. Я старалась уловить в них хотя бы искорку узнавания, но напрасно. Даже когда посылала им взглядом молчаливый сигнал. Даже когда замедлила шаг и почти остановилась. Тилли шла впереди, расстояние между нами увеличивалось, а многозначительные взгляды девиц, казалось, прожигали мне спину. Я не знала, куда деть руки, а потому обхватила ими себя за талию и пыталась ступать как можно тише. Тилли поджидала меня на углу. – Ну, что будем делать? – спросила она. – Не знаю. – Может, к тебе зайдем? – Ну… можно. – Чего это ты так разговариваешь? – Сама не понимаю. – Я расцепила руки. Тилли улыбнулась, я улыбнулась в ответ, хотя по-прежнему ощущала тревогу. – Погоди, – сказала я подруге. Стащила с ее головы непромокаемую шапочку и нацепила на себя. Она тут же звонко расхохоталась и потянулась забрать назад шапочку. – Некоторые люди вообще не носят никаких шапок и шляп, Грейси, – сказала она. – Им они просто не к лицу. Так что отдай. И вот мы взялись за руки и зашагали к дому. Шли мимо одинаковых лужаек, мимо похожих, словно начертанных под копирку линий чужих жизней, мимо длинных рядов домиков с террасами, которые, будто наручники, соединяли совсем случайных и не подходящих друг другу людей. И я все пыталась разобраться в этом. Когда мы пришли домой, мама чистила картошку и разговаривала с Джимми Янгом[11]. Он пристроился в рамке на полочке у нее над головой, и она кивала и улыбалась ему, наполняя раковину картофельными очистками. – Что-то долго тебя не было. Я не совсем понимала, с кем она говорит, со мной или с Джимми Янгом. – Мы были в церкви, – ответила я. – Ну и как? Понравилось? – Не очень. – Вот и славно, – заметила она и выловила очередную картофелину из грязных очистков. Тилли с трудом сдерживала смех, он так и клокотал у нее под джемпером. – А где папа? – Я достала из холодильника два сырных треугольничка и высыпала на тарелку пакетик чипсов «Кваверс». – Пошел за газетой, – ответила мама и еще энергичнее принялась за картошку. – Скоро вернется. – В паб пошел, – прошептала я на ухо Тилли. Затем развернула сырный треугольник, а Тилли сняла свою непромокаемую шапочку. И мы принялись слушать «Братство людей»[12] и наблюдать за тем, как моя мама расправляется с картошкой. Под музыку «Сбереги все поцелуи для меня» мы с Тилли принялись делать танцевальные движения руками. – А ты веришь в Бога? – спросила я маму, когда пластинка закончилась. – Верю ли я в Бога? – Движения ее замедлились, мама уставилась в потолок. Я никак не могла понять, почему все смотрят вверх, когда я задаю этот вопрос. Точно ждут, что Бог вдруг явится в облаках и подскажет им правильный ответ. Если так, то в данном случае Бог подвел маму, и мы все еще ждали от нее ответа, когда через заднюю дверь в кухню вошел отец без всякой газеты и с отражением пребывания в баре «Британский легион» в глазах. Он сразу обнял мать, облепил ее, точно простыня. – Как поживает моя красавица женушка? – спросил он. – Теперь не до этих глупостей, Дерек, – ответила мама. И утопила в кастрюле еще одну картофелину. – И две мои любимые девочки? – пробормотал он. И взъерошил нам волосы, что было ошибкой с его стороны, потому как у Тилли и у меня не того рода волосы, которые можно успешно взъерошить. У меня слишком блондинистые и своевольные, а у Тилли слишком плотные кудряшки. – Останешься с нами на ленч, Тилли? – спросил отец. Говоря это, он склонился над ней и снова потрепал по кудряшкам. Когда Тилли заходила к нам, он превращался в родителя из мультфильмов. Видимо, старался заполнить пустоту в жизни Тилли, которой по-настоящему никогда не существовало, а своим поведением лишь достигал обратного эффекта, напоминал девочке о пустоте. Тилли собралась было ответить, но он уже сунулся в холодильник. – Видел Тощего Брайана в «Легионе», – обратился он к маме. – Догадайся, что он мне сказал. Мама молчала. – Эта старуха, что живет в самом конце Шелковичного проезда, ну, ты ее знаешь? Мама кивнула картофельным очисткам. – Так вот, в прошлый понедельник ее нашли мертвой. – Она была совсем старенькая, Дерек. – Суть в том, – заметил папа, доставая из холодильника плавленый сырок и разворачивая, – что вроде бы тело пролежало там целую неделю и никто ничего не заметил. Мама подняла голову. Мы с Тилли уставились в тарелку с чипсами, стараясь, чтобы взрослые не замечали нашего присутствия. – Да и когда бы еще обнаружили, – добавил отец, – если б не этот жуткий за… – Почему бы вам, девочки, не пойти погулять? – предложила мама. – Я вас позову, обед уже скоро. Мы уселись у стенки, прижались спинами к кирпичам в том месте, где падала узкая полоска тени. – Фэнси умирает, и никто этого не замечает, – проговорила Тилли. – Как-то не по-божески. – Викарий говорит, что Бог повсюду, – сказала я. Тилли хмуро смотрела на меня. – Повсюду. – И я развела руками для пущей наглядности. – Тогда почему его не было в Шелковичном проезде? Я смотрела на строй подсолнечников в дальнем конце сада. Мама посадила их прошлой весной, а они уже переросли ограду и заглядывали в сад к Форбсам, эдакие цветы-шпионы. – Ну, не знаю, – пробормотала я. – Может, был где-то в другом месте. – Надеюсь, что меня хватятся, когда я умру, – сказала Тилли. – Ты не умрешь. Никто из нас не умрет. Ну, до тех пор, пока не состаримся. До тех пор, пока люди от нас не начнут этого ждать. Бог будет присматривать за нами все время. И ничего не случится. – Но за миссис Кризи, видно, не присматривал. Вот и случилось. Я наблюдала, как между цветками подсолнечника летают толстые шмели. Обследуют каждый цветок, ныряют в самую сердцевину, роются там, что-то ищут, потом появляются на свет божий густо перепачканные желтой пыльцой и опьяненные своим успехом. И все мне вдруг стало ясно. – Знаю, чем мы с тобой займемся на каникулах, – сказала я и вскочила на ноги. Тилли смотрела на меня снизу вверх. Щурясь и прикрывая глаза ладошкой от солнца. – Чем? – Будем стараться, чтобы все люди были в безопасности. И попытаемся вернуть миссис Кризи. – Но как это сделать? – Пойдем искать Бога, – ответила я. – Мы? Искать? – Да, – кивнула я. – Именно мы. И начнем здесь и сейчас, прямо с этой улицы. И я не сдамся, пока мы не отыщем Его. Я протянула Тилли руку. Подруга ухватилась за нее, и я рывком подняла ее на ноги. – Ладно, Грейси, – сказала она. Потом надела свою непромокаемую шапочку и улыбнулась мне. Дом номер шесть, Авеню 27 июня 1976 года В понедельник шла программа «Вас хорошо обслужили?», во вторник – «Хорошая жизнь», ну и в субботу – шоу «Игра поколений». Хоть убей, но Дороти не понимала, что смешного находят люди в этом Брюсе Форсайте[13]. Она пыталась устраивать себе нечто вроде тестов во время мытья посуды. Эти занятия отвлекали от того, что произошло в церковном зале, помогали забыть о страшном взгляде Джона Кризи и волне удушья в груди. Понедельник, вторник, суббота. Обычно ей нравилось мыть посуду. Нравилось ухаживать за садом и ни на чем особо не зацикливаться, но сегодня на оконное стекло давила страшная жара, и ей казалось, что она смотрит на улицу из гигантской раскаленной печи. Понедельник. Вторник. Суббота. Она все еще помнила, хоть и не решалась признаться себе в том. Все крутилось вокруг журнала «Радио таймс»[14]. Гарольд страшно раздражался, если она спрашивала его о чем-то не один, а несколько раз. «Попробуй держать все это в голове, Дороти», – говорил он ей. Когда Гарольд сердился, раздражение заполняло всю комнату. Такое могло произойти и в гостиной, и в хирургическом отделении. Он был способен заполнить раздражением даже целый супермаркет. Она изо всех сил старалась не забывать, держать все в голове. Впрочем, иногда отдельные слова ускользали из памяти. Прятались за другими словами, старались не высовываться, а затем проваливались куда-то в самую глубину сознания, прежде чем она успевала ухватить их. «Я не могу найти свои…» – начинала она, и Гарольд выстреливал подсказками, точно пулями. «Ключи?» «Перчатки?» «Кошелек?» «Очки?» И от этого слово, которое она старалась вспомнить, проваливалось еще глубже. «Мягкие игрушки», – ответила она однажды, желая рассмешить его. Но Гарольд не развеселился. Он лишь уставился на жену с таким видом, точно она без разрешения вмешалась в чей-то разговор. А потом вышел через заднюю дверь, тихо притворил ее за собой и принялся стричь газон на лужайке. И тишина наполнила комнату с еще большей силой, чем раздражение. Она сложила кухонное полотенце и повесила на край сушилки. Гарольд не сказал ни слова с тех самых пор, как они вернулись из церкви. Они с Эриком увели Джона Кризи куда-то – одному Богу ведомо, куда именно – и она даже не осмелилась спросить; а потом сел в кресло и стал читать газету в полном молчании. И обед съел молча. Испачкал соусом рубашку тоже в полном молчании, а когда она спросила, не подать ли ему на десерт мандариновые дольки с молоком «Идеал», отделался коротким кивком. И когда она поставила перед ним тарелку, он произнес единственную фразу за весь день: – Персиковые дольки, Дороти. Это случалось с ней снова и снова. Должно быть, корень зла таился в семье, где-то она об этом читала. Ее мать тоже закончила подобным образом: ее частенько встречали в шесть утра бредущей по улице (почтальон, в ночной рубашке), она совала разные предметы куда ни попадя и потом не могла их найти (домашние тапочки в хлебницу). «Совсем съехала с катушек» – так говорил о ней Гарольд. Она была примерно в возрасте Дороти, когда начала терять разум, хотя Дороти всегда казалось, что «терять разум» – весьма странное выражение. Точно твой разум могли переместить куда-то в другое место, как связку ключей от дома или же джек-рассел-терьера. Скорее всего, в том виновата ты сама, поскольку проявила преступную беспечность. Через несколько недель ее мать поместили в психиатрическую лечебницу. Все произошло как-то очень быстро. Это для ее же блага, считал Гарольд. Он повторял это всякий раз, когда они ее навещали. Съев персики, Гарольд улегся на кушетку и уснул, хотя как можно спать в такую жарищу, было выше ее понимания. Он все еще находился там, живот вздымался и опускался, когда он переворачивался во сне с боку на бок, храп вторил тиканью кухонных часов, и уже было ясно, чем закончится для них этот день. Дороти собрала остатки еды, выбросила их в мусорное ведро, крышка которого поднималась при нажатии педали. Единственная проблема потери разума сводилась к тому, что воспоминания, от которых хотелось избавиться, оставались при ней. Воспоминания, от которых действительно хотелось отмахнуться в первую очередь. Ступня стояла на педали, а она все смотрела в мусорное ведро. Неважно, сколько листов бумаги ты исписала, сколько раз перечитала «Радио таймс», неважно, сколько раз повторяла слова, снова и снова пытаясь обмануть людей, – воспоминания, которые отказывались уходить, плотно застряли в голове, а это последнее, чего ей хотелось. Она полезла в ведро и вытащила застрявшую среди картофельной кожуры жестянку. Тупо уставилась на нее. – Это персики, Дороти, – сообщила она вслух в пустой кухне. – Персики. Она почувствовала, что плачет, прежде чем слезы успели навернуться на глаза. – Проблема в том, Дороти, что ты слишком много думаешь. – Гарольд не отводил глаз от экрана телевизора. – А это вредит здоровью. Вечер немного укротил солнце, гостиная наполнилась золотистыми отблесками. В них буфет приобрел насыщенный оттенок бренди, остальные отсветы прятались в складках штор. Дороти смахнула воображаемую пушинку с рукава кардигана. – Об этом трудно не думать, Гарольд. Особенно с учетом обстоятельств. – Но тут дело в другом. Она взрослая женщина. Скорее всего, они с Джоном просто поцапались, вот она и ударилась в бега, чтоб преподать мужу хороший урок. Дороти покосилась на мужа. Свет, падающий из окна, придавал его лицу золотисто-розовый оттенок марципана. – Надеюсь, ты прав, – пробормотала она. – Ну, разумеется, прав. – Взгляд Гарольда по-прежнему был прикован к телевизионному экрану, она даже видела, как мелькают отблески в его глазах при смене картинки. Показывали «Сделку века»[15]. Ей следовало бы хорошенько подумать, прежде чем отрывать Гарольда от созерцания Николаса Парсонса. Она могла бы попытаться продолжить разговор во время перерыва на рекламу, но слов на ум приходило слишком много. Так и рвались наружу. – Дело в том, что я видела ее. За несколько дней до исчезновения. – Дороти откашлялась, хотя до этого говорила вполне звонко. – Она заходила в дом номер одиннадцать. Гарольд в первый раз за все это время посмотрел на жену: – Тогда ты мне ничего не сказала. – Ты не спрашивал, – отозвалась она. – Интересно, что ей там понадобилось? – Он резко развернулся, очки упали с подлокотника кресла. – И что они могли сказать друг другу? – Понятия не имею. Но ведь это не просто совпадение, верно? Она точно говорила с ним, а через несколько дней после этого вдруг исчезла. Должно быть, он сказал ей что-то такое… Гарольд смотрел в пол, Дороти ждала, когда он разделит ее опасения. Из стоявшего в углу телевизора доносился громкий смех, заполняя всю гостиную. – Я одного не понимаю, – заметил Гарольд. – Как он вообще может оставаться на нашей улице после всего, что произошло? Он должен бы съехать отсюда. – Но, Гарольд, мы ведь не можем диктовать людям, где им следует жить. – Ему здесь не место. – Он прожил в доме номер одиннадцать всю свою жизнь. – Но после того, что он сделал… – Да ничего он такого не делал. – Дороти уставилась на экран, избегая смотреть в глаза Гарольду. – Так говорят. – Знаю, что там говорят. Она слышала, как он дышит. Волны жаркого воздуха с шумом проходили через натуженные легкие. Она ждала. Но Гарольд снова развернулся лицом к телевизору, выпрямил спину. – Ты просто поддаешься панике, Дороти. Все кончено, и забыли об этом. С тех пор уже десять лет прошло. – Вообще-то девять, – заметила она. – Девять, десять, какая разница! Все в прошлом. Но когда ты начинаешь говорить об этом, прошлое перестает быть прошлым и становится настоящим. Она собирала ткань юбки в мелкие складки, потом разжала пальцы. – Так что советую перестать психовать, женщина. – Ничего не могу с собой поделать, – пробормотала Дороти. – Ну, тогда ступай и займись чем-то полезным. Прими ванну. – Я принимала ванну. Утром. – Тогда иди и прими еще раз, – скомандовал он. – Ты сбиваешь меня с мысли, мешаешь слушать вопросы. – А как же экономия воды, Гарольд? Но тот не ответил. Вместо этого начал ковыряться во рту зубочисткой. Дороти слышала это. Даже голос Николаса Парсонса не мог заглушить. Она пригладила волосы, расправила юбку. Глубоко вздохнула, чтобы подавить очередную фразу, готовую вырваться из ее рта, потом поднялась и вышла из комнаты. Но перед тем, как закрыть за собой дверь, обернулась. Гарольд отвернулся от экрана и смотрел в окно. Смотрел сквозь кружевные занавески через садики и мостовую на дверь дома под номером одиннадцать. Очки так и остались лежать на полу у его ног. Дороти точно знала, где спрятала жестянку. Гарольд никогда не заходил в гостевую спальню в задней части дома на втором этаже. И она превратила эту комнату в кладовую. Некое подобие зала ожидания для вещей, которые больше не нужны, но с которыми она была не в силах расстаться. Муж говорил, что при одной только мысли об этом у него начинается головная боль. Шли годы, вещей становилось все больше. Теперь прошлое забивало все углы и почти достигало потолка. Оно тянулось по подоконнику, громоздилось на полу, и Дороти запросто могла поднять и подержать в руках каждый предмет. Иногда одних воспоминаний недостаточно. Иногда ей нужно было прикоснуться к прошлому, чтобы убедиться: сама она является его частью. Лето было заперто в стенах этой комнаты. Дороти оказалась в безвоздушном пространстве, в музее, набитом бумагами и пылью. И она почувствовала, что по лицу ползут капельки пота. Звуки телевизора просачивались через половицы. Она отчетливо представила, как Гарольд сидит прямо у нее под ногами, отвечает на вопросы ведущего и ковыряет зубочисткой во рту. Жестянка стояла между стопкой одеял, которые связала крючком мать Дороти, и оставшимися в корзине клубками ниток кроше. Она сразу увидела ее, еще от двери, точно жестянка дожидалась ее. Встала на колени на ковер, подтянула к себе. По краям жестянки размещались изображения печений, отчего так и подмывало заглянуть внутрь. Розовые вафли, сдобные колечки, бисквиты с прослойкой из малинового и клубничного джема. Все они, взявшись за мультяшные ручки и дрыгая мультяшными ножками, весело танцевали по ободу коробки, и Дороти так и вцепилась в нее и приподняла крышку. Сначала попались на глаза лотерейный билет выпуска 1967 года и набор английских булавок. Здесь же хранились потускневшие от времени запонки Гарольда и несколько разных пуговиц, а также вырезка из местной газеты, сообщающая о похоронах матери. «Мирно скончалась в своей постели», – говорилось там. Да ничего подобного! Но под булавками, запонками и пуговицами лежало то, за чем она и пришла. Толстые конверты со снимками фирмы «Кодак». Гарольд терпеть не мог фотографии. «Тошниловка» – так он их называл. Дороти не знала ни одного человека, кроме мужа, который бы употреблял это слово. И снимков самого Гарольда было совсем немного. То его локоть на обеденном столе, то нога в брючине на лужайке. А если кому-то и удавалось поймать в фокус его лицо, на нем застывало выражение, свойственное жертве какого-нибудь нелепого розыгрыша или обмана. Дороти порылась в конвертах. Большую часть фотографий удалось спасти из дома матери. На них были незнакомые ей люди, застывшие на белых квадратиках или прямоугольниках с обтрепанными краями. Они сидели в садах, которых она не узнавала, в комнатах, в которые никогда не заходила. Там были Джорджи, и Флори, и множество мужчин по имени Билл. Они надписывали обратные стороны снимков, возможно, в надежде на то, что если их имена будут известны, то они не сотрутся окончательно из памяти. Было и несколько ее снимков – на нечастых рождественских праздниках, обедах, в кругу дам из клуба. На ковер упала фотография Виски, и сердце ее болезненно сжалось. Он так и не вернулся домой. – Подумаешь, какая-то кошка, – сказал тогда Гарольд. В тот момент она едва не взорвалась от возмущения. Снимок, который она искала, обнаружился на самом дне, и на нее тотчас навалился груз воспоминаний. Дороти должна была видеть это фото. Должна была убедиться. Возможно, с годами прошлое успело исказиться. Возможно, надеялась она, со временем их участие в этом тоже исказилось и замутняло теперь ее сознание. Возможно, если она снова увидит эти лица, то поймет – никто из них ни в чем не виноват. Все сидели за столиком в баре «Британский легион». До того, как это случилось, но она была уверена – столик тот же самый, за ним и было принято решение. Гарольд сидел рядом с ней, оба они смотрели в объектив испуганными глазами. Фотограф застал их врасплох, она прекрасно это помнила. Просто какой-то здешней газетенке понадобились снимки для статьи с «местным колоритом». За спиной у них стоял Джон Кризи, засунув руки в карманы и глядя в объектив из-под длинной «битловской» челки. Прямо перед Джоном сидел этот придурок Тощий Брайан с пинтой пива в руке, а Эрик Лэмб примостился напротив Гарольда. Шейла Дейкин сидела в самом конце ряда – густо накрашенные ресницы, дурацкий кукольный прикид. Дороти вглядывалась в знакомые лица в надежде заметить что-то еще. Но ничего такого не было. Все в точности такие же, как тогда, в 1967 году. В тот год Джонсон послал еще несколько тысяч ребят умирать во Вьетнаме. В тот год Китай создал водородную бомбу, а в Израиле была Шестидневная война. Люди маршировали по улицам и выкрикивали лозунги, размахивали плакатами и верили в то, что там написано. То был год, когда каждому предстоял выбор. Однако так уж вышло, что тогда она не знала. Не знала, что однажды наступит день, когда она будет смотреть на себя на снимке и жалеть, что не сделала другой выбор. Дороти перевернула снимок. Никаких имен на обратной стороне. После всего, что произошло, ни один из них не хотел, чтобы его помнили, – она была уверена в этом. – Чем ты тут занимаешься? Обычно Гарольд не подкрадывался столь бесшумно. Дороти отвернулась и торопливо засунула снимок за пояс. – Да так, кое-какие вещи разбираю. Он прислонился к дверному косяку. Дороти не помнила, когда это произошло, но Гарольд явно постарел. Кожа на лице истончилась и отливала нездоровым блеском, спина сгорбленная, и вообще он весь как-то скукожился, точно медленно возвращался к зародышевой позе. – Почему ты похоронила себя здесь, Дороти? Она посмотрела ему прямо в глаза и прочитала в них сомнение. – Я делаю… – пробормотала она. – Стараюсь… – Добиться успеха? – Гарольд заглянул в комнату. – Или устроить бардак? Поставить себя в глупое положение? – Выбор, – улыбнувшись, ответила Дороти. – Я делаю выбор. Она не сводила с него глаз, а он вытер пот с виска рукавом рубашки. Когда Гарольд спустился вниз, Дороти вышла на лестничную площадку и снова взглянула на снимок. И тут вдруг почувствовала запах. Запах, который, казалось, жил на этой улице на протяжении нескольких недель после случившегося, и в нем отчетливо ощущался привкус декабрьского мороза. Ей показалось, что она ощущает тот же запах даже сейчас, много времени спустя. Иногда она шла по тротуару, погруженная в размышления, и этот запах возникал снова. Точно он на самом деле никогда не исчезал, точно оставался здесь с одной-единственной целью – не дать им всем забыть. Той ночью она стояла на этом же месте и наблюдала за происходящим. Она часто проигрывала всю эту сцену в уме в надежде, что, возможно, что-то изменится и она сможет выбросить происшедшее из головы. Но та ночь плотно, словно гвоздями, была вбита в ее память. Даже тогда, наблюдая за этим, она понимала, что обратного пути нет и не будет. 21 декабря 1967 года Звуки сирен пронзают дорогу, будят улицу. Сверкают сине-красные огни, люди выглядывают из окон в ночь, прильнув к стеклам, как рыбки в аквариуме. Дороти наблюдает за всем этим с лестничной площадки. Перила впиваются в бок, когда она сильно наклоняется вперед, зато видно отсюда немного лучше. Внезапно вой сирен смолк, и пожарные высыпали из машин на улицу. Она прислушивается, но стекло заглушает голоса, и единственным звуком остается дыхание – воздух с трудом проходит через горло – да стук пульса в ее собственных висках. Уголки стекол густо заросли ледяными узорами в виде папоротника, она всматривается в прогалины между ними. По тротуарам протянуты извивающиеся шланги, реки света отражаются на черном фоне. Вся сцена выглядит какой-то нереальной, театральной, что ли, словно некто задумал поставить спектакль прямо на улице. Напротив, через дорогу, Эрик Лэмб открывает входную дверь, натягивая на себя свитер. Потом оборачивается, что-то кричит оставшимся в доме и выбегает на улицу. Другие люди отпирают окна, толкают створки, и пар от их дыхания вырывается в темноту. Она зовет Гарольда. Звать пришлось несколько раз, потому что спит он всегда мертвым сном. И когда, наконец, появляется, у него вид человека, которого привели в сознание с помощью электрошока. Он желает знать, что происходит, задает вопросы и кричит при этом во все горло, хоть и стоит всего в трех футах от нее. Она видит мутно-белую пленку в уголках заспанных глаз, отпечаток подушки на щеке мужа. И отворачивается к окну. Еще больше дверей распахнулось. Еще больше людей высыпало на улицу. Привычный запах дома, отполированных подоконников и жидкого моющего средства для раковины начинает сменяться запахом дыма – так ей, во всяком случае, кажется. Дым просачивается сквозь щели и трещины, умудряется пробраться даже сквозь кирпичи. Она снова оборачивается к Гарольду: – Думаю, случилось что-то очень плохое. Они выходят в сад. Через улицу их окликает Джон Кризи, но голос его тонет в реве моторов и топоте ног по асфальту. Дороти вглядывается сквозь тьму в дальнюю часть улицы. Шейла Дейкин стоит на лужайке, закрыв ладонями лицо, ветер треплет полы ее халата, подол полощется, точно флаг. Гарольд велит Дороти оставаться на месте, но пожар притягивает к себе, точно магнит, и все норовят подобраться поближе, подходят по дорожкам и тротуарам. Единственным неподвижным зрителем остается Мэй Рупер. Она так и застывает в дверях, словно перед барьером из света, шума и запаха. Но вот она делает рывок. Брайан пытается перехватить ее, когда она проносится мимо, но та словно не замечает этого. Пожарные работают слаженно, как единый механизм, образуя цепочку. А потом вдруг раздается оглушительный звук. Взрыв. Гарольд кричит, чтобы Дороти немедленно зашла в дом, но вместо этого она отходит еще дальше. И косится на Гарольда. Тот так увлечен происходящим, что не обращает на это внимания, и она продолжает двигаться вдоль стены. Ей просто необходимо увидеть все, хотя бы на секунду. Выяснить, что же там произошло. Она доходит до дальнего конца садика, и тут вдруг один пожарный начинает размахивать руками, оттесняет людей, точно кукол. И все скапливаются посреди улицы, стоят, тесно прижавшись друг к другу, словно ища защиты от холода. Пожарный выкрикивает вопросы. – Сколько человек живет в том доме? Все отвечают одновременно, и голоса заглушаются, уносятся порывом ветра. Пожарный всматривается в лица, затем указывает на Дерека. – Сколько? – снова спрашивает он, стараясь выговорить это слово как можно отчетливее. – Один, – кричит в ответ Дерек, – всего один человек. – Затем он оглядывается на свой дом, Дороти следит за направлением его взгляда. У окна стоит Сильвия с Грейс на руках. Сильвия видит их, потом отворачивается, крепко прижимая к груди детскую головку. – Его мать живет в доме для престарелых, но он забирает ее на Рождество, – продолжает Дерек. – Так что в доме больше никого. – Но пожарный уже отбегает в сторону, слова Дерека тонут в темноте. К небу поднимается клуб дыма, разворачиваясь, точно свиток. Потом теряется на фоне черноты, цепляется за звезды своими рваными краями, тает и исчезает вовсе. Гарольд встречается взглядом с Эриком, тот качает головой – краткое, почти незаметное движение. Дороти замечает его, но тут же отворачивается, привлеченная шумом и дымом. Начать с того, что никто из соседей не обращает на него внимания. Слишком уж все поглощены созерцанием языков пламени, оранжевых и красных стрел, что проносятся мимо окон. Но Дороти все же замечает, первой. Она в шоке, теряет дар речи, застывает столбом. Все пребывают примерно в том же состоянии. И вот взгляды всей группы устремлены уже не на дом одиннадцать, а на него. Уолтер Бишоп. Ветер проникает ему под пальто, он поднимает воротник. От ветра вздымаются спирали волос, и он пытается защитить глаза. Губы шевелятся, но слов не слышно. Хозяйственная сумка выпадает у него из руки, на тротуар и в канаву валятся пакетики и банки. Дороти подбирает их, пытается вернуть ему. – Все думали, ты уехал вместе с матерью, – говорит она, но Уолтер ее не слышит. От дома по улице разносятся крики, голос одного из пожарных перекрывает остальные. – Там кто-то есть! – кричит он. – Кто-то остался в доме. Все отворачиваются от огня и смотрят на Уолтера. – Кто там, внутри? – Этот вопрос так и застыл у каждого в глазах, но только Гарольд задает его вслух. Поначалу Дороти кажется, что Уолтер не слышит вопроса. Он не отрывает взгляда от клубов черного дыма, который начинает валить из окон его жилища. А когда, наконец, обретает дар речи, то говорит так тихо, чуть слышно, что все придвигаются к нему. – Куриный суп, – говорит он. Гарольд хмурится. Дороти видит, как на лбу у него разом обозначаются все будущие морщинки. – Куриный суп? – Морщинки становятся все глубже. – О, да. – Уолтер не отрывает глаз от дома под номером одиннадцать. – При гриппе ничего полезнее нет. Ужасная штука этот грипп, не правда ли? Все дружно кивают, точно призрачные марионетки в темноте. – Только мы добрались до отеля, как она и говорит, что заболела. Ну, и я говорю ей: «Вот что, мама, раз тебя так сильно продуло, ты должна лежать в своей постели». Ну, и мы развернулись и поехали обратно домой. И снова все марионетки уставились на окна первого этажа дома Уолтера. – Она теперь там, твоя мать? – спрашивает Гарольд. Уолтер кивает. – Не мог же я везти ее в дом престарелых в таком состоянии. Правильно? Ну вот, уложил ее в постель и пошел звонить доктору. – Он смотрит на банку, которую протягивает ему Дороти. – Хотел сказать, что собираюсь накормить ее супом, как он советовал. А в эти консервы сегодня суют так много добавок. Так что предосторожность никогда не помешает, верно? – Да, – говорит Дороти, – предосторожность никогда не помешает. По улице расползается дым. Дороти чувствует его привкус во рту. Он смешивается с привкусом ужаса и морозного воздуха. И она еще плотнее запахивает на груди кардиган. Гарольд входит в кухню через заднюю дверь. Дороти понимает, что муж хочет ей что-то сказать, – он никогда не пользуется задней дверью, ну разве что в случае крайней необходимости или когда обут в резиновые сапоги. Она отрывает взгляд от кроссворда и смотрит на него. Он проходит мимо разделочного столика. Берет и кладет на место какие-то предметы, открывает навесные шкафчики, разглядывает посуду и вот, наконец, не выдержав, начинает говорить. – Как это все там ужасно. – Он подвешивает керамическую кружку на подставку в виде ствола с веточками. – Просто кошмар. – Ты там был, внутри? – Дороти откладывает ручку в сторону. – Тебя впустили? – Полиция и пожарные не заходили туда несколько дней. И никто не говорил, что нам нельзя. – А это безопасно? – Наверх мы не поднимались. – Он обнаруживает пакетик бисквитов с шоколадной начинкой, который она запрятала за коробкой с бездрожжевым тестом. – Эрик считает это неуважительным в подобных обстоятельствах, ну, сама понимаешь. Дороти тоже сочла бы это проявлением неуважения – шастать даже по нижнему этажу дома, где погиб человек. Однако проще промолчать. Если бросить вызов Гарольду, он будет целыми днями оправдываться – все равно что открыть кран. Ей и самой хотелось туда зайти. Один раз она даже подошла к задней двери, но передумала. Это было бы неразумно, особенно с учетом всех обстоятельств. Однако самодисциплины у Гарольда не больше, чем у годовалого ребенка. – Ну, а внизу что? – спрашивает она. – Странная штука. – Сняв верхнюю часть бисквита, он принялся за начинку. – В прихожей и гостиной жуть что творится. Все выгорело. А вот кухня почти целехонька. Лишь несколько темных пятен гари на стенах. – И ничего больше? – Ничегошеньки, – подтверждает он. – Часы тикают на стене, полотенце на сушилке. Просто чудеса, не иначе! – Вот только для его матери ничего чудесного, господь да упокой ее душу. – Дороти тянется за бумажным платком в рукаве, затем передумывает его доставать. – Никакое это не чудо, что они вернулись раньше. – Нет. – Гарольд выбирает еще одно печенье, затем опускает его обратно в пакетик. – Хотя, наверное, она была не в себе. Наверняка этот грипп повлиял, вот и не соображала, что происходит. Даже с постели не могла подняться, поэтому он и звонил доктору. – Что-то я никак не пойму. Почему же он не отвез ее в дом престарелых? – Когда? Посреди ночи? – Это спасло бы ей жизнь. Дороти смотрит мимо Гарольда и занавесок – на улицу. После пожара она приобрела какой-то унылый серый вид потрепанного в сраженьях боевого корабля. Даже остатки рождественских украшений не могли оживить ее. Скорее напротив, они выглядели неуместно. Будто слишком старались развеселить всех и каждого, отвлечь внимание от обгорелых останков дома одиннадцать. – Будет тебе анализировать. Слишком много думаешь, вот и начинаешь путаться, – говорит Гарольд, не сводя глаз с жены. – Причина ясна: или непотушенная сигарета, или искорка от камина. На этой версии они и остановились. – И это после того, что люди говорили? После того, что мы все решили? – Непотушенная сигарета. Искра от камина. – Он взял печенье, разломил пополам. – Сам-то ты в это веришь? – Язык распустил, корабль потопил. – Но ради бога! Мы же не на войне, Гарольд! Он отворачивается, смотрит в окно: – Разве нет?.. Дом номер три, Рябиновая улица 28 июня 1976 года – Неужели вообразили, что люди ничего не заподозрят, если две маленькие девочки будут стучаться к ним в двери и спрашивать, есть ли у них в доме бог? – Миссис Мортон поставила на стол вазочку с шоколадным муссом. – А мы будем работать под прикрытием, – объяснила я и начала выводить краем ложки на поверхности десерта свое имя. – Правда? – воскликнула Тилли. – Вот здорово! – И каким же образом? – спросила миссис Мортон. Наклонилась и подвинула вазочку поближе к Тилли. – Нацепим значки гёрлскаутов, – ответила я. Тилли подняла глаза и нахмурилась. – Но ведь мы никакие не гёрлскауты, Грейси. Сама говорила, это не для нас. – Мы станем гёрлскаутами лишь на время, – решила я. – Они вызывают меньше подозрений. Она улыбнулась и мелкими буковками вывела у края вазочки свое имя – «Тилли». – Давайте договоримся, что я ничего этого не слышала. – Миссис Мортон вытерла руки о фартук. – И вообще не понимаю, откуда вдруг это увлечение Богом? – Все мы овцы, – ответила я. – А овцам нужен пастух, чтоб они были в безопасности. Ну, или пастырь. Так викарий сказал. – Вот оно что… – Миссис Мортон скрестила руки на груди. – И я просто хочу убедиться, что Он у нас есть. – Понимаю. – Она привалилась спиной к разделочному столику. – Но это всего лишь мнение викария. Некоторые люди самым распрекрасным образом обходятся и без пастыря. – Но ведь это очень важно, прислушаться к Богу. – Я утопила свою ложечку в муссе. – Если не обращать на Него внимания, он начнет преследовать. – Ага, гоняться с ножами, – вставила Тилли. Миссис Мортон удрученно нахмурилась. – И это тоже, как я понимаю, сказал тебе викарий? – Да, сказал, – ответила я. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Губы миссис Мортон шевелились, видно, она старалась подобрать нужные слова. – Не хотелось бы вас разочаровывать, – произнесла она наконец. – Но найти Бога не так-то просто. – Мы его найдем. А когда найдем, все люди будут в безопасности и миссис Кризи вернется домой. – И я отправила в рот полную ложку шоколадного мусса. – И мы станем настоящими местными героинями, – добавила Тилли. Улыбнулась и облизнула кончик своей ложки. – Думаю, чтобы вернуть миссис Кризи домой, одной божьей помощью не обойтись. – Миссис Мортон перегнулась через подоконник и распахнула еще одно окно. Я услышала, как где-то по улице проезжает на своем фургоне мороженщик, точно чародей притягивая ребятишек из окрестных домов. – Мы решили, что она, скорее всего, не умерла, – сказала я. – Ну, это уже что-то. – И теперь нам нужен Бог, чтоб помочь найти ее. Вы должны запомнить, миссис Мортон: Бог – Он повсюду. – Я широко развела руками. – А потому Он запросто может находить людей и возвращать их домой из плена. – Кто это сказал? – Миссис Мортон сняла очки и потерла вмятины от них у переносицы. – Бог, – испуганным голосом ответила я и вытаращила глаза. Миссис Мортон хотела было что-то ответить. Но передумала, лишь вздохнула, покачала головой и решила вместо этого протереть стекла очков. – Не слишком-то надейтесь, – заметила она. – Ой, скоро «Синий Питер»[16] начнется. – Тилли соскользнула со стула. – Пойду включу телевизор, пусть разогреется. И она исчезла в гостиной. Я тоже встала, взяла пустую вазочку и понесла к раковине. – С чего собираетесь начать? – спросила миссис Мортон. – Просто будем обходить округу, пока Он не появится. – Я протянула ей вазочку. – Понимаю. Я уже почти дошла до гостиной, когда она вдруг окликнула меня: – Грейс! Я застыла в дверях. Фургон мороженщика отъехал еще дальше от нашего дома, отголоски его колокольчика стихли. – Когда будете обходить свою улицу, – сказала миссис Мортон, – не смейте соваться в дом номер одиннадцать. Я нахмурилась. – Это как? – Да вот так. Обходите его стороной. Я хотела возразить, но по лицу миссис Мортон было заметно: она не в настроении продолжать этот разговор. – Ладно, – кивнула я. Но перед тем как ответить, выдержала крохотную паузу. Не думаю, что миссис Мортон это заметила. Дом номер четыре, Авеню 29 июня 1976 года Полицейский оказался очень высоким, даже после того, как снял головной убор. Прежде мне никогда не доводилось видеть полицейского так близко. На нем была форма из толстой ткани – я чувствовала запах этой ткани, – а пуговицы такие блестящие, что в них отражалась вся наша кухня. – Обычная проверка, – сообщил он. Я подумала, что мне понравилась бы работа, где сование носа в чужую личную жизнь и дела считается всего лишь рутинной проверкой. Я завороженно следила за тем, как отблески газовой горелки танцуют у него на груди. Стук в дверь раздался примерно в середине выступления группы «Перекресток». Мама проигнорировала его, отец выглянул из окна и увидел припаркованный на другой стороне улицы полицейский автомобиль. Он произнес: «Вот дерьмо», я рассмеялась в подушку, мама велела отцу отвалить, тот, выйдя в холл, споткнулся о Ремингтона и едва не упал. И вот теперь полицейский стоял посреди нашей кухни, а мы стояли вокруг и взирали на него. Он чем-то напоминал мне викария. Оба могли заставить человека выглядеть маленьким, ничтожным и виноватым. – Так, дайте-ка подумать, – протянул отец. Вытер пот над верхней губой кухонным полотенцем и покосился на маму. – Ты помнишь, Сильвия, когда мы в последний раз ее видели? Мама принялась собирать салфетки под тарелки со стола. – Точно не скажу, – пробормотала она и снова стала раскладывать салфетки. – Вроде бы в четверг, – сказал отец. – Или в пятницу, – предположила мама. Отец снова покосился на нее. – Или в пятницу, – пробормотал он в кухонное полотенце. На месте этого блистающего пуговицами полицейского я, глядя на такое их поведение, точно арестовала бы их, как матерых преступников. – Вообще-то это было в субботу утром. Три пары глаз и чайное полотенце сконцентрировались на мне. – Это правда? – Полицейский присел на корточки, и я услышала хруст ткани, обтягивающей колени. Он сразу стал меньше меня, и поскольку мне совсем не хотелось ставить его в столь унизительное положение, я тоже присела. – Так и было, – подтвердила я. Глаза у него были темные, в тон форме. Я смотрела в них очень долго, но он так ни разу и не моргнул. – И откуда ты это знаешь? – спросил он. – Как раз шла «Тисвоз»[17]. – Мои ребятишки просто обожают «Тисвоз». – А лично я ненавижу, – сказала я. Отец кашлянул. – И что же она говорила, когда ты в последний раз видела ее, Грейс? – Полицейский переступил с ноги на ногу. – Она постучалась в дверь и сказала, что ей нужно позвонить по телефону. – У них нет телефона, – вставила мама. Произнесла она эти слова тоном человека, который гордится, что у него есть нечто такое, чего нет у других. – А она не говорила, зачем ей понадобилось позвонить? – Сказала, что хочет вызвать такси. Но я ее не впустила. Поскольку мама как раз прилегла отдохнуть. Мы все обернулись и посмотрели на маму. Та вновь теребила салфетки на столе. – А еще мне всегда говорили, что незнакомых в дом пускать нельзя, – добавила я. – Но ведь миссис Кризи была вам знакома, разве нет? – Полицейский наконец-то моргнул. – Нет, мы ее знали, но она какая-то странная была. – Странная? Я откинулась на спинку стула и подумала. – Ну, знаете, как выглядит человек, у которого страшно разболелись зубы? – Да. – Так вот, она выглядела даже хуже. Полицейский поднялся и надел фуражку. Казалось, он заполняет собой всю комнату. – Вы ее найдете? – спросила я. Полицейский не ответил. Он прошел в холл, и они с отцом о чем-то тихо поговорили. Я не расслышала ни единого слова. Даже когда старалась не дышать и перегнулась через кухонный стол. – Мне кажется, ее не найдут, – заметила я. Мама вылила из чайника старую заварку. – Нет, – сказала она. – Я тоже так думаю. Затем стала как-то яростно полоскать чайник – наверное, пожалела, что эти слова сорвались с языка. Я не знала, и неважно, сколько раз люди спрашивали меня об этом. Даже когда к нам в гостиную ворвался мистер Кризи и встал между мамой и Хильдой Огден[18], я все равно ничего не понимала. Его лицо было так близко от меня, что я чувствовала запах его дыхания. – Она не говорила мне, куда собирается уехать. Только спросила, нельзя ли позвонить по телефону, – сказала я ему. – Но она должна была еще что-то сказать! – Слова мистера Кризи хлестнули меня по лицу. – Она не говорила. Она хотела позвонить и вызвать такси. Воротничок рубашки у него обтрепался, на самой рубашке спереди красовалось пятно. Похоже, от яйца. – Грейс, подумай. Пожалуйста, девочка, вспомни! – Он придвинулся еще ближе. – Перестань, старина. – Отец попытался оттеснить его от меня. – Девочка рассказала все, что знает. – Просто хочу, чтобы жена вернулась домой, Дерек. Ты ведь можешь это понять, правильно? Я увидела, как мама начала подниматься из кресла, но затем ухватилась за подлокотники и осталась сидеть. – Может, она надумала вернуться туда, где жила прежде. – Отец положил руку на плечо мистеру Кризи. – Вроде бы в Уолсолле, да? Или в Саттон-Колдфилде? – В Тамворте, – ответил мистер Кризи. – Она там лет шесть не была. Ни разу с тех пор, как мы поженились. И почти наверняка никого теперь там не знает. Он по-прежнему дышал мне прямо в лицо. И я чувствовала запах тревоги. – А где находится этот Тамворт? – спросила Тилли, волоча школьный рюкзак по земле. То был последний день занятий. – За много миль отсюда. В Шотландии, – ответила я. – Просто не верится, что тебя допрашивал настоящий полицейский, а меня в тот момент, как назло, рядом не было. Ну, как это было? Как в «Суини»[19]? Мать Тилли недавно пристрастилась к телесериалам. Я вспомнила о запахе ткани, о том, как сверкающий пуговицами полицейский записывал мои слова в маленькую черную записную книжечку. Писал карандашом, и очень медленно. И при этом все время облизывал губы. – Да, в точности как в «Суини». Мы шлепали по тротуару. Утром было чуточку прохладнее. Бутылки с молоком быстро убирали со ступеней, дверцы машин были распахнуты настежь, все спешили выгулять собак до того, как жара наберет силу. – И этот полицейский будет ее искать? – Рюкзак Тилли царапал бетонное покрытие, облачка белой пыли поднимались в воздух. – Что он сказал? – Сказал, они официально объявят миссис Кризи в розыск. Как пропавшую или бежавшую. – Бежавшую от чего? Я задумалась и замедлила шаг. – Ну, может, от своей жизни. – Как это можно бежать от своей жизни? Я снова замедлила шаг. – Бежать от той жизни, к которой принадлежишь. Тилли остановилась подтянуть носки. – А как узнать, принадлежишь ты к ней или нет? – спросила она, глядя на меня снизу вверх. Я поняла, что не знаю ответа. И отвернулась от Тилли, чтобы та не заметила, как я хмурюсь. – Поймешь, когда станешь старше, – сказала я. Тилли подняла глаза от носков. – У тебя день рождения всего на месяц раньше, чем у меня. – Как бы там ни было, только Бог точно знает, кому или чему ты принадлежишь. – Я отмахнулась от расспросов. – Так что неважно, что там думает кто-то другой. – А когда мы начнем искать Его? – Тилли все еще подтягивала носки, стараясь, чтоб верхние их края находились на одном уровне. – Начнем с мистера и миссис Форбс. – Я провела рукой по изгороди. – Когда мы поем гимны, они даже слова никогда не смотрят. – Но нам ни за что не найти миссис Кризи, если она уехала в Тамворт, пусть даже и с помощью Бога! – выкрикнула Тилли. За нами увязалась кошка. Она двигалась по верхней части изгороди, бесшумно и аккуратно перебирая лапками. Я видела, как она добежала до деревянного столба, потерлась о него, и на мгновение мы встретились глазами. Затем кошка спрыгнула на тротуар, нырнула в кусты и скрылась из виду. – Это соседская кошка, что ли? – спросила я. Но Тилли меня не слышала, отстала. Я обернулась и подождала, пока она меня догонит. – Ни в какой Тамворт она не поехала, – сказала я. – Она все еще здесь. Дом номер шесть, Авеню 3 июля 1976 года – Ну давай, что же ты! – Тилли в своем свитере подтолкнула меня локтем. Я смотрела на дверной звонок. – Как раз и собираюсь это сделать, – ответила я. Дом мистера и миссис Форбс всегда выглядел так, будто в нем никто не живет. Все другие дома на нашей улице были изнурены жарой. Сорняки расползались вдоль садовых тропинок, стекла окон помутнели от густого слоя пыли, вечерами на пожелтевшие лужайки никто не выходил, словно люди забыли, для чего они предназначены. В отличие от них, однако, дом Форбсов излучал самодовольство и решимость, словно подавая пример неряхам. – Может, там никого и нет, – предположила я. – Давай попробуем зайти завтра. Я провела носком сандалии по краю чисто подметенной ступеньки. – Дома они, точно тебе говорю. – Тилли прижалась лицом к окошку из цветного стекла в двери. – Слышно, как работает телевизор. Я тоже прижалась лицом к стеклу. – Может, они фильм смотрят, – сказала я. – Может, стоит зайти позже. – Так ты не считаешь, что это наш долг перед миссис Кризи, позвонить в дверь как можно скорее? – Тилли обернулась ко мне с самым серьезным выражением лица. – И перед Богом тоже? Солнце отражалось от снежно-белой щебенки, которой были посыпаны дорожки у миссис Форбс, я даже прищурилась – так слепило глаза. – Как лидер группы гёрлскаутов, Тилли, я решила поручить звонить в дверь тебе, пока сама готовлюсь произнести речь. Она посмотрела на меня из-под непромокаемой шапочки. – Но ведь на самом деле мы никакие не гёрлскауты, Грейси. Я тихо вздохнула и заметила: – Очень важно уметь вжиться в роль. Тилли, хмурясь, смотрела на входную дверь. – Может, ты и права. Может, дома и правда никого нет. – Очень даже есть. На тропинке, огибающей дом, появилась миссис Форбс. Одета она была так, как моя мама одевалась для визита к врачу, и несла под мышкой большой рулон пакетов для мусора. Развернула один с сильным треском, и с крыши сорвалась стайка встревоженных голубей. Она спросила, зачем мы пришли. Тилли уставилась на белоснежную щебенку, а я, скрестив руки на груди, стояла на одной ноге, стараясь занимать как можно меньше места на ступеньке. – Мы гёрлскауты, – спохватившись, ответила я. – Да, мы гёрлскауты. Пришли предложить вам помощь, – пискнула Тилли. Хорошо хоть удержалась, чтоб не запеть. – Что-то не больно вы похожи на гёрлскаутов, – миссис Форбс с подозрением сощурилась. Тогда я сказала, что нам нужна помощь соседей, и тут миссис Форбс кивнула, согласилась, что она действительно наша соседка, и даже предложила нам войти в дом, чтобы не стоять на жаре. Тилли потянулась следом за кардиганом миссис Форбс, возбужденно размахивая руками, я погрозила подруге кулаком, пытаясь ее успокоить. Миссис Форбс, стуча каблучками, развернулась и пошла по тропинке вдоль дома. Каблуки звонко цокали по чисто подметенной бетонной плитке, а наши сандалии шлепали следом, изо всех сил стараясь не отстать. Через секунду она вдруг обернулась, и мы с Тилли, все еще размахивая руками, едва не врезались в нее. – А твоя мама знает, что ты здесь, Грейс? – спросила она. И вскинула руки, точно регулировщик движения. – Мы ей сказали, миссис Форбс, – ответила я. Она тут же опустила руки и снова застучала каблучками. «Интересно, – подумала я, – понимает ли миссис Форбс, что сказать моей маме – это одно, а вот знает ли она – это совсем другое?» Две совершенно разные вещи. Впрочем, откуда ей было знать, что мама обычно подносила пальцы к горлу и яростно отрицала, что ей говорили что-либо в этом роде. Даже когда отец брал себе кого-нибудь в свидетели (обычно меня) и слово в слово повторял содержание разговора. – А про мою маму она почему-то не спросила, – прошептала Тилли. Очевидно, мать Тилли считалась слишком непредсказуемой, чтобы спрашивать о ее мнении. Я расправила джемпер на спине подружки. – Все нормально. Спросить о моей маме – этого за глаза хватит на двоих. И ты всегда можешь это использовать. Тилли улыбнулась и взяла меня под руку. Порой я никак не могу припомнить, когда ее не было рядом со мной. Ковер у миссис Форбс был цвета сиропа от кашля. Он тянулся через весь холл до самой гостиной, а когда я обернулась, то увидела, что им покрыта и лестница на второй этаж. Сохранились линии в тех местах, где по нему провели пылесосом, а когда мы вошли в гостиную, то там нас ждал еще один квадрат сиропа. Наверное, на тот случай, чтобы каждый гость мог убедиться – в этом доме царит полный достаток. Миссис Форбс спросила, не угостить ли нас чем-нибудь, и я ответила да и не сказала нет заварному крему; миссис Форбс сложила губы трубочкой в виде буквы «о» и вышла. А мы остались сидеть на темно-розовом диване с изогнутыми подлокотниками и целой горой подушек. Я решила примоститься на краю. Тилли уселась первой. Сиденья оказались такими глубокими, что ноги ее не доставали до пола, так и свешивались, словно у тряпичной куклы. Она перекатилась на бок и заглянула в щель между диваном и стеной. – Ты Его не видишь? – спросила она, склонившись почти к самому ковру. – Кого? Тилли перекатилась обратно, лицо побагровело от усилий. – Бога, кого ж еще. – Не думаю, что Он возьмет да вдруг выскочит из-под плинтуса, Тилли. Но обе мы покосились на плинтус, так, на всякий случай. – Надо же с чего-то начинать, – пробормотала она. – Миссис Кризи в опасности. Я окинула взглядом комнату. Тут все было так, словно кто-то поработал в доме лопаточкой для развеса мороженого. Даже те предметы, которые не были розовыми, таили в себе намек на этот цвет, будто без этого условия их и в дверь бы не пропустили. Шторы перехвачены шнурами цвета семги, на каждой подушке кисточки цвета фуксии. На страже каминной доски стояли фарфоровые собачки, шеи у них были обвиты гирляндами розовых бутонов. Между собачками выстроились фотографии в рамочках: мистер и миссис Форбс в шезлонгах на пляже; мистер Форбс стоит рядом с автомобилем; мистер и миссис Форбс с группой гостей на пикнике. Прямо в центре красовался снимок девушки с волнистыми волосами. Все остальные люди на снимках почему-то отворачивались от камеры, и глаза у них были такие серьезные, но эта девушка смотрела прямо в объектив, улыбалась и казалась такой искренней и незащищенной, что мне захотелось улыбнуться в ответ. – Интересно, кто она такая, – пробормотала я. Теперь Тилли исследовала пространство за кушеткой. – Как думаешь, может, Он сумел пробраться куда-то сюда? – Подруга приподняла подушку, заглянула под нее. Я посмотрела на брызги шампанского, которые, превратившись в крохотные стеклянные шарики, свисали с богатой люстры. – Думаю, что с розовым тут явный перебор, даже для Иисуса, – ответила я. Миссис Форбс вернулась с подносом и целым набором печений. – К сожалению, заварного крема у нас не оказалось, – заявила она. Я взяла три куска рулета с инжиром и одно шоколадное печенье. – Ничего страшного, миссис Форбс. Как-нибудь и без него обойдемся. Из соседней комнаты доносились звуки телевизора и выкрики мистера Форбса. Очевидно, показывали футбольный матч. И хотя телевизор явно находился прямо за стеной, звуки доносились как бы издалека, точно весь остальной мир остался за пределами этого розового интерьера. А мы с Тилли оказались в плену акрилового волокна и подушек, и охраняли нас фарфоровые собачки, и сами мы были обернуты в целлофановую тишину цвета клубничного мороженого. – У вас очень красивый дом, миссис Форбс, – сообщила Тилли. – Спасибо, дорогая. Я вонзила зубы в печенье, и она тут же сунула мне на колено бумажную салфетку. – Ключ к красивому чистому дому – это прогнозирование. И списки. Много списков. – Списки? – спросила я. – О, да, именно списки. Только тогда ничего не забываешь. Она достала из кармана кардигана листок бумаги. – Вот список дел на сегодня, – пояснила она. – Я должна заняться мусорными ведрами и корзинами. То был длиннющий список. Целых две страницы, исписанные петельками букв синими чернилами, немного размазанными в тех местах, где линии уплотнялись и немного расплывались, – видно, там ручка замирала, чтобы хозяйка могла обдумать дальнейшее. Помимо того, что надо было пропылесосить холл и привести в порядок все мусорные контейнеры, были и такие записи: «почистить зубы», «позавтракать». – Так вы вносите в список абсолютно все, миссис Форбс? – спросила я и принялась за рулет с инжиром. – О, да, чтоб ничего не упустить из виду. Это была идея Гарольда. Он говорит, только это может отучить меня от небрежности. – Так вы не можете запомнить, если не запишете? – спросила Тилли. – Господи, нет, конечно. – Миссис Форбс откинулась на спинку кресла и словно растворилась на фоне розового пейзажа. – Иначе просто никак. Гарольд говорит, что тогда все хозяйство развалится. Она аккуратно сложила листок бумаги и убрала в карман. – И как давно вы, девочки, в отряде гёрлскаутов? – Целую вечность, – ответила я. – Скажите, а кто эта девушка на снимке? Миссис Форбс нахмурилась, потом покосилась на камин, затем снова повернулась ко мне. – О, да это я, – ответила она несколько удивленным голосом, словно только сейчас вспомнила, что когда-то была молоденькой девушкой. Я смотрела то на миссис Форбс, то на снимок и пыталась уловить хотя бы малейшее сходство. Не получалось. – Нечему тут удивляться, – заметила она. – Я ведь не старухой родилась. Моя мама часто произносила эти слова. По опыту я знала, что в таких случаях лучше промолчать, и, вместо того чтоб как-то откликнуться, шумно отпила глоток лимонада через соломинку. Она подошла к камину. Миссис Форбс всегда производила на меня впечатление женщины жесткой и собранной, но при ближайшем рассмотрении все оказалось не так. Эта словно извиняющаяся поза, эти складки платья, словно определяющие границы истории. Даже ее руки, загрубевшие от работы и искривленные артритом, казались хрупкими и маленькими. Она провела пальцем по рамочке снимка. – Незадолго до того, как я встретила Гарольда, – сказала она. – Вы выглядите здесь такой счастливой. – Я взяла еще один кусок рулета. – Интересно, о чем вы в тот момент думали? – Думала? Разве я думала? – Миссис Форбс достала из-за пояса клочок ткани и начала отряхиваться. – Хотелось бы вспомнить. Футбольный матч за стеной неожиданно закончился. Раздался скрип кресла и ворчание, затем – щелчок дверного замка и звуки тяжелых шагов по ковру цвета сиропа. Я обернулась и увидела: в дверях стоит мистер Форбс и смотрит на нас. На нем были шорты. Ноги бледные, безволосые – почему-то казалось, что они принадлежат другому человеку. – Что здесь происходит? – спросил он. Миссис Форбс ухватилась за каминную доску, затем развернулась к мужу лицом. – Просто Грейс и Тилли, гёрлскауты. – Глаза у нее были яркие, словно эмалевые. – Ну, вот, они и зашли одолжить… – Тут она запнулась. Он насупился и положил руки на бедра. – Что одолжить? Книжку? Денег? Чашку сахарного песка? Миссис Форбс, словно загипнотизированная его взглядом, вертела в пальцах тряпку до тех пор, пока они не побелели от пыли. – Одолжить… – беспомощно повторила миссис Форбс. Мистер Форбс по-прежнему не сводил с нее глаз. И я слышала, как он прищелкивает языком. – Предложить, – подсказала Тилли. – Руку. – Да, верно. Руку. Они пришли предложить руку помощи. Миссис Форбс развернула пыльную тряпку, и я услышала, как она потихонечку выдыхает. Мистер Форбс забурчал себе под нос нечто вроде: «А, ну раз так, тогда оно конечно», а затем: «А Сильвия знает, что она здесь?» И миссис Форбс так энергично закивала головой, что крестик на цепочке вокруг шеи затанцевал на ее ключицах. – Иду отправить письмо, – заявил мистер Форбс. – Некогда мне тут возиться с вами, иначе пропущу вторую выемку. И очень бы хотелось узнать, куда ты дела мои туфли. Миссис Форбс снова закивала, крестик запрыгал по ключицам, и продолжала кивать, хотя мистер Форбс уже давно скрылся за дверью. – Учителя всю дорогу вытворяют со мной такое, – заметила Тилли. – О чем ты, дорогая? – Швыряются в меня словами до тех пор, пока окончательно не запутают. – Тилли наклонилась, подобрала с ковра крошки от печенья, положила их на тарелку. – От этого всегда чувствуешь себя такой глупой. – Разве? – спросила миссис Форбс. – Хотя на самом деле это не так, – заметила Тилли. Миссис Форбс улыбнулась: – А тебе нравится ходить в школу, Тилли? – Да нет. Другие девочки, они не очень-то нас любят. Иногда даже унижают. – Они вас бьют? – Миссис Форбс прижала ладонь к губам. – О, нет, они нас не бьют, миссис Форбс. – Не обязательно бить людей, чтобы унизить их, – добавила я. Миссис Форбс ухватилась за спинку ближайшего стула и уселась на него. – Думаю, тут ты права, – сказала она. Мы уже собирались сказать ей, зачем пришли, но тут в комнату вошел хозяин дома. На нем все еще были шорты, только на этот раз к ним добавилась плоская шапочка и солнечные очки, а в руках он держал письмо. В этот момент он напомнил мне отца. Тот тоже в жару менял брюки на шорты, но в остальном выглядел как всегда. Мистер Форбс положил письмо на буфет и не сел, а прямо-таки рухнул на диван, отчего легонькую Тилли подбросило вверх. А затем он принялся завязывать шнурки, нервно дергая их, – они так и порхали над пальцами. Я встала, чтобы дать его ногам больше пространства. – Для начала ты можешь вычеркнуть это из списка, Дороти, – пробурчал он. – В доме и без того есть чем заняться, дел полно. Он покосился на меня. – Вы к нам надолго? – спросил он. – О, нет, мистер Форбс, совсем ненадолго. Сразу уйдем, как только протянем руку помощи. Он снова взглянул на ноги и что-то проворчал. Я так и не поняла, то ли он одобрял мой ответ, то ли злился на непослушные шнурки. – Видишь ли, она у меня очень рассеянная. – Он кивком головы в полотняном кепи указал на жену. – Возраст берет свое. Верно, Дороти? – И покрутил пальцем у виска. Миссис Форбс нервно улыбнулась одним уголком губ. – Ничего не может удержать в голове дольше пяти минут. – Произнес он эти слова, прикрывая рот рукой, точно хотел прошептать, но голос гремел на всю комнату. – Боюсь, крыша у нее поехала. Он поднялся, затем наклонился и как-то очень театрально поправил носки. Тилли на всякий случай отодвинулась на самый краешек дивана. – Иду к почтовому ящику. – Он прошествовал через комнату к холлу. – Буду где-то через тридцать минут. Так что постарайтесь уложиться в то время, пока меня нет. И не успела я опомниться, как он исчез за дверью. – Мистер Форбс! – Пришлось крикнуть, чтобы он меня услышал и снова возник на пороге. Он не походил на человека, который привык, чтоб на него повышали голос. Я протянула ему конверт. – Вы забыли письмо, – сказала я. Миссис Форбс выждала, пока за мужем не захлопнется входная дверь, а затем начала смеяться. И мы с Тилли, глядя на нее, тоже засмеялись, и весь остальной мир, казалось, снова ворвался в эту комнату – видно, находился не так уж и далеко. Пока мы хохотали, я поглядывала то на миссис Форбс, то на девушку на снимке, которая весело улыбалась нам через коридор времени. Все рассмотрела и решила, что сходство между ними неоспоримое. – Вот уж не думала, что нам придется заняться работой по дому, – сказала Тилли. Миссис Форбс надела на нас фартуки – они почти до горла доходили – и вышла. Тилли стояла в дальнем конце комнаты и втирала «Брассо»[20] в фигурку маленького спящего белоснежного вест-хайленд-терьера. – Самое главное – не вызывать подозрений, – пояснила я и отнесла последнее шоколадное печенье на диван. – Но как ты думаешь, Бог здесь все-таки есть? – Тилли рассматривала собачку, затем протерла ей тряпочкой ушки. – Если Бог приглядывает за всеми, то он и за миссис Форбс тоже присматривает и она в безопасности? Я подумала о крестике на шее миссис Форбс. – Надеюсь, да, – ответила я. Миссис Форбс вернулась с новым пакетом шоколадных печений. – На что надеешься, дорогая? Я смотрела, как она высыпает печенье на тарелку. – Вы верите в Бога, миссис Форбс? – спросила я. – Конечно. Она ни секунды не колебалась с ответом. Не смотрела на небо или на меня, не стала переспрашивать. Просто раскладывала печенья на тарелке. – Но откуда такая уверенность? – спросила Тилли. – Достаточно на вас поглядеть. Бог объединяет людей. Бог всему придает смысл. – Даже плохим вещам? – спросила я. – Ну, конечно. – Она секунду-другую смотрела на меня, потом отвернулась к тарелке. Через плечо миссис Форбс я видела Тилли. Подруга лениво и медленно водила тряпкой, так и подначивая меня взглядом продолжить разговор. – Но как Бог мог допустить, чтоб миссис Кризи пропала? Какой в этом смысл? Это я так, к примеру. Миссис Форбс отшатнулась, на пол посыпались крошки. – Понятия не имею. – Она принялась комкать пустой пакет в руках, но он никак не хотел складываться. – Я даже ни разу не говорила с этой женщиной. – И никогда с ней не встречались? – спросила я. – Нет. – Теперь миссис Форбс оборачивала пакет вокруг пальца с обручальным кольцом. – Ведь они переехали в этот дом совсем недавно, после того, как мать Джона умерла. Так что познакомиться не было случая. – Просто ума не приложу, почему это она исчезла? – с вызовом спросила я. – Ну, одно могу сказать: я к этому отношения не имею. И слова никому не сказала. – Произнесла она это дрожащим голосом, последняя фраза вырвалась у нее, казалось, против воли. – Что вы имеете в виду, миссис Форбс? – Я посмотрела на Тилли, та – на меня, и обе мы нахмурилась. Миссис Форбс опустилась на диван. – Не обращайте внимания, девочки, что-то я совсем запуталась. – Она похлопала по шее сзади, точно хотела убедиться, что голова у нее все еще на плечах. – Возраст, сами понимаете. – Только мы никак не можем понять, куда она подевалась, – настаивала я. Миссис Форбс принялась разглаживать кисточки на подушках. – Уверена, скоро она вернется, – сказала она. – Обычно люди возвращаются. – Надеюсь, так, – заметила Тилли и принялась развязывать фартук. – Мне нравилась миссис Кризи. Такая симпатичная. – Очень славная была женщина, просто уверена в этом. – Миссис Форбс продолжала возиться с подушкой. – Но мне не довелось с ней общаться. Не знаю, что и сказать. Я передвигала пальцем печенья на тарелке. – Может, кто-то из соседей на нашей улице знает, куда она отправилась? Миссис Форбс встала. – Сильно сомневаюсь, – заметила она. – Причина, по которой Маргарет Кризи исчезла, не имеет отношения ни к одному из нас. Пути господни неисповедимы, так говорит Гарольд, и тут он прав. На все есть свои причины. Мне захотелось спросить, какие именно причины и почему Господь скрывает от нас свои соображения, но тут миссис Форбс достала из кармана список. – Гарольд скоро вернется. Пора приниматься за работу. – И она начала водить пальцем по строчкам, выведенным синими чернилами. Мы шли по нашей улице. Небо давило на нас всем своим весом, ноги еле двигались из-за жары. Я смотрела на горы, обступившие город, но невозможно было определить, где начинаются они и где кончается небо. Пекло заставило их слиться воедино, горизонт дрожал, плавился и шипел, словно не хотел, чтобы его обнаружили. Из какого-то окна вырвался голос комментатора матча в Уимблдоне: «Преимущество, Борг!» И отдаленный рокот аплодисментов. На улице было безлюдно. Безжалостное полуденное солнце разогнало всех по домам, где люди сидели, обмахиваясь газетами и натирая руки и плечи кремом от загара. Единственным человеком, оставшимся на воздухе, была Шейла Дейкин. Она сидела в шезлонге на лужайке перед домом номер двенадцать, широко раскинув руки и ноги, подняв лицо к солнцу, словно кто-то вынудил ее пойти на эту огромную жертву и обгореть до красноты. – Здравствуйте, миссис Дейкин! – крикнула я через живую изгородь. Шейла Дейкин приподняла голову, и я увидела, что в уголке рта у нее блестит слюна. Она махнула нам рукой: – Привет, леди. Она всегда называла нас «леди», и обе мы заулыбались, а Тилли даже покраснела от смущения. – Так, значит, Бог все-таки живет в доме миссис Форбс, – сказала Тилли, когда мы перестали улыбаться. – Хочется верить, что так. – Я оттянула шапочку на голове Тилли назад, чтоб прикрыть шею. – Мы можем с уверенностью сказать, что миссис Форбс в безопасности, хотя… насчет ее мужа я не совсем уверена. – Какая жалость, что она ни разу не встречалась с миссис Кризи, иначе бы могла дать нам хоть какую-то подсказку. – Тилли отбросила носком сандалии мелкий камушек, и он приземлился где-то в кустах. Тут я так резко затормозила, что из-под сандалий вырвалось облачко пыли. Тилли обернулась. – В чем дело, Грейси? – Пикник, – ответила я. – Какой пикник? – Снимок пикника на каминной доске. Тилли нахмурилась. – Что-то я не понимаю. Я смотрела на тротуар и пыталась все точно вспомнить. – Женщина, – сказала я. – Та женщина. – Какая женщина? – Та, которая стоит рядом с миссис Форбс на пикнике. – И что с ней? – спросила Тилли. Я подняла голову, посмотрела подруге прямо в глаза: – Это была Маргарет Кризи. Дом номер два, Авеню 4 июля 1976 года Брайан пел перед зеркалом в холле и пытался найти пробор в волосах. Это было довольно трудно, поскольку по настоянию мамы было куплено зеркало модного дизайна – в виде звезды, – и оно больше напоминало звезду, чем зеркало. Но если стоять на полусогнутых ногах и наклонить голову вправо, то он видел отражение почти всей своей головы. Волосы – это его гордость, так всегда говорила мама. Вроде бы нынешним девушкам больше нравятся парни с длинными волосами, хотя он немного сомневался. Он успел отрастить их до подбородка и на этом остановился – как-то потерял интерес. – Брайан! А может, заложить пряди за уши? – Брайан! Крик дергал его, как поводок собаку. Он заглянул в дверь гостиной. – Да, мам? – Будь другом, принеси коробочку «Милк трей»[21]. Эти ноги… они меня окончательно доконали. Мама утопала в море вязания, ноги покоились на валике дивана, и она растирала шишки на стопе прямо через колготки. Он даже расслышал потрескивание статического электричества. – Все эта чертова жара. – Она морщилась от напряжения, тяжело отдувалась. – Вон там! Там! – Перестав растирать шишки, она указала на табурет, на котором, в отсутствие ее ног, нашли прибежище журнал «ТВ таймс», домашние тапочки и надорванный пакетик мятных леденцов. Он протянул ей конфеты, и она уставилась в открытую коробочку с той же сосредоточенностью, с какой ученик на экзамене пытается ответить на самый трудный вопрос. Затем сунула в рот конфету с апельсиновым кремом и окинула неодобрительным взглядом его кожаную куртку. – Собрался куда? – Иду выпить пинту с ребятами, мам. – С ребятами? – Она взяла рахат-лукум. – Да, мам. – Тебе уже сорок три, Брайан. Он хотел было запустить пальцы в волосы, но, вспомнив о бриолине, вовремя остановился. – Хочешь, попрошу Вэл немного подстричь тебя в следующий раз, когда она заскочит? – Нет, спасибо. Я отращиваю волосы. Девушкам так больше нравится. – Девушкам? – Она расхохоталась, к передним зубам у нее прилипли три крохотных кусочка рахат-лукума. – Тебе уже сорок три, Брайан. Он переступил с ноги на ногу, кожаная куртка скрипнула в плечах. Он купил ее на рынке. Наверняка подделка. Возможно, просто синтетика, которая притворилась кожей, а он единственный человек, которого продавцу удалось обдурить, вот и носит ее теперь, как полный идиот. Брайан приподнял воротник, который тоже скрипнул под пальцами. Горло матери раздувалось и опускалось вместе с рахат-лукумом, он наблюдал за тем, как она проводит языком по коренным зубам – хочет убедиться, что деньги на сладкое выброшены не напрасно. – Вытряхни эту пепельницу перед тем как уйти. Умница, хороший мальчик. Он взял пепельницу и держал ее на расстоянии вытянутой руки, как некую странную скульптуру. Эдакое кладбище сигарет, и каждая датирована разным цветом помады. Он следил, чтобы те окурки, что примостились на самом краю, не свалились, пока шел с пепельницей через комнату. – Только не в камин! Выброси в мусорку на улице. – Инструкции она давала с набитым ртом, пережевывая батончик с лимонной начинкой. – Если оставишь здесь, весь дом насквозь провоняет. Откуда-то из глубины окурков вился дымок. Поначалу он подумал, что показалось, но затем запах ударил в ноздри. – Надо быть осторожней. – Он кивком указал на пепельницу. – Так и пожар может начаться. Она подняла на сына глаза, затем снова уставилась на коробочку с «Милк трей». Оба помолчали. Брайан порылся в пепельнице и нашел светящийся кончик окурка. Сжал его в пальцах, огонек замигал и потух, струйка дыма иссякла. – Ну вот, загасил, – сказал он. Однако мать была целиком поглощена шоколадками, шишками на стопе, конфетами с апельсиновым кремом, и потом, на Би-би-си 2 как раз начинался фильм. Он знал, что все будет точно так же, когда он вернется из «Легиона». Знал, что она натянет одеяло на ноги, что опустошенная коробочка из-под ассорти будет валяться на ковре, что телевизор в углу будет разговаривать сам с собой. Знал, что она так и не рискнет сдвинуться с места, выбраться из своего убежища на диване, заваленного вязаньем. То был ее мирок, отгороженный от всего остального мира, в нем она жила на протяжении последних нескольких лет, и с каждым месяцем он все больше сужался и скукоживался. На улице стояла тишина. Брайан приподнял крышку мусорного ведра и высыпал сигаретные окурки, отчего прямо в лицо ударило облачко пепла. Закончив кашлять и отмахиваться, он попытался глотнуть свежего воздуха. Потом поднял глаза и увидел в садике дома номер четыре Сильвию. Ни Дерека рядом, ни Грейс. Она была одна. Редко удавалось увидеть ее в одиночестве, и он осмелился понаблюдать за соседкой какое-то время. Та не поднимала глаз. Она полола сорняки и бросала их в мусорное ведро, отряхивая с рук землю. Время от времени выпрямлялась, тяжело дыша, и вытирала лоб тыльной стороной ладони. Она ничуть не изменилась. Ему хотелось сказать ей об этом, но он знал: могут быть проблемы. Он почувствовал, как под воротник заползла струйка пота. Брайан не знал, сколько времени наблюдал за Сильвией, но вот она подняла глаза и увидела его. Приподняла руку, чтобы помахать, но он успел вовремя развернуться и уйти в дом. Вошел, поставил пепельницу на табурет. – Постарайся быть дома к десяти, – сказала мать. – Мне нужно смазать ногу. «Королевский Британский легион» 4 июля 1976 года В «Легионе» было пусто, если не считать двух стариков, примостившихся в углу. Всякий раз, когда Брайан видел их, они сидели на одном и том же месте, все в той же одежде и вели все те же беседы. Оба говорили и переглядывались, но каждый старикан вел разговор с самим собой и слушал исключительно себя. Постепенно глаза Брайана освоились с темнотой. По сравнению с улицей здесь было намного темнее и прохладнее. Солнце пропитало обои с ворсистым рисунком и отполированное дерево. Лучи его поглотила гладкая поверхность бильярдного стола, падали они и на рисунок ковра, изрядно истертого ногами посетителей. В «Легионе» стоял мертвый сезон. Вот где-то в середине зимы – совсем другое дело. Воротничок рубашки Брайана был мокрым от пота, казалось, он едва передвигает ноги. Клайв сидел на табурете в самом конце стойки бара, скармливая чипсы черному терьеру, который нетерпеливо переступал лапами и тихонько повизгивал, когда чувствовал, что перерыв между угощением слишком затянулся. – Пинту? – спросил он, и Брайан кивнул. Клайв сполз с табурета. – И теплого, – добавил он. Брайан снова кивнул. Брайан протянул ему деньги. Слишком много мелких монет. Приподнял бокал, и пена соскользнула с края и потекла на стойку. – Все еще ищешь работу? – спросил Клайв, взял тряпку и протер мокрое пятно на стойке. Брайан пробормотал в кружку нечто нечленораздельное и отвернулся. – Расскажи об этом, мой сладкий. Если они еще хоть раз урежут мне часы, тоже придется вернуться в игру. – Клайв перевернул ладонь и начал рассматривать свои ногти. Брайан смотрел на него поверх ободка бокала. – Ладно, пошутил. – Клайв рассмеялся. Брайан хотел засмеяться вместе с ним, но как-то не получилось. Он принялся за второй бокал, когда они пришли. Гарольд вошел первым, он был в шортах. – Вечер добрый! Всем добрый вечер! – провозгласил он, хотя бар все еще оставался практически пуст. Старики в углу закивали и отвернулись. – Клайв! – воскликнул Гарольд таким тоном, точно никак не ожидал увидеть здесь Клайва. Мужчины обменялись рукопожатием, похлопали друг друга и другой рукой, пока не образовалась целая горка из сплетенных в рукопожатии и тряске рук. Брайан наблюдал за ними. – Может, двойной фирмы «Даймонд»? – Гарольд кивком указал на бокал Брайана. Брайан ответил – нет, спасибо, он купит себе сам. В ответ Гарольд пожал плечами – дескать, как угодно, – снова обернулся к Клайву, улыбнулся и завел с ним разговор. Брайан не слышал, о чем они там толкуют. Примерно в середине этой беседы в баре появился Эрик Лэмб с Шейлой Дейкин, и Клайв удалился в подсобку – не иначе как отыскать вишенку к «Бэбичам»[22] Шейлы. Брайан последовал за ними к столику и вскоре обнаружил, что сидит у стены, зажатый между автоматом по продаже сигарет и пышным бюстом Шейлы. Она посмотрела на него и сморщила носик. – Снова начал курить, Брайан? От тебя несет, как из грязной пепельницы. – Это мама, – ответил он. – И еще тебе не мешало бы подстричься, – заметила она и окунула вишенку в бокал. – Черт знает что на голове творится. Где-то играло радио. Брайан слышал обрывки мелодий, но никак не мог понять, что это за группа. То ли «Дрифтеры»[23], то ли «Плэттеры»[24]. Он хотел попросить Клайва включить погромче, но тот последние пять минут стоял в самом конце барной стойки, протирая полотенцем все тот же бокал, и пытался прислушаться к разговору. Он вряд ли хотел отрываться от этого своего занятия. – Тихо! Тихо! – Гарольд постучал краешком подставки для бокала по столу, хотя нельзя сказать, чтоб публика в баре так уж расшумелась. – Я созвал вас, чтобы обсудить недавние события. Тут Брайан понял, что почти допил свою пинту. И покрутил бокалом, чтобы собрать пену, налипшую на стенки. – Недавние события? – Шейла крутила пальцем сережку. Она была металлическая и напоминала Брайану знаки, которыми украшают тотемный шест. Серьга оттягивала мочку уха почти к самому низу подбородка, и от тяжести дырочка в ухе покраснела и была отчетливо видна. – Эту историю с Маргарет Кризи. – Гарольд все еще сжимал в пальцах подставку для пива. – Джон вбил себе в голову, что к этому имеет отношение кто-то из дома одиннадцать. В прошлый уик-энд после церкви был просто вне себя. – Вот как? – заметила Шейла. – Жаль, меня там не было. Гарольд покосился на нее. – Конечно, не было, – сказал он. – Я и не ждал, что ты придешь. – Нахал и мерзавец, вот ты кто! – Она принялась крутить другую серьгу. От ее смеха затрясся столик. Гарольд подался вперед, но протиснуться в столь узкое пространство у него не было возможности. – Мы просто должны себе уяснить, – сказал он, – что именно произошло. Музыка кончилась. Брайан слышал, как поскрипывает полотенце Клайва о стенки бокала, слышал невнятное бормотание уединившихся в углу стариков. – Да ты присядь с нами, Клайв, чего тебе там торчать! – Эрик Лэмб кивнул на стоявший рядом со стойкой свободный стул. – Ты такой же член общества, как и все мы, остальные. Клайв отступил на шаг, прижал полотенце к груди и ответил, что не считает, что его место там. Но Брайан заметил, как уговаривает его взглядом Гарольд, и вот Клайв подтащил по линолеуму стул и втиснулся между Гарольдом и Шейлой. – Я специально не позвал сегодня Джона. – Гарольд откинулся на спинку, скрестил руки на груди. – Нам ни к чему, чтоб он закатывал тут сцены. – А почему он считает, что все это имеет отношение к дому одиннадцать? – Шейла допила «Бэбичам» и теперь вертела бокал за ножку. Он сползал к краю стола. – Ты же знаешь Джона, – заметил Гарольд. – Вечно ищет повод для тревоги, никак не может успокоиться. Брайан кивнул в знак согласия, хотя сам бы такое ни за что не сказал. Когда они были детьми, Джон любил пересчитывать автобусы. Думал, это принесет ему счастье. «Чем больше автобусов мы увидим, тем лучше, – говорил он. – Тогда ничего плохого точно не случится». Из-за этого он опаздывал в школу, выбирал более длинный путь, часто останавливался, высматривая автобусы. Брайан смеялся: «Мы опоздаем, какое же это счастье?» Но Джон грыз ногти и говорил, что на сегодня еще недостаточно. – Но ведь не думает же Джон, что этот извращенец ее заманил? – спросила Шейла. Бокал ее накренился – вот-вот упадет, – и Эрик Лэмб оттянул ее руку назад. – О, нет, нет. Ничего подобного, конечно. – Гарольд вообще очень часто повторял «нет». Эти «нет» так и вылетали у него изо рта, точно стайка перепуганных птичек. Он умолк и принялся изучать подставку для бокалов. – А я бы не удивилась, если да, – сказала Шейла. – До сих пор считаю, что он забрал того ребенка. Гарольд смотрел на нее секунду-другую, потом опустил глаза. – Но ведь с ребенком все оказалось в порядке, Шейла. – Эрик забрал у нее бокал. – А это самое главное. – Чертов извращенец, – пробормотала она. – Лично мне плевать, что там считает полиция. У нас нормальная улица, на которой живут нормальные люди. И ему тут не место. За столом воцарилось молчание. Брайан слышал, как течет «Гиннесс» по горлу Эрика Лэмба, как шуршит полотенце между пальцев у Клайва. Он слышал, как позвякивают серьги в ушах Шейлы, как Гарольд постукивает подставкой по столу, слышал собственное дыхание. Ведь тишина тоже имеет звучание. И она звенела в его ушах до тех пор, пока не стала просто невыносимой. – Маргарет Кризи часто болтала с моей мамой, – проговорил он. И поднес бокал ко рту. Пива в нем почти не осталось. – О чем это? – спросил Гарольд. – О доме одиннадцать? Брайан пожал плечами: – Я с ними никогда не сидел. Они часами играли в джин в задней комнате. Приятная компания – так говорила про нее моя мама. Умеет слушать человека. – Да ведь она, Гарольд, только и знала, что сновать в твой дом и обратно, – заметила Шейла. Открыла кошелек, вытащила фунтовую банкноту и положила перед Клайвом. – Неужели? Ни разу ее не видел. – Ну, наверное, общалась только с Дороти, – сказала Шейла. – Пока тебя дома не было. Брайан хотел положить на фунтовую бумажку горку мелких монет, но Шейла отодвинула его руку. – Дороти видела, как Маргарет Кризи заходит в одиннадцатый дом, – сказал Гарольд. – И была она тогда в полной истерике, как недавно Джон. Считает, кто-то ей что-то сказал. Клайв собрал пустые бокалы, понес их к бару, придерживая каждый одним пальцем. – Ну, что тут добавить? Полиция считает, что пожар – просто несчастный случай. – Сами знаете Дороти, – сказал Гарольд. – Она готова наговорить кому угодно что угодно. И при этом не понимает и половины того, что говорит. Бокалы, позвякивая, покидали столик. – Пока полиция не передумает и не начнет копать по новой все и с самого начала… – В кои-то веки Шейла говорила, понизив голос. Она все еще держала в руках кошелек, и Брайан услышал, как щелкнула застежка. Руки ее огрубели от жары, лак на ногтях облупился. – Ради бога, Шейла, именно об этом я и говорю. – В баре никого больше не осталось, даже старички ушли. И все же Гарольд огляделся по сторонам и придвинулся к столу. – Прекрати паниковать. Мы же заранее договорились, что просто выразим свои чувства, и все. А остальное зависит от случая. Брайан откинулся на спинку стула. Почувствовал, как ему в плечо уперся острый угол автомата по продаже сигарет. – Но ведь она говорила с каждым, разве нет? Обошла всю улицу. И нам не известно, что она узнала. Она была умна, эта миссис Кризи. Очень умная женщина. Шейла убрала кошелек в сумочку. – Самой противно это признавать, но Брайан прав. Возможно, она знала больше, чем любой из нас. – Это был несчастный случай, – сказал Эрик Лэмб. Он отчетливо произносил каждое слово, словно читал инструкцию. Теперь, допив пиво, Брайан не знал, куда деть руки. Он макнул кончик пальца в лужицу пива на столе, начал чертить линии, пытаясь создать какой-то рисунок. Настоящая проблема, когда люди знают тебя с раннего детства. В этом случае они уверены, что имеют право внушить тебе, что именно ты должен думать. – Нам просто надо сохранять спокойствие, – заключил Гарольд. – Нечего распускать языки. Мы же ничего плохого не сделали, ясно вам? Брайан пожал плечами, кожаная куртка скрипнула. Нет, наверняка не настоящая кожа. Они шли по улице к дому. Шейла взяла Брайана под руку ради устойчивости – туфли на ней были чертовски неудобные для ходьбы. Брайан считал, что на самом деле проблема вовсе не в босоножках, но взять ее под руку не отказался. Было уже почти десять. Эрик Лэмб шагал впереди, Гарольд остался в «Легионе», решив помочь Клайву закрыть заведение. Сейчас лучшая часть дня, подумал Брайан. Жара немного спала, над городом повисла тишина, дул даже легкий ветерок, еле слышно шелестя листвой в верхушках деревьев. Они дошли до гаражей в конце улицы, и тут Шейла остановилась – поправить ремешок на босоножке. Она зашаталась, стоя на одной ноге, и привалилась к Брайану, чтоб сохранить равновесие. – Вот чертова кукла, – выругалась она. Он смотрел на дорогу. Свет покинул небо и давил теперь на горизонт, забрав с собой знакомые черты и ощущение безопасности. В сумерках дома выглядели иначе, казались раздетыми донага, словно некто лишил их защитной оболочки. Они смотрели друг на друга, точно враги, и в самой верхней точке, отдельно от остальных, высился дом под номером одиннадцать. Неподвижный, тихий, чего-то ждущий. Шейла подняла голову, проследила за направлением его взгляда. – Нет никакого смысла, верно? – заметила она. – К чему оставаться, если знаешь, что никому не нужен? Брайан пожал плечами: – Может, по отношению к нам он чувствует то же самое. Может, ждет извинений. Шейла рассмеялась. Смех получился визгливым и сердитым. – Ну, лично от меня извинений ему придется ждать чертовски долго. – Неужели ты серьезно думаешь, что он это сделал? Что это он тогда похитил ребенка? Она уставилась на него. Лицо ее словно окаменело, зрачки расширились – белков почти не видно, глаза гневно сверкали. – Да ведь он как раз из таких, разве нет? Ты только глянь на него, сразу все ясно! Не тупи, Брайан. Он почувствовал, что вся кровь так и хлынула в лицо. И порадовался тому, что она не заметила. – Странный Уолтер, – пробормотал он. – Вот именно. Даже дети это понимают. Брайан посмотрел на свет в окнах дома Шейлы. – А кто с твоими сидит? – спросил он. Она улыбнулась: – Они в няньках не нуждаются. Лайза уже достаточно взрослая. Умная, вся в мать пошла. Я хорошо ее воспитала. Брайан снова взглянул на дом одиннадцать. Его очертания терялись на фоне неба, края крыши сливались с чернильной темнотой. – Так вот чем обычно занимаются ребятишки? – спросил он. – Копируют своих мамочек и папочек? Шейла едва ковыляла по тротуару, высоченные каблуки скользили по бетонному покрытию. – Именно, – отозвалась она. – И нечего жалеть Уолтера Бишопа. Такие люди, как он, сочувствия не заслужили. Они другие, не как мы. Лязгнул засов калитки, звук разнесся по пустой улице. – Ты на самом деле думаешь, что полиция снова займется этим пожаром? – спросил он. – После того, как прошло столько времени? Шейла развернулась к нему в полумраке. Лица видно не было, лишь очертания головы. Тень, скользящая на фоне быстро темнеющих кирпичей. И ответила ему шепотом, вполне различимым в тишине. – Будем надеяться, что нет, черт побери, – сказала она. И вот каблуки ее застучали по ступенькам, ключ повернулся в замке, а Брайан смотрел, как последние отблески дневного света покидают небо. Он перешел улицу и направился к своему дому. Шел, засунув руки в карманы куртки. Сперва подумал, что ему показалось, но затем почувствовал снова. Ощущение было такое, будто о запястье трется какая-то картонка. Он остановился, дернул за подкладку рукава, немного оторвав ее. Библиотечная карточка. Он стоял под уличным фонарем. Ему удалось прочесть имя на карточке в неверном оранжевом свете. «Миссис Маргарет Кризи». Брайан нахмурился, затем сложил картонку пополам и стал заталкивать обратно под подкладку, пока она не исчезла. Брайан стоял в дверях и оглядывал гостиную. Материнский рот, открытый во сне, выглядел огромным как пещера, отчего лицо казалось до ужаса тривиальным. Пустая коробочка от ассорти лежала на табурете, ковер был завален мусором, скопившимся за день: вязальные спицы, кроссворды, странички с телевизионными программами, вырванными из газеты… – Мам! – окликнул он. Негромко, чтобы не разбудить ее, но достаточно отчетливо, чтоб убедить себя, что он это сделал. В ответ послышался храп. Не такой оглушительный и раскатистый, как можно было бы ожидать, вполне себе умеренный. Даже какой-то задумчивый. Отец рассказывал, что, когда они познакомились, мама была девушкой нежной и грациозной. И Брайан решил, что, возможно, сдержанный храп – это все, что осталось от некогда застенчивой и хрупкой женщины. Он не сводил глаз с открытого рта матери. Интересно, сколько же слов вылилось из него и попало в уши Маргарет Кризи. Мама никогда не умела вовремя остановиться. Использовала сеть из сплетен и пересудов, желая привлечь внимание людей, словно не верила, что она сама по себе достаточно интересна им, и не было другого способа их удержать. Рот матери еще немного приоткрылся, веки сомкнулись еще плотней. И откуда-то из глубины груди послышался слабый всхлип. Интересно, подумал Брайан, рассказывала ли она Маргарет Кризи о том ночном пожаре. О том, что она видела или думала, что наблюдала в затененных уголках улицы. И еще он предположил: может, именно эти магические слова привели к исчезновению Маргарет Кризи. 20 декабря 1967 года Брайан подносит пламя спички к самокрутке и наблюдает за тем, как огонек прорезает в темноту. Он мог бы курить и в доме, если б захотел. Потолки и стены комнат пропитаны запахом и пожелтели от материнских сигарет. Но он предпочитает выходить на улицу, чувствовать, как морозец пощипывает лицо, и смотреть во тьму. Стоять здесь, чтобы никто не беспокоил. Авеню погружена в холодную зимнюю тишину. Окна и двери домов плотно закрыты, в трех топят камины, окна запотевают. В щелях штор и занавесок видны рождественские елки, но настроение у Брайана не слишком праздничное. Он искренне сомневается, что у кого-то с этим обстоит иначе – после всего того, что случилось. Самокрутка тонкая и быстро подходит к концу. Остатки дыма царапают горло, в груди все сжимается. Он решает сделать последнюю затяжку и вернуться в теплую кухню, но вдруг замечает какое-то движение в дальнем конце дороги. У дома одиннадцать происходит какое-то перемещение в темноте. Освещение меняется, и все это он замечает краем глаза, уже когда собирается развернуться и войти в дом. Он прикрывает самокрутку ладонью, чтобы не погасла, пытается рассмотреть, что же там происходит, но за оранжевым озерцом света от уличного фонаря все остальное тонет в чернильной тьме. Однако какое-то движение там было, определенно. Закрывая за собой заднюю дверь, он слышит звук быстро удаляющихся шагов. – Можешь курить и здесь, Брайан. – Мать кивает на набитую до отказа пепельницу. – Помог бы мне с этими рождественскими открытками. Она насаживает открытки на крохотные зеленые и красные крючки – получается подобие гирлянды из флажков. Пакетик со сладким заварным кремом подходит к концу. – Надо же глотнуть хоть немного свежего воздуха, мам. – Не забывай о своих почках, – предупреждает она. Брайан подходит к окну, слегка отдергивает занавеску. Получается щелочка шириной не больше дюйма. – Чего это ты там высматриваешь? – спрашивает она и откладывает открытки на колени. – Одиннадцатый дом. – Вроде бы ты говорил, что он уехал со своей мамашей. И вроде бы мы все решили, что нет смысла наблюдать за домом до тех пор, пока он не вернется. – В саду у него кто-то ходит. Она тут же вскакивает. Груда рождественских открыток разлетается в разные стороны, висевшие в самом низу картонажные ясли и ослик падают на ковер. – Если уж хочешь что-то сделать, так делай как следует, – ворчит мать. – Погаси верхний свет и раздвинь занавески. Брайан повинуется, и вот они начинают всматриваться во тьму. – Что-нибудь видишь? – спрашивает она. Он не видит. И они продолжают наблюдать в полном молчании. Шейла Дейкин выходит выбросить мусор, слышен скрежет стекла по металлу. Сильвия Беннет раздвигает шторы в одной из комнат на верхнем этаже и выглядывает на улицу. Такое ощущение, будто она смотрит прямо на них, и Брайан прячется под подоконник. – Да не видит она тебя, олух ты эдакий, – говорит мать. – Свет-то у нас выключен. Брайан выныривает, смотрит в окно, но Сильвия уже исчезла. – Может, снова те ребята из города, – рассуждает мать. – Может, они вернулись. Брайан навалился грудью на подоконник. Ноги у него занемели, сбоку в ребра впивается спинка кушетки. – Да они бы не посмели, – бормочет он. – После того, что случилось. Мать насмешливо фыркает: – Ну, не знаю. Лично я ничего не замечаю. Тебе, должно быть, показалось. Она говорит и говорит, и в этот момент Брайан снова видит какое-то движение за тонкими деревцами с облетевшей листвой, что стоят в саду у Уолтера Бишопа. – Вон, там! – Он стучит пальцем по стеклу. – Теперь видишь их? Мать снова приникает лицом к стеклу, дышит возбужденно и часто. – Сроду бы не подумала, – бормочет она. – Что, черт возьми, происходит? – Кто? – Брайан тоже приникает к стеклу. – Кто это там? – Да отодвинься ты, Брайан. Все загородил. – Кто это? – повторяет он, слегка отодвигаясь. Мать отходит на шаг, скрещивает руки на груди. И с удовлетворением замечает: – Это Гарольд Форбс, кто ж еще. Определенно Гарольд Форбс. – Разве? – Брайан снова рискнул прижаться лицом к стеклу. – С чего ты взяла? – Да я этого горбуна когда хочешь узнаю. Совсем никудышная осанка у этого мужчины. И вот они снова всматриваются во тьму и видят свои отражения в стекле – искаженные от любопытства призрачно-бледные лица с открытыми ртами. – Странные все же люди попадаются на этом свете, – бормочет мать. Глаза Брайана уже совсем освоились с темнотой, и через секунду он отчетливо различает согбенную фигуру – человек что-то держит в руке и рассматривает этот предмет. Он движется между деревьями, приближается к дому номер одиннадцать. Это определенно мужчина, но Брайан не понимает, отчего мать так уверена, что именно Гарольд Форбс. – Что он там несет? – Брайан протирает ладонью запотевшее стекло. – Ты не видишь? – Не знаю, – отвечает мать, – но не это интересует меня в первую очередь. Брайан оборачивается к ней, хмурясь: – Ты о чем? – Меня куда больше интересует, – продолжает мать, – кто это с ним? Она права. Вслед за согбенной фигурой, мелькающей среди деревьев, идет второй человек. Он немного выше первого и стройнее, и оба указывают на нечто, находящееся за домом. Брайан еще плотнее приникает к стеклу, но картина расплывается, искажается и превращается в непонятный набор теней и линий. Брайан выдвигает несколько предположений, но все они отметаются матерью по разным причинам – слишком молодой, слишком старый, слишком высокий. – Так кто же это, как думаешь? – спрашивает Брайан. Мать выпрямляется во весь рост, прижимает подбородок к груди. – Есть кое-какие подозрения, – отвечает она, – но не знаю, имею ли я право… Существует в мире лишь одно, что занимает мать больше, чем слухи. Это верность следующему принципу: надо скрывать информацию от заинтересованной стороны, руководствуясь неведомо откуда возникшими моральными соображениями. Они спорят. В спорах Брайану никогда не удается одолеть мать – та слишком практична и слишком упряма. И вот он, наконец, сдается, но когда снова выглядывает в окно на улицу, видит: фигуры исчезли. – Надо же, – говорит мать. Открытки все еще валяются на полу, и она на пути к дивану подбирает несколько с изображением Девы Марии. – Как думаешь, что они там делали? – спрашивает Брайан. Она берет еще одно печенье и, пока он ждет ответа, открывает баночку с заварным кремом и изучает содержимое. – Что бы там ни было, будем надеться, это поможет нам избавиться от Бишопа раз и навсегда. Довольно с нас всех этих случаев за последнее время. В кои-то веки сын с ней согласен. За последние несколько недель было несколько неприятных происшествий, следовали они одно за другим. Полиция почему-то отказывалась патрулировать их улицу, жители были предоставлены сами себе. – Я одно скажу. – Мать откусывает кусочек печенья, сдобренного заварным кремом, целая россыпь крошек падает на салфетку. – Хорошо, что ты здесь, со мной, Брайан. Иначе я бы ночью и глаз не сомкнула. Ну, по крайней мере до тех пор, пока этот человек живет в том доме. Брайан облокачивается спиной о подоконник, но его края больно врезаются в спину. В комнате слишком жарко. Мать всегда любила, когда жарко натоплено. Еще ребенком он стоял на этом же месте. Смотрел в окно, пытался придумать способ, как бы избавиться от этой жары и духоты раз и навсегда. – Выйду выкурить сигаретку, – говорит он. – Не понимаю, почему ты не хочешь курить здесь, Брайан. Тебя что, не устраивает моя компания? Она снова принимается нанизывать рождественские открытки. А вот это тема, думает Брайан. Она помещает в ряд еще одного младенца Иисуса. Тринадцать вифлеемских звезд. Тринадцать нагруженных осликов. Целая гирлянда младенцев Иисусов будет украшать пространство над каминной доской и наблюдать за тем, как они с матерью будут поглощать рождественский ужин в полном молчании и в дурацких бумажных колпаках. – Просто хочется глотнуть свежего воздуха. – Только не торчи там целую вечность. Сам знаешь, нервы у меня расшатаны, не терплю оставаться одна в доме надолго. Ну, по крайней мере до тех пор, пока вся эта свистопляска не закончится. Брайан берет с подоконника табакерку и коробок спичек. – Ладно, я скоро, – обещает он. И выходит в темноту. Дом номер четыре, Авеню 5 июля 1976 года Сегодня понедельник. Первый настоящий день каникул. Лето перекидывало длинный пыльный мост к сентябрю. Я валялась в постели как могла долго, оттягивая момент, когда можно будет сделать первый шаг. Я слышала родителей в кухне. Звуки такие знакомые – звяканье посуды, хлопанье дверец шкафчиков и дверей, – и я знала, какой звук за каким последует, как в музыкальном произведении. Положив под голову подушку, слушала, смотрела, как ветерок вздувает занавески, наполняет их воздухом, словно паруса. Тем не менее дождя все нет и не предвидится. Приближение дождя можно уловить по запаху, говорил папа, это как запах моря. Но лежа в постели, я улавливала лишь ароматы овсянки для Ремингтона и бекона – они вплывали в комнату с кухни. Интересно, подумала я, можно ли отвертеться от завтрака, снова заснув, но тут же вспомнила, что мне необходимо найти Бога и миссис Кризи, а без завтрака тут не обойтись. Мама была сегодня какая-то очень тихая. Молчала, когда я вошла в кухню, молчала все то время, пока я ела рисовые хлопья, молчала, когда я ставила миску в раковину. Но весьма странным казался тот факт, что, несмотря на молчание, она все равно оставалась на кухне самым шумным человеком. Отец сидел в углу и протирал туфли клочком газеты, мама носилась вокруг буфета и шкафчиков. Время от времени он изрекал нечто вполне тривиальное – наверное, желая проверить, получится ли втянуть кого-то в беседу. Он уже пытался поговорить о погоде, но никто не поддержал тему. Он даже заговорил с Ремингтоном, но тот лишь стучал хвостом по линолеуму и казался смущенным. – Значит, первый день каникул, – сказал отец. – М-м-м… – Я подошла к холодильнику, сунулась посмотреть, из чего будет сегодня состоять ленч. – И как же вы с Тилли собираетесь провести лето? – Мы ищем Бога, – отозвалась я из глубины холодильника. – Бога? – удивился он. Я слышала, как трется бумага о кожу. – Ну, тогда вам есть чем заняться. – Это не так уж трудно, как думаешь. Бог, он повсюду. – Повсюду? – спросил отец. – Лично я не уверен. Такое впечатление, будто он старательно обходит этот городок стороной. – Ой, только не начинай, Дерек. – Я посмотрела поверх дверцы холодильника и увидела, как мама протирает полотенцем столовые приборы и запихивает их в выдвинутый ящик. – Я ведь уже объяснила тебе, почему не пойду. – Да я не об этом. Но раз уж ты упомянула… Я так и застыла у полки йогуртов с черной смородиной и дюжиной яиц от домашних несушек. – Мне незачем оправдываться. За всю жизнь успеешь находиться по похоронам, и вовсе не обязательно являться на те, где тебе совсем не хочется быть. – Просто боюсь, что вообще никто не придет. – Отец перестал чистить туфли и теперь разглядывал их. – Я пойду, если получится сорваться с работы. Два часа дня – конечно, не самое удобное время. – Мамочка Тощего Брайана там будет, – отозвалась мама. – О, она ходит на все похороны. Единственное, ради чего готова выйти из дома. – Отец сунул щеточку в коробок с ваксой. – Они с сынком друг друга стоят. – И вообще я знала Энид не слишком хорошо. – Мама поднесла ладони к лицу, и я услышала, как она глубоко и горестно вздохнула. – Ужасно, что она умерла вот так, в одиночестве, но не думаю, что от моего присутствия на похоронах ей станет легче. А, та женщина с Тутовой улицы. Я становилась просто отличным детективом. – Ну, как знаешь, – заключил отец, и мама снова погрузилась в молчание. – Просто не верится, что миссис Форбс нам соврала, – сказала Тилли. Я созвала экстренное совещание у себя в спальне. Не идеальный вариант, поскольку Тилли легко отвлекалась, но миссис Мортон поехала навестить могилу мужа, и запас шоколадных печений и прочих вкусностей на ее кухонном столе стал временно недоступен. Я думала о своих родителях. Они тоже вечно привирали. К примеру, насчет времени, которое требуется, чтобы доехать куда-нибудь, о том, скоро ли мне подадут чай. И хотя мама всегда говорила, что подарки я получаю от них обоих, открывая очередной пакет или коробочку рождественским утром, я видела, что отец удивлен не меньше моего. – Да эти взрослые вообще врут всю дорогу, – сказала я. – Главное, понять, почему миссис Форбс это сделала. Я записала дату в блокнот. Я видела, как Тилли поглядывает на куколок на полке у меня над головой. Заметила, как жадно рассматривает она эти забавные фигурки. – У тебя есть галаго[25], – сказала она, – и жираф. А у меня – ни того, ни другого. – Сосредоточься, Тилли. Глаза пробежали по всей длине полки. – Даже целых два галаго, – добавила она. – Два! А у меня ни одного. – Это пара, – пояснила я. – Они подходят друг другу. Их и должно быть двое. – Вот уж не знала, что их продают парами. Тогда, наверное, их разделить нельзя. – Тилли, сейчас не об игрушках идет речь. Мы должны выработать план. – Я знаю, что она говорила неправду, – сказала Тилли. Ручка моя зависла над бумагой. – Откуда знаешь? – Ну, по взгляду было видно. У моей мамы точно такой же взгляд, когда она говорит о папе. Но я-то знаю, эти рождественские открытки якобы от него она сама пишет. Ее почерк. – Моя мама пишет все рождественские открытки. – Но ведь это не одно и то же, верно? – заметила Тилли. – Нет, – ответила я. – Наверное, нет. Ветер продолжал надувать занавески. Мама весь день то задергивала их, чтобы жара не пробралась в дом, то раздвигала, чтобы выгнать накопившуюся духоту. Я влезла на кровать, обогнула Тилли и раздвинула их еще на дюйм. Тилли обернулась, посмотрела на улицу. – Что это там делает мистер Кризи? – спросила она. Джон Кризи стоял посреди улицы и всматривался куда-то в даль. – Автобуса ждет, – ответила я. – Он останавливается в самом конце улицы в пять минут двенадцатого. – Тогда почему он не на остановке? – Ну, он вовсе не собирается в него садиться. Просто смотрит, не выйдет ли из него миссис Кризи. Каждый день ее ждет, – объяснила я. Тут как раз подкатил автобус. Я слышала, как зашипели тормоза, как глухо кашлянул мотор, но на остановке никто не вышел, и мистер Кризи поплелся к своему дому, глубоко засунув руки в карманы. Мы вернулись к записям. – Кто еще был на той фотографии с пикника? – спросила Тилли. Я подобрала под себя ногу. – Мистер и миссис Форбс. И миссис Кризи. – Да, но был же там кто-то еще? Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Тогда, увидев эти снимки, я сосредоточила все внимание на молоденькой миссис Форбс с волнистыми волосами, теперь этот образ плавал перед глазами и затенял все остальное. – Вроде Тощий Брайан, – ответила я после паузы. – Да, Брайан точно там был. Тилли нахмурилась. – А кто это, Тощий Брайан? – Мистер Рупер. Живет в доме номер два вместе со своей мамашей. – Значит, есть и Толстый Брайан? Я задумалась. – Нет, вроде бы Толстого нет. – Может, тогда пойдем и выясним, что он знает? – Да, непременно. Только не сегодня. Тилли подняла голову и почесала кончик носа рукавом. – Почему? – Потому, что сегодня мы с тобой идем на похороны, – ответила я. – Не уверена, что это хорошая идея, Грейси. – Тилли стояла перед моим платяным шкафом и рассматривала себя в зеркале. – Ты же сама говорила, что у тебя нет ничего черного, – заметила я. – Но ведь это пончо. – Зато почти сплошь черное, – возразила я. Она продолжала смотреть в зеркало. – Но тут и других цветов полно. – На похороны надо надевать хоть что-то черное. Дань уважения покойному. – А что наденешь ты? – Думала надеть черные носки, – сказала я, – но сегодня слишком жарко. А потому надену черный ремешок. Я пыталась всучить Тилли пару лишних солнечных очков, но поняла, что пончо не дает ей свободно двигать руками, и сама нацепила их на нее. – И все равно не понимаю, зачем мы туда идем, – сказала Тилли. – Потому что никто другой не собирается. Слышала, как папа говорил это маме. – Но ведь мы даже не знали эту женщину с Тутовой улицы. Я разглядывала наши отражения в зеркале. – Это неважно, – заметила я. – Кто-то должен ее проводить. Ну представь, что на твои похороны никто не придет. Представь, что ты ушла навсегда и никто не захотел попрощаться с тобой. В горле у меня вдруг встал ком, я не понимала, по какой причине. Пыталась продавить сквозь него слова, но голос дрожал и звучал как-то странно. Тилли, нахмурившись, пыталась протянуть мне руку сквозь шерстяную ткань. – Не огорчайся ты так, Грейси. – Я не огорчаюсь. Просто хочу дать ей понять, что она не всем была безразлична. Я отвела руку и пыталась проглотить вставший в горле ком. Ведь я старше и должна подавать пример. Потом надела солнечные очки и пригладила волосы. – В любом случае, – заметила я, – Бог там будет. И мы сможем узнать что-нибудь интересненькое. В церкви мы оказались не единственными прихожанами, и я обрадовалась, потому что никогда не понимала, когда надо сидеть, когда вставать или преклонять колени, а потому полезно иметь перед глазами наглядный пример, копировать действия остальных. Миссис Рупер сидела в первом ряду, потирая ступню, рядом с ней сидел бармен из «Британского легиона», а вот Тощего Брайана видно не было. Во втором ряду сидели двое старичков, каждый разговаривал сам с собой. Мы проскользнули на скамью в самом дальнем ряду, чтобы можно было спокойно все обсуждать. И едва успели устроиться на подушечках, как в церковь вошли мистер и миссис Форбс. Миссис Форбс хотела пройти вперед, но мистер Форбс ухватил ее за руку и указал на сиденья в среднем ряду, где уже примостился Эрик Лэмб. – Интересно, знает ли Бог, что миссис Форбс часто лжет, – прошептала Тилли и расправила пончо. Викарий, встретивший нас у дверей, сказал, что не знал, что мы были дружны с Энид. В ответ я заявила, что мы были ей как дочери. И тогда он спросил: знали ли мы о том, что ей было девяносто восемь? Мы взяли на двоих один псалтырь и пялились в книгу через солнечные очки. Где-то над головами орган заиграл вступление. Музыка была такая тихая, словно извиняющаяся, казалось, она впитывалась в дерево и камень еще до того, как кто-то ее мог услышать. – Это Иисус? – спросила Тилли. Я проследила за направлением ее взгляда и увидела статую. Мужчина в красно-золотой ткани, обернутой вокруг торса и спадающей складками, стоял на деревянном возвышении. Стоял, протянув руку, словно приглашал нас присоединиться к нему. – Вроде бы да, – ответила я. – У него борода. – Да ведь у них у всех бороды, разве нет? Я огляделась. И действительно – со всех сторон на нас взирали сверху вниз бородатые мужчины. И это как-то смущало, поскольку все они смотрели задумчиво и слегка разочарованно. И в какой-то момент я вдруг растерялась и не могла понять, кто же из них Иисус. – Нет, – сказала я. – Думаю, Иисус – это вон тот. Выглядит самым религиозным. Пока мы обсуждали все это, викарий прошел по проходу и встал у гроба Энид. Она казалась в нем такой маленькой. – «Я есть воскрешение из мертвых, я есть жизнь, – говорит Господь. – Тот, кто верит в меня, будет жить даже после смерти». Викарий говорил очень громко и убедительно. И хотя я никогда не могла понять, о чем он, все равно хотелось согласиться с каждым его словом. – Мы собрались здесь, чтобы помянуть перед Господом Богом нашу сестру Энид, выразить благодарность за то, что она жила на этой земле. Предать ее тело земле и утешить друг друга в нашей скорби. Я смотрела мимо викария – на гроб с телом Энид и вдруг подумала: а ведь там лежат девяносто восемь лет жизни. Интересно, думала ли она об этих годах тоже, сидя в одиночестве на ковре в гостиной? И понадеялась, что все-таки, наверное, думала. А потом представила, как ее понесут из церкви к могиле, мимо всех этих Эрнестов, и Мод, и Мейбл; и как эти девяносто восемь лет жизни опустят в землю, а позже возле ее имени на надгробной плите вырастут колокольчики. Я подумала о людях, которые будут проходить мимо нее, по пути куда-то в другие места. Людях, которые придут сюда обвенчаться или крестить детей. Людях с короткими стрижками и сигаретками в зубах. Интересно, думала я, остановятся ли они перед могилой вспомнить об Энид, о ее девяноста восьми годах. Нет, вряд ли у мира останутся хоть какие-то воспоминания о ней. Я вытерла слезы, пока Тилли их не увидела. Но душа моя радовалась. Слезы означали, что Энид все же что-то значила. Что ее девяносто восемь лет достойны того, чтобы их оплакать. И снова заиграл орган – на этот раз громче и увереннее, и все зашелестели страничками псалтырей. – А что это значит, «пребудь»? – спросила Тилли, тыкая пальцем в страничку. Я посмотрела. – По-моему, это означает, что ты должна вести себя прилично. Люди пели тихими голосами, мы с Тилли пытались им подражать, но всех переплюнула миссис Рупер – отложила свой молитвенник на скамью и запела во весь голос. И вот пение закончилось, викарий поднялся на кафедру и сказал, что собирается почитать нам из Библии. – «Когда сын человеческий придет к славе своей, – начал он, – и все ангелы с ним, то воссядет он на сияющий трон». Я достала жестянку с лакричными леденцами. – «Все народы соберутся перед Ним, и он будет отделять одного человека от другого, как пастух отделяет овец от козлищ. Овцы отправятся по правую руку от него, козлища – по левую». – Опять эти овцы, – пробормотала Тилли. – Да, знаю, – кивнула я. – Они везде, повсюду. – Я предложила ей леденец, но подруга помотала головой. – «А затем скажет Он тем, кто слева: Отойдите от меня вы, те, кто прокляты, приговорены самим дьяволом вечно гореть в адском пламени…» Тилли подергала меня за рукав через пончо. – Почему он так ненавидит этих козлищ? – «Ибо когда голодал я, вы не дали мне ни крошки еды, когда страдал я от жажды, не дали вы мне и капли воды». – Ну, не знаю, – протянула я. – Наверное, ему просто больше нравятся овцы. – «Я странником был, и вы не пригласили меня зайти, одежда моя вся изорвалась, и вы не дали мне новой, я болел и сидел в темнице, и вы не позаботились обо мне». – О, да, они о Нем не заботились, – сказала Тилли. – Какой-то смысл в этом есть. – «Те, кто по левую руку, обречены на вечное наказание, тех, кто справа, ждет вечная жизнь». Викарий покивал головой с таким видом, словно сказал нам нечто неимоверно важное, и я кивнула в ответ, хоть и не совсем поняла, о чем речь. – Я только одного никак не пойму, – шепнула мне Тилли. – Откуда Богу известно, какие люди козлища, а какие овцы? Я покосилась на Эрика Лэмба и мистера Форбса, тот услужливо раскрывал молитвенник перед миссис Форбс. Я видела, как миссис Рупер растирает свою ногу, видела бармена из «Британского легиона» и двух стариков, которые все кивали и что-то бормотали. А затем я посмотрела на викария и увидела, что он оглядывает всех нас с высоты своего небольшого возвышения. – Думаю, в том-то и проблема, – ответила я Тилли. – Не всегда просто понять, в чем состоит разница. Когда мы выходили из церкви, викарий стоял в дверях и прощался с каждым. Он пожал мне руку и поблагодарил за то, что пришла, я в ответ крепко сжала его руку в своей и поблагодарила за то, что он принял нас. Он пытался пожать руку и Тилли, но ладошка у нее затерялась где-то под пончо, и она не успела ее вытащить. Все разошлись по домам, кроме миссис Рупер. Она сидела, привалившись спиной к надгробью, и пощипывала пальцы ног. – Я раба своих ног, – сообщила она нам и принялась еще сильнее растирать пальцы. – Постоянно под наблюдением врачей. – Очень здорово, что вы все-таки пришли, – сказала ей я. – Несмотря на невыносимую боль. Миссис Рупер приподняла голову, закрыла глаза от солнца и расплылась в широкой улыбке. – Вы, должно быть, очень религиозны, раз сделали над собой такое усилие. – Я протянула ей руку, словно Иисус, и помогла подняться на ноги. – О, да, – закивала миссис Рупер. – Нельзя сказать, чтобы это приносило моим ногам большую пользу. Однако воспрянуть духом очень помогает. Я сказала миссис Рупер, что она может послужить прекрасным примером для подрастающего поколения. И миссис Рупер подтвердила, что так и есть, и ее улыбка стала еще шире. Она убрала листок со списком богослужений в сумочку, защелкнула застежку. – А вы, девочки, сейчас домой? Может, пойдем вместе? В ответ на это я заявила, что буду очень рада, и увидела, как Тилли в своем пончо тоже улыбается. Мы успели дойти до перекрестка с Лаймовой, когда она впервые упомянула миссис Кризи. – Жуткое дело, – говорила она, вытирая платком под мышками, – исчезнуть вот таким образом. – А вы хорошо ее знали? – спросила я. – О, да. – Она снова промокнула пот платком. – Лучше, чем многих других. Она любила со мной поболтать. – Просто уверена в этом, – заметила я. – А все потому, что вы, миссис Рупер, знаете, что это такое – страдать. Миссис Рупер была полностью со мной согласна. – Но почему вы считаете, что миссис Кризи исчезла? – Шла она очень быстро, и мне то и дело приходилось вприпрыжку догонять ее. Откуда-то из-за спины доносилось пыхтение Тилли. Прямо как маленький паровозик. – Ну, причин тут может быть множество. – Мы дошли почти до самого конца авеню, и миссис Рупер немного замедлила шаг. – Но готова побиться об заклад, она непременно вернется. Я полезла в карман. – Может, дать вам еще один бумажный платочек, миссис Рупер? А то, смотрю, вы совсем вымотались. Она взяла платок и улыбнулась: – Вы, девочки, не очень спешите? А то я тут как раз открыла новую коробку «Кволити-стрит»[26]. Мы зашагали следом за ней по садовой дорожке. Я обернулась и увидела, что Тилли улыбается во весь рот. Так широко, что я даже испугалась – вдруг кто-то услышит. Дом номер восемь, Авеню 5 июля 1976 года – Вы с женой поссорились? Констебль полиции Грин доехал за шесть минут и тридцать две секунды. Джон точно это знал, потому что не сводил глаз с каминных часов. Он заранее подготовился к встрече: составил список вопросов, которые они наверняка будут задавать, и положил на самое видное место. Но все пошло не так, как он ожидал. – Мистер Кризи?.. – Нет, мы не ссорились. Он собирался добавить, что вообще никогда не ссорились. Он хотел сказать, что за шесть лет совместной жизни у них с Маргарет ни разу не возникло разногласий. Но затем решил, что полицейский может счесть это странным, ведь сам может принадлежать к тому разряду людей, которые считают споры и ссоры с супругом чем-то вполне естественным. А потому не стал продолжать и просто уставился на минутную стрелку каминных часов. – Мистер Кризи?.. – Простите, я не расслышал вопроса. Полицейский Грин примостился на самом краешке дивана, словно не собирался задерживаться здесь надолго. Словно чем меньше частей его тела будут находиться в сидячем положении, тем меньше времени он здесь проведет. На плече у него красовалась нашивка с номером: 1279. – Я спрашивал, может, у вашей жены были разногласия с кем-то еще? Двенадцать месяцев в году, семь дней в неделе. А вот что означает цифра девять? Он никак не мог сообразить. – Маргарет со всеми ладила, – сообщил он. – Была в дружеских отношениях со всеми соседями. Даже слишком дружеских. Полицейский прекратил писать и уставился на него. – Слишком дружеских? – переспросил он. Джон принялся выщипывать нитки из обивки на валике кресла. Как же это его достало! Полицейские – ну прямо как врачи. У них заранее заготовлено на все свое мнение, и они выколупывают из тебя слова, как изюминки из кекса, в подтверждение своей правоты. – Я хотел сказать, она много помогала людям. Пыталась помочь им разобраться со своими проблемами. Полицейский снова уставился в блокнот. – Понимаю, – протянул он. – Добрососедские отношения. Девять минут час берегут. Что ж, может, и подойдет, хотя противоречит фактам. Джон наблюдал за тем, как сотрудник полиции записывает его слова. И подивился тому, как можно в такую жару носить форму из толстого материала. Нет, определенно, управление должно снабдить их летней формой. А может, уже и снабдило. Может, это как раз и есть летняя форма, а зимняя пошита из еще более теплого материала. – А почему вы не записываете мои показания на диктофон? Полицейский вскинул руки, словно хотел тем самым что-то доказать. – Вы же не под арестом, мистер Кризи. Я просто пришел задать вам несколько вопросов. – Но на прошлой неделе я уже отвечал на все эти вопросы вашему коллеге. Констеблю полиции по фамилии Хэй. Номерной знак 7523. Так, семь дней в неделе, пятьдесят две недели в году, плюс Святая Троица. Констебль полиции Грин перестал писать и уставился на Джона Кризи. – Вы знакомы с констеблем Хэйем? Полицейский молча кивнул, не сводя с него глаз. – Тогда должны были бы знать, что я уже отвечал на все эти вопросы. В несколько другом порядке, разумеется, но я ответил на все, причем очень подробно и тщательно. – Я ценю это, мистер Кризи. – Полицейскому, судя по всему, страшно не хотелось опускать глаза, но он все же сделал над собой усилие и перелистал несколько страничек в своем блокноте. – Недавно к нам поступил телефонный звонок, несколько телефонных звонков от… – тут он запнулся, – от «озабоченного» соседа, и сержант распорядился проверить все еще раз. – От озабоченного соседа? – Я не имею права называть вам его имя, мистер Кризи. – Я вас об этом и не прошу, констебль Грин. Не хочу, чтобы вы нарушали правила. В комнате было душно, не хватало воздуха. Джон чувствовал, как в груди его все сжалось, каждый вдох давался с трудом. Мышцы были напряжены до предела, не давали ему возможности вдохнуть полной грудью, а кончики пальцев стало покалывать. Он понимал, что происходит, но предотвратить это был просто не в силах. – Вы говорили констеблю Хэйю, что у вашей жены не было семьи? – Говорил. Ему хотелось открыть окно, но он боялся повернуться к Грину спиной. – Что вы жили в Тамворте после того, как поженились, а затем переехали в этот дом, когда ваша мать умерла? – Все верно. Он сомневался, что ноги выдержат его вес. Они казались ватными и какими-то чужеродными, точно кто-то отделил их от тела. – С вами все в порядке, мистер Кризи? Вы сильно побледнели. Он скрестил ноги, чтобы проверить, на месте они или нет. – Просто очень жарко, – ответил он. – Воздуха не хватает. – Позвольте мне открыть окно. Полицейский поднялся и начал обходить мебель. Похоже, ему страшно мешала форма. Он двигался как-то неуверенно, робко и неуклюже, даже зацепил полой мундира стопку газет на подоконнике. Газеты посыпались на ковер. Интересно, подумал Джон, как эти полицейские умудряются преследовать преступников, раз они толком не способны даже поговорить с человеком в его гостиной? Констебль полиции Грин снова уселся. На этот раз – еще ближе к краешку дивана, чем раньше. – Так лучше? – спросил он. Джон кивнул, хотя на самом деле никакой разницы не наблюдалось. Жара превратилась в какого-то вратаря. Ее задачей было ничего не пропустить в ворота, выстоять против всего остального мира. Запечатать всех в этом безвоздушном пространстве. – Что-то еще, констебль Грин? – Он запустил пальцы в волосы, нащупал тонкую пленку пота на коже. Полицейский перелистывал странички. Джон слышал, как он рассуждает о больницах, о том, что надо сохранять надежду и позитивный подход, о железнодорожных станциях и автобусных терминалах. О том, как у вполне взрослых и разумных людей порой возникает желание сменить обстановку, но затем они, как правило, возвращаются домой по своей собственной воле. И о жаре, он произнес множество слов о жаре. Джон слышал все эти уверения столько раз, что начал повторять их мысленно и сейчас, желая избавить собеседника и себя от лишних хлопот. – Мистер Кризи? Констебль полиции Грин снова смотрел на него. И мистер Кризи не отводил от него глаз в надежде понять, в чем состоял вопрос. – Дом одиннадцать, мистер Кризи. Ваша жена когда-нибудь разговаривала с Уолтером Бишопом? Джон Кризи слышал звук собственного дыхания. Интересно, слышал ли его полицейский. Джон попытался открыть рот, но стало только хуже. Жаркий воздух бился о небо, не давал словам выйти из гортани. – Мистер Кризи? – Сильно сомневаюсь, констебль Грин. – Джон слышал свой голос, но не понимал, как это ему удалось обрести его. – А почему вы спрашиваете? – Да потому, что это единственный ваш сосед, кого нам до сих пор не удалось опросить. – Когда полицейский хмурился, белки его глаз скрывал прищур век. – Впрочем, беспокоиться тут не о чем, – добавил он. Но выглядел озабоченным. – Она ушла без туфель. Вам это известно, констебль Грин? Полицейский отрицательно помотал головой. И не переставал хмуриться. – Это очень опасно – расхаживать по улицам в домашних тапочках. – Джон снова принялся за обивку кресла. Он слышал, как ноготь подцепляет нитки. – Очень опасно. – Есть у вас кто-нибудь, кто мог бы побыть с вами, мистер Кризи? Ну, родственник или друг? Джон Кризи покачал головой. – Уверены? – Конечно, констебль Грин. Ни в чем еще никогда не был так уверен. Полицейский закрыл блокнот и поднялся с дивана. Опустил ручку в верхний кармашек мундира. – Что ж, мы свяжется с вами, если что-то узнаем. А теперь я, пожалуй, пойду, ладно? До входной двери было пятнадцать шагов. Много чего может случиться за эти пятнадцать шагов. Джон тоже поднялся и привалился спиной к креслу. – Пойду с вами, если не возражаете, – предложил он. – Мало ли что, предосторожность никогда не помешает. Дом не слишком изменился с тех пор, как он сюда вернулся. Маргарет говорила, что не мешало бы построить в саду небольшую беседку, в ответ на что он возражал: это привлечет мух и, может, даже мышей, если он и жена будут пить там чай. Тогда Маргарет улыбнулась, похлопала мужа по руке и сказала, что можно обойтись без беседки. Ему так не хватало ее уверенности. Ее умения успокоить, отогнать все его тревоги. Ее беззаботности, которая помогала продержаться весь день. Она никогда не отмахивалась от его тревог, она распутывала все узлы, сглаживала острые края, разравнивая их до тех пор, пока они не становились тонкими, еле заметными и малозначащими. Он тосковал по разговорам с ней, по болтовне за завтраком или обедом, по бряканью столовых приборов о тарелки. Он пытался разогнать гнетущую тишину с помощью телевизора и радио, звуками своего собственного голоса, но от этого шума тишина лишь росла и усугублялась, – она преследовала его из комнаты в комнату, точно звук воды, хлещущей из крана. Со времени исчезновения жены он стал замечать, что тишина окружает его повсюду. На улице соседи время от времени оборачивались, когда думали, что он их не видит; иногда целые группы людей оборачивались одновременно, и никто ни разу с ним не заговорил. Они избегали общения с ним в магазинах. Предпочитали рассматривать полки с консервированными фруктами или товары домашнего обихода вместо того, чтобы встать следом за ним в очередь к кассе. Принимались притворно искать что-то в сумочках или же читать объявления о распродажах или приемах на вечерние курсы вместо того, чтобы пройти мимо него по улице. Он слышал, как соседи перешептываются. То были предварительные заявления и свидетельства экспертов, риторические восклицания и вердикты, почти каждый стремился высказать свое мнение. А затем они отшатывались от него, словно исчезновение человека было заразной болезнью. Словно стоило кому-то подойти слишком близко, то и он бы тоже исчез бесследно. Маргарет всегда говорила, что Джон слишком часто обращает внимание на поведение других людей, но избежать подобных ситуаций было крайне сложно – уж больно они старались остаться для него незамеченными. И вот теперь, оставшись один в гостиной, он чувствовал себя крайне неуютно. Джон видел вмятину на краешке дивана, в том месте, где сидел полицейский, видел нетронутый стакан с водой на журнальном столике. В полной тишине он все еще слышал вопрос, словно повисший в воздухе. А ваша жена когда-нибудь разговаривала с Уолтером Бишопом? Джон принялся грызть ногти. Затем ощутил неукротимое желание убраться из этой комнаты. Двенадцать ступенек. Вообще-то тринадцать, если считать ту, на которую можно было подняться, добравшись до площадки на втором этаже, но то было просто небольшое возвышение. Несколько недель назад Маргарет поставила туда растение под названием паучник, но потом стала опасаться, что за его плети можно зацепиться, и перенесла паучник в гостевую спальню. Вот ирония судьбы, подумал он, потому как на всех ступеньках лежали какие-то предметы. Книги и письма, картонные коробки, наполненные разными бумагами и фотографиями. И ему пришлось перешагивать через счета по оплате газа и страховые полисы, через записи Маргарет, ее бухгалтерские расчеты. Через инструкции, справочники и учебники, через газетные вырезки – все это следовало разобрать и проверить должным образом. Все необходимо самым тщательным образом просмотреть. Если Маргарет вдруг сбежала по своей собственной воле, то она, должно быть, обнаружила нечто такое, что заставило ее исчезнуть. Если никто ничего ей не говорил, то она, наверное, наткнулась на это сама. В доме точно что-то есть. Нечто такое, что могло поведать ей о его тайнах. А потому он должен был это найти. Поднимаясь по лестнице, Джон пробирался через весь этот мусор. За последние две недели он обследовал все пространство под лестницей и в гараже. В кухне провозился жутко долго, поднимал каждую крышку, смотрел под каждой тарелкой. Ничего не следовало упускать из вида. Ведь в доме так много осталось еще от матери. Последние годы жизни она собирала и хранила буквально все: рецепты и купоны, старые автобусные билеты. Он находил бумажки в самых странных местах – под хлебницей, между страничек библиотечной книги, которую она забыла сдать. Может, то была какая-то газетная вырезка? Или упоминание в письме? Может, Маргарет наткнулась на улику случайно? Может, что-то из прошлого попало ей в руки и вовсе по ошибке? Он открыл дверь в ее спальню. В комнате пахло гарью и статическим электричеством. Точно слои жары давили на воспоминания, душили их. Первые несколько дней он пытался спать в этой комнате, но не смог. Постель была слишком легкой, почти невесомой. Ему казалось, что, лежа на ней, он вот-вот уплывет куда-то и жены не будет рядом. А когда начинал задремывать, то через несколько минут просыпался и снова терял ее. И тогда вместо сна он принялся гулять. Он ходил, когда весь остальной городок засыпал, по улицам и перекресткам, пробирался мимо людских скопищ, впавших в сонное забвение, и тишина служила ему наркотиком, успокаивала встревоженную душу, помогала мыслям выбраться из лабиринта. Он шел в парк, где Маргарет любила сидеть перед эстрадой для оркестра и смотреть, как играют дети. Затем он шел к скамье, что стояла у пруда, и смотрел на высокие прямые стебли камышей, на уток, теснившихся у берега и сонно ковырявшихся в оперении. Он выбирал те же маршруты, которыми она ходила по магазинам, повторял ее путь по Хай-стрит. Он проходил мимо манекенов в витринах, залитых золотистой подсветкой, мимо прохладных серебряных подносов торговцев рыбой, на которых сейчас ничего не было, кроме фальшивых стебельков петрушки. Он прислушивался к собственным шагам на безлюдных улицах, доходил до библиотеки, поворачивал назад, шел мимо рынка и дальше – к каналу. Он знал, что Маргарет любила сидеть неподалеку от прогулочной тропы, что тянулась вдоль берега, и съедать там ленч. Днем там то и дело мелькали люди – занимались пробежками, выгуливали собак, ездили на велосипедах. Были прохожие, нагруженные сумками, они запасались продуктами в городе и каждый вечер поедали эти продукты за ужином, и Маргарет смеялась и рассказывала ему о них разные смешные истории. Но в темноте все выглядело иначе. Ясени склоняли ветви к воде, пытаясь разглядеть свое отражение, вода в канале тянулась широкой чернильной лентой, и полоса эта казалась бесконечной. Ночь изменяла пейзаж, он становился неопределенным и неузнаваемым, как чужая страна. Проходя ее маршрутами по городским улицам, он разговаривал, точно жена шла рядом с ним. Перед тем, как Маргарет исчезла, он ни разу не сказал ей «люблю тебя». Почему-то эти словно неуверенные в себе слова робели и отказывались выходить из гортани. Вместо того, чтобы произнести «люблю тебя», он говорил: «Ты смотри там, поосторожнее» или: «Когда вернешься?» Вместо того, чтобы сказать «люблю тебя», он клал ее зонтик у подножья лестницы, чтоб она не забыла его захватить, а зимой выкладывал перчатки на стул у двери – тоже для того, чтоб она не забыла надеть их перед уходом. Вплоть до ее исчезновения то были единственные известные ему способы объяснения в любви, но после он вдруг обнаружил, что запас этих слов поистине неисчерпаем. Они срывались у него с языка в полной тишине, уверенно и естественно. Они эхом отдавались под мостом через канал и проносились по прогулочной дорожке. Они вальсировали вокруг эстрады для оркестра и гнались следом за ним по тротуарам. И Джону казалось, что, если произносить эти слова достаточно часто, она непременно услышит их, и если он продолжит идти дальше, они непременно встретятся. Согласно статистике, надо было пройти великое множество шагов, прежде чем вновь найти кого-то. Он распахнул дверцы гардероба, и сразу нахлынула волна воспоминаний. Ее вещи казались такими знакомыми, пронизанными такой интимностью, что он тут же был пленен их созерцанием и не мог отвернуться. Он не раз предлагал Маргарет развесить их в определенном порядке. Ну, по цвету, например, или по типу одежды. Тогда каждый отдельный предмет туалета будет гораздо легче найти, говорил он ей. В ответ Маргарет лишь смеялась и целовала его в макушку. И говорила, что он относится ко всему слишком серьезно. Так ее наряды и остались в беспорядке и теперь взирали на него с вешалок – целый зрительный зал, наблюдающий за его несчастьем. Он глубоко втянул ноздрями воздух в надежде уловить за дверцами ее запах, но жаркое лето отобрало его. От одежды лишь уныло пахло тканью, теплом, собравшимся в ее складках, к этому примешивался острый запах химикатов после сухой чистки. Несмотря на хаос, об одежде хорошо заботились. Все кромки были тщательно подметаны, на туфлях набойки, все дырочки заштопаны. Маргарет вообще нравилось чинить и штопать. Она радовалась при виде починенных вещей, а Джон, наблюдая, как жена занимается штопкой, чувствовал умиротворение. Теперь же она исчезла, и он живо представил, как все эти ниточки разойдутся, края начнут некрасиво топорщиться, а из дырочек образуется огромная дыра, куда провалится вся его жизнь. Он испытывал неловкость, шаря в ее одежде, но руки тщательно обследовали карманы жакетов и пальто, высматривая доступ к потайной жизни. Он обнаружил, что порой карманы вовсе не являлись карманами, просто кусочками материала, притороченными спереди, – обманка! – а в остальных, настоящих, он не находил ничего, кроме разве что бумажных платочков да ментоловых леденцов. И в сумочках тоже ничего особенного. Смятые листочки бумаги со списком покупок и полустертыми надписями карандашом, запасные очки, которые следовало отнести в магазин оптики, просроченные рецепты. Фрагменты обычной будничной жизни. Жизни, из которой она решила исчезнуть. Он отошел от гардероба. Результатом досмотра стал мусор, оказавшийся теперь на ковре. Джон поглядывал на него и пытался утешиться мыслью, что ничего страшного обнаружить пока не удалось. Но все впереди. Он переступил с ноги на ногу и почувствовал, как заныли спина и затылок. Вскоре мусор заполнит собой весь дом, хаос наводнит каждую комнату, не останется ни единого уголка, где он мог бы существовать. Перед уходом Маргарет он всегда находил себе какое-то занятие – что-то сложить, убрать или починить. И все шло организованно и по плану. Теперь же он был сбит с толку, плавал и путался в собственных мыслях, окруженный со всех сторон выдвижными ящиками, буфетами и шкафами с разверстыми дверцами, которые выблевывали свое содержимое на пол, а хозяин все продолжал искать ответ на вопрос, которого, возможно, даже не существовало. Он потирал пальцами затылок, пытаясь зацепиться хоть за какую-то сколько-нибудь основательную мысль, потом прижимал ладони к ушам – заглушить стук пульса. Он пытался дышать размеренно, как учила его Маргарет. Считал вдохи и выдохи, ждал. Все пройдет, просто надо отвлечься, начать контролировать себя. Он потянулся к одному из листков, взял в руки, развернул. Датировано 20 июня, днем накануне ее исчезновения. Теперь он знал, как она провела последнюю неделю, с ее собственных слов: «Мясник (заказать мясо), библиотечные книги, оптика, лотерейные билеты для «Легиона», договориться с маникюршей». Он представил себе путь в тот день, людей, с которыми она останавливалась поболтать. Каждый любил поболтать с Маргарет. Она прошла по Хай-стрит от одного конца до другого, переходила от одного разговора к другому. Пыталась найти в каждом хоть что-то. Он задумался: можно ли извлечь хоть какую-то пользу из этого списка. Осмотрел ковер в поисках очков и увидел, что они затаились между пакетиком с мятными леденцами «Поло» и щеткой для волос. Крохотный винтик выпал из крепления, и одна дужка безвольно свисала вниз. Он затаил дыхание. Возможно, винтик остался в сумочке, но если нет… И он полез посмотреть, но с опаской, не дай бог, все там перевернул и теперь винтик уже никогда не найдется. Нужно было хотя бы приблизительно понять, что он ищет, и Джон повернул очки другой стороной одним осторожным движением запястья. И только тут обратил внимание на линзы. Толстые, тяжелые, они сильно выступали из темной оправы. Он поднес их к глазам – комната поплыла и перекосилась. Нет, это не очки Маргарет и уж определенно не его очки. И все же они почему-то казались знакомыми. Догадка пронзила его через несколько секунд. Он встал, точно громом пораженный. Очки. Мятные леденцы «Поло». Щетка для волос. Все разбросано по ковру. «Дом номер одиннадцать, мистер Кризи. Ваша жена когда-нибудь говорила с Уолтером Бишопом?» Он бросился открывать окно, охваченный тревогой. Дыхание короткими рывками выходило из груди. Над крышами вилась стайка скворцов, птицы кружили и поворачивали, выстраивая гармоничные фигуры на фоне выбеленного жарой неба, а он пытался отыскать глазами что-то знакомое, надежное и утешительное. Но в этой жаре звуки словно скребли по поверхности и искажали картину. Шорох щетинок метлы Дороти Форбс по асфальту, поскрипывание шезлонга, в котором сидела Шейла Дейкин, улыбки и хихиканье Грейс и Тилли, пока девочки проходили по тропинке к дому Мэй Рупер. Солнечные очки на Грейс были ей явно велики, и он наблюдал за тем, как она то и дело поправляет их, чтобы не сползали на кончик носа. Мэй Рупер болтала без умолку, размахивала руками, вертела головой, губы ее изгибались, выплевывая слова. Он видел, как Грейс полезла в карман и, что-то оттуда достав, протянула миссис Рупер. Он слышал, как Шейла поволокла свой шезлонг по траве, и его деревянная рама глухо стукнулась о край бордюра. Он наблюдал за тем, как Гарольд Форбс кричит что-то Дороти из окна гостиной. Он слышал звуки, на которые прежде не обращал внимания. Авеню ожила, словно в мультфильме, превратилась в картинку. Жара сделала свое дело, увеличила громкость звука, контрастность и яркость изображения, и теперь звуки впивались прямо ему в мозг. От дыхания изображение замутилось, и Джон принялся протирать стекла рукавом рубашки. А когда протер, посмотрел на дом, стоявший напротив. Дом номер одиннадцать. Ему показалось, что там, в окнах, мелькнуло его отражение, трудно было сказать наверняка, солнце слепило. И еще показалось, будто он слышал стук защелки, а затем в окне напротив возникла тень Уолтера Бишопа, который украдкой наблюдал за ним. После чая он почувствовал себя немного лучше. Наверняка дело было не в самом чае, скорее – в процессе его приготовления. В этом ритуале – наполнить чайник водой, ополоснуть заварочный кипятком, чтобы нагрелся, затем размешать листья, добиться нужной крепости. «Постарайся отвлечься» – вот что всегда говорила ему Маргарет. Когда тебя одолевает тревога, найди себе занятие, переключи мысли. Джон стал настоящим экспертом по части «отвлечения». Он так часто старался отвлечься, что уже начал утопать в этих отвлечениях, и тогда мелкие детали окружающего мира сливались воедино в голове и создавали новую проблему, над которой стоило поразмыслить. Маргарет считала, что муж должен найти себе хобби. Он пытался, но поиски приносили лишь новые проблемы. Для рыбалки требовалось слишком много времени и знаний, крикет казался чересчур хитроумной и сложной игрой, к тому же только Господу ведомо, сколько вредных бактерий живет в земле. И вместо того чтоб заняться хобби, он всегда делал одно и то же. Ходил в бар «Британский легион». Теперь проблема заключалась лишь в одном: именно в «Британском легионе» все это и началось. Ирония судьбы заключалась в том, что как раз тем вечером он уже собирался идти домой. Было начало декабря, заметно подморозило, поземка выписывала на тротуарах причудливые узоры. Джон подумывал заскочить туда пораньше, пока температура не опустилась еще ниже и идти домой не стало бы еще опаснее. Возможно, если бы он так и поступил, ничего бы не произошло. Хотя по опыту Джон знал, что уж если должно с человеком случиться что-то плохое, то непременно случится, как ни старайся этого избежать. Неприятности всегда тебя найдут. Обязательно изыщут способ подобраться. Как ни старайся их игнорировать, прятаться, избегать и удирать от них, рано или поздно настигнут. Всего лишь вопрос времени. 11 декабря 1967 года Снова говорит Гарольд. Джон слышит его сквозь шум других голосов. – Хотите знать, что я думаю по этому поводу? Никто не отвечает, но Гарольда это не останавливает и никогда не мешает ему высказаться, донести свое мнение до окружающих. – Лично я считаю, если полиция не станет его переселять, мы должны взять это дело в свои руки. Вот что я думаю. В ответ кивки, возгласы поддержки. Джон видит, как Мэй Рупер пнула Брайана под столом по ноге. Гарольд стучит пальцем с обручальным кольцом по краю бокала, и Дороти моргает при каждом стуке. Дерек Беннет одним махом выпивает свою пинту, и вся компания вновь погружается в молчание. Джону хочется уйти. С того места, где он стоит, видна дверь. Всего несколько шагов – и он уже на улице, уходит, оставляет их всех, но с другой стороны, здесь собралась вся улица. Все, кроме его матери, которая согласилась посидеть с малышкой Грейс и заодно полюбоваться, как Фред Астер дотанцует до счастливого конца фильма. Нет, это будет слишком вызывающе, если он уйдет. Все сразу поймут, что он слабак, трус и вообще никчемный человек. Придется остаться. Раз в кои-то веки он должен себя проявить. Должен обрести голос как бы в компенсацию за все эти годы молчания. – Мы пытались наблюдать за его домом, – говорит Дерек. – И толку ноль. Даже еще больше все осложнилось. Теперь он и носа на улицу не высунет. По крайней мере, раньше мы еще могли узнать, что он там затевает. – Такому типу нельзя позволить жить на одной улице с нами, – говорит Мэй Рупер. Джон видит, как она под столом снова забарабанила по ноге Брайана. – Мама права, – тут же на автомате говорит Брайан. – Говорят, будто бы он имеет право жить там, где хочет. – Дороти все еще моргает, хотя Гарольд перестал постукивать обручальным кольцом по бокалу. – Весь мир просто с ума сошел, – вступает Шейла. – Больно уж много прав стало сегодня у людей. Все кивают. Даже Дороти Форбс, которая умудряется делать это, не переставая мигать. – Кем надо быть, чтоб посметь обидеть ребенка? Сколько в таком человеке зла? – спрашивает Дерек. Шейла Дейкин тянется за своим персиковым коктейлем, но промахивается, и напиток выливается на стол. – Ради бога, простите. Зовут Клайва, тот появляется с полотенцем, все приподнимают свои бокалы, пока он вытирает стол. – Он всегда говорит, что это ошибка. – Сильвия обхватывает себя руками. – Недоразумение. – Слишком уж много получается недоразумений. – Эрик Лэмб пьет «Гиннесс» и вытирает губы тыльной стороной ладони. – Фотографии, то, что случилось с Лайзой. Я-то думал, что захват ребенка история единичная, но и ослу понятно, что нет. – Подобным людям нельзя разрешать иметь фотоаппарат, – высказывается Мэй Рупер. – Мама права. – Брайан умудряется выпалить это до того, как получит пинок под столом. Руки у Сильвии все еще скрещены на груди. Она заказала себе апельсиновый сок «Бритвик», но бокал так и стоит на столе нетронутый. – В полиции говорят, что фотография его хобби, а потому запретить ему они ничего не могут. – Такому типу нельзя разрешать иметь всякие там хобби, – считает Мэй. – Бог его знает, какие еще фотографии он там делает. Все опускают глаза и отпивают по глотку. Молчание разворачивается над столом как скатерть, и никто, похоже, не осмеливается нарушить его. Появляется Клайв, собирает пустую посуду. Обменивается взглядом с Гарольдом, но оба молчат. Джон провожает глазами Клайва, пока тот идет к стойке бара. Несет так много бокалов, что пальцев не хватает. Сильвия первой нарушает молчание, хотя голос ее тих, еле слышен, Джон почти не различает слов. – Единственный способ убрать его с нашей улицы, – предлагает она, – это лишить дома, в котором он живет. – То-то будет здорово, если он вернется после Рождества и увидит, что дома-то его и нет, – говорит Шейла. Джон хмуро смотрит на нее. – Он всегда уезжает на рождественские каникулы, Джон. Мишура и жареная индейка в компании с мамочкой. Уезжает туда, где его никто не знает, никто даже не подозревает, что этот тип способен вытворять. Шейла была права. Уолтер Бишоп покидал свой дом только на Рождество. Он никуда не ездил даже летом. Так и торчал в доме под номером одиннадцать, парился в четырех стенах до самого сентября. – Вот бы он вернулся к Новому году и обнаружил, что дом сровняли с землей бульдозером, – говорит Дерек. – Чертов извращенец! Гарольд откидывается на спину стула, скрещивает руки на груди. – Заметьте, – говорит он, – совсем не обязательно нужен бульдозер, чтобы избавиться от дома. Эрик отрывает взгляд от бокала с пивом. В глазах Дерека искрится улыбка, под столом Мэй Рупер снова принялась пинать сына. – Вы о чем? – недоумевает Брайан. – Да о том, парень, что порой в такие вещи может вмешаться сама судьба. Замыкание в проводке, искорка от огня в камине. Это еще вовсе не означает, что кто-то должен пострадать. Эрик ставит свою пинту на стол. Как-то особенно осторожно. – Надеюсь, ты понимаешь, что предлагаешь, Гарольд. – Лично я ничего не предлагаю. Просто хотел сказать… такое порой случается. – Или этому помогают случиться, – добавляет Шейла. – Господи Иисусе! – Эрик закрывает лицо руками. – Оставь Иисуса в покое. Иисус Христос не живет в соседнем с ним доме. Кстати, и ты тоже. Эрик не отвечает. Просто удрученно качает головой, но этого достаточно, чтоб Гарольд снова завелся. – Знаешь, Эрик, лично я сыт по горло! Сыт по горло тем, что приходится жить рядом с этим поганым извращенцем. И если мы ничего не предпримем вместе, тогда, да помоги мне Господь, я за свои действия не отвечаю. Вы должны подумать о детях. На нашей улице полно ребятишек. Джон и прежде видел, как сердится Гарольд. Да Гарольд всю свою жизнь только и знал, что возмущаться и спорить. Но тут совсем другое дело. Его гнев был более страшен и брутален, и Джону казалось – он знает, чем это продиктовано. Возможно, все они здесь гневались, и каждый по-своему, потому как лица у людей за столом изменились. Они явно мучились, каждый искал свой подход. Он угадывал это по лицам, по тому, как соседи опускали глаза, стараясь скрыть свое истинное мнение. Лишь Дороти смотрит прямо перед собой. И глаза ее так ярко сияют. – Мы все чувствуем то же самое, Гарольд. Так что не принимай близко к сердцу. Джон слышит это – призыв к умиротворению, произнесенный слегка дрожащим голосом человека с опытом. От вспышки все они вздрагивают. Слишком уж она внезапна и неожиданна, и все одновременно поднимают головы и обнаруживают, что смотрят прямо в объектив. В баре двое мужчин. Один с камерой, в руках у второго блокнот, а на лице выражение крайнего любопытства. – Энди Килнер, местная газета, – представляется Блокнот. – Для сезонной колонки. Немного местного колорита. Рождественское настроение, любовь к своему ближнему, ну и все такое прочее. – Понимаю… – тянет Гарольд. – Желаете что-то сказать? – спрашивает Блокнот. – Не думаю. – Гарольд тянется к бокалу с пивом. – Мы уже сказали здесь все, что надо. Дом номер два, Авеню 5 июля 1976 года – Прекрасная была служба. Миссис Рупер достала из сумочки пудреницу и пуховкой начала вбивать пудру в потную верхнюю губу. – Если она меня сегодня чему-то и научила, – сообщила она, – так только одному. Жизнь слишком коротка. «Девяносто восемь», – беззвучно шевеля губами, напомнила мне Тилли с другого конца комнаты. Я пожала плечами – так, чтобы никто этого не заметил. – Просто чудесное получилось прощание, Брайан. – Миссис Рупер защелкнула пудреницу и затолкала обратно, на самое дно сумочки из макраме. – Жаль, что тебя там не было. Брайан сидел в углу под торшером на длинной ножке. У торшера был огромный кремовый абажур, напоминавший пышную юбку, и он сидел, слегка склонив голову, чтоб не задеть бахрому. Я покосилась на коробку с «Кволити-стрит». Конфеты лежали на табурете, рядом с диваном. – А вы прекрасно поете, миссис Рупер, голос просто великолепный, – сказала я. – Спасибо, дорогая. – Она протянула мне конфету. – Карамельку «Тоффи»? Я захрустела пестрой оберткой и покосилась на Тилли. Та покачала головой и улыбнулась. – Полный список богослужений на подоконнике, Брайан. Тебе не мешало бы прочесть. А то потом уберу. Он покосился на листок краем глаза. – Некогда сейчас. Потом прочту. В гостиной миссис Рупер дышать было нечем. Здесь пахло карамелью и мятой, запах сладостей висел в воздухе, опутывал нас словно бинтами. Обои вторили рисункам на конфетных коробках, все сплошь в кофейных и кремовых завитушках, над камином – ряды фотографий в серебряных рамочках. А внутри рамочек ряды людей, и все они выглядели как-то одинаково – круглые и блестящие, с ярмарочными улыбками. Выстроились вдоль каминной доски, как русские куклы[27]. – Мои родители, – пояснила миссис Рупер, перехватив мой взгляд. – А это братья и сестры. – С этими словами она развернула еще одну конфету «Тоффи». Я улыбнулась. – И все ушли в мир иной. Я перестала улыбаться. – Умерли от сердечных приступов, – заметил Брайан из-под абажурной бахромы. Миссис Рупер на миг почти перестала жевать и взглянула на сына. – Что правда, то правда. – Она повернулась к снимкам, жевание возобновилось с прежней скоростью. – Мама упала и умерла прямо в разгар конкурса «Мисс мира 1961». После чего я в глаза не могла смотреть этой выскочке Мишель Аспель. Я взяла еще один треугольничек в обертке. – И с мистером Рупером произошло то же самое? – О, нет, – ответила она. – Двенадцать лет назад он сел на паром до Ярмута, и с тех пор его больше никто не видел. – Утонул? – спросила Тилли. – Нет, сбежал с какой-то девицей из машинописного бюро, – сказал Брайан. Миссис Рупер метнула в его сторону многозначительный взгляд. Затем пожала плечами, лицо вновь расплылось в улыбке, а возле носа появились веселые морщинки. – Какая разница. Ничто не вечно под луной, верно? – сказала она и запустила в рот еще одну конфету «Кволити-стрит». – На все воля божья. – Так вы верите в Бога, миссис Рупер? – спросила я. – О господи, да, конечно. Я верю. – Она говорила об этом так, точно речь шла о старом и добром друге. – Господь дает, Господь и забирает. – Так вы считаете, это Господь забрал миссис Кризи? Я заметила, как Тилли съехала на самый краешек сиденья. – О, да, конечно, ее забрали. – Миссис Рупер подалась вперед и начала обмахиваться журналом «Друг человека». – Но думаю, Бог не имеет к этому отношения. – Не начинай, мам. – Брайан заерзал на кресле, я слышала, как жалобно вздыхают пружины сиденья. – Так ведь это уже не в первый раз происходит, правильно? – заметила миссис Рупер. Брайан снова заскрипел пружинами. – А не выпить ли нам чего-нибудь? Я весь день пылесосил, во рту пересохло. – Прекрасная мысль, Брайан. – Миссис Рупер положила ноги на кушетку. – Иди, поставь чайник. Вот, хороший мальчик. После похорон у меня всегда такая жажда. Я вызвалась помочь Брайану приготовить чай, и мы прошли в маленькую кухню в задней части дома. Дверцы шкафчиков были окрашены в унылый темно-ореховый цвет, здесь было так темно и тихо, что показалось, будто я очутилась в коробке. – Не обращай внимания на маму, – сказал Брайан. И принялся накладывать ложкой заварку в ярко-оранжевый чайник. – Ее иногда заносит. Слишком много времени проводит, сидя на диване, погруженная в свои мысли. – Она не часто выходит из дома? – Нет, после того, как отец смылся. – Он отворил дверцу одного из шкафчиков, и я увидела там опасно накренившиеся пирамиды тарелок и мисок. – Села в гостиной, когда он ушел, все ждала, что вернется и извинится… Ну и с тех пор почти не сдвигается с места. Чайник начал закипать. Сперва тихо, что-то в нем пощелкивало, шипело и постукивало по металлу. Затем свист стал громче, он весь так и трясся от нетерпения, сердито выпускал струйки пара на кафельную плитку. – Вы, должно быть, огорчились, когда он ушел. Такой шок для сына. – Ну, не совсем, – ответил Брайан. – Я это предвидел. Прямо нюхом чуял. Как приближение грозы. Он взял с холодильника поднос. Старый, затертый, с круглыми следами от чайных чашек, оставшимися бог знает с каких времен. – Считаете, то же самое произошло и с миссис Кризи? – спросила я. – Думаете, она заранее спланировала бегство? Какое-то время Брайан не отвечал. Молча ставил на поднос молочник, чайник и сахарницу, затем начал вынимать чашки из буфета. Рисунки на чашках были все разные: колокольчики, маргаритки и гортензии соревновались друг с другом в яркости, каждый цветок норовил перекричать другой. – Даже не знаю, – произнес он после паузы. – Не думаю. Я выжидала. Я уже давно поняла: если молчать, создать тишину, люди не смогут удержаться, захотят заполнить мертвое пространство. – У нее на следующий день была назначена встреча. – Брайан потянулся к бисквиту, пристроившемуся рядом с чайником. Бисквит был выпечен в форме гончей, пришлось удалить ей часть головы, чтобы разместить еще и пакетик с имбирным орехом. – Она не могла подвести человека. Не того сорта была леди. – А с кем была назначена встреча? Брайан накрыл чайник розово-зеленым стеганым чехольчиком, пристроив его так, чтобы он плотно облегал бока и оставлял носик открытым. Потом обернулся ко мне и уже приготовился было что-то сказать, но тут из гостиной послышался голос миссис Рупер: – Ты что, в Китай за чаем уехал, а, Брайан? Он поднял поднос, упаковка с бисквитом съехала к самому краю. Потом посмотрел мне прямо в глаза и тут же отвернулся. – Встреча со мной, – сказал он. – Прямо в самый разгар воскресного обеда, – говорила миссис Рупер, когда мы вошли. – Только что накладывала себе на тарелку печеный картофель, а в следующую секунду упала лицом вниз прямо в фаршированную курицу. – Миссис Рупер рассказывает мне о сердечных приступах, – пояснила Тилли. Она была какая-то бледненькая. – Хотя мы вроде бы уже закончили с этой темой. – Я просто объясняла Тилли, как важно дорожить каждым моментом жизни, – сказала миссис Рупер. – Ведь никогда не знаешь, что случится дальше. Достаточно посмотреть на Эрнеста Мортона или Маргарет Кризи. Брайан поставил поднос на журнальный столик. Столешница была сделана в виде шахматной доски, но никаких шахматных фигур поблизости видно не было. Он прислонил пакетик с имбирным орехом к молочнице. – Тарелку, Брайан. Принеси тарелку для бисквитов. Ведь у нас гости. – Миссис Рупер взмахнула руками и прищелкнула языком. – Он славный мальчик, – сказала она, когда Брайан вышел из комнаты. – Безобидный, но немного простоват. Точная копия отца. – А вы много времени проводили с миссис Кризи? – спросила я. Брайан вернулся и высыпал имбирные орехи на тарелку. И тарелка отправилась к миссис Рупер на диван в полное ее распоряжение. – Мы часами резались с ней в карты, – ответила миссис Рупер. – Лучше меня ее здесь никто не знал. – Но ведь вы же не знаете, почему она исчезла? – Я сообразила, что до имбирных орехов все же можно дотянуться, если сдвинуться на самый край сиденья. – Она ничего вам не говорила? – Нет. – Миссис Рупер и сама была страшно разочарована этим фактом. – Ни единого словечка. Брайан разлил чай по чашкам. И я заметила, как он покосился на мать. – Хотя выбор у нее в этом смысле был небольшой. – Миссис Рупер выпалила эту фразу, пока Брайан возился с сахарницей. – Не забивай девочкам головы всякой ерундой, мам. – Я лишь высказываю свое мнение, Брайан. Для того твой дед и сражался на войне, чтобы я могла свободно высказывать свое мнение. – Она макнула бисквит в чай, и крохотные крошки имбиря заплясали по молочным волнам. – На этой улице полно людей, которые знают гораздо больше, чем говорят. – Вы это о чем, миссис Рупер? – спросила я. Она обсосала орешек, потом он исчез у нее во рту, подложила себе в чай сахар, размешала. Я слышала, как ее ложечка постукивает по бокам чашки, расписанной гортензиями. Брайан стоял перед матерью. Хотел опереться локтем о каминную доску, но она располагалась чуть ниже, чем следует. – Я о том, – начала она и, прежде чем продолжить, взглянула на Брайана, – что мир состоит из самых разных людей. Брайан не сдвинулся с места. – Есть порядочные люди, – продолжила миссис Рупер, – а есть испорченные и подлые, им среди нас не место. Именно они и создают нам проблемы. – Овцы и козлища, – уточнила со своего места Тилли. Миссис Рупер нахмурилась. – Ну, наверное, можно и так посмотреть. – Именно так смотрит на нас Бог, – вставила Тилли и сложила ручки под пончо. – Суть в том, что эти люди думают не так, как мы, все остальные. Они неудачники и чудаки. Именно с ними должна говорить полиция, а не с такими, как мы. С нормальными людьми. – Полиция и к вам заходила, миссис Рупер? Она утопила в чае еще одно печенье. – О, да, один здесь был. Констебль полиции, как его там… Забыла имя. Ты не помнишь, Брайан? – Грин, – ответил тот, отошел и сел у окна, под торшером. – Да, точно. Констебль полиции Грин. Знает не больше, чем все остальные, ну, о том, как и куда пропала Маргарет. Хотя я что-то не видела, чтобы он стучался в дом под номером одиннадцать. А ты, Брайан? Брайан отрицательно покачал головой. И у меня возникло ощущение, что этот вопрос ему уже задавали. – А как же определить, какие люди, ну… не вписываются, что ли? – спросила Тилли. Миссис Рупер пососала еще один орешек. – Да это проще пареной репы. У них странные привычки, странное поведение. Они не похожи на всех остальных. Они даже выглядят иначе. – Неужели? – удивилась я. – Поймешь, когда повзрослеешь. За милю их будешь чуять. Научишься сразу переходить на другую сторону улицы. – Она указала на табурет. – Передай мне пепельницу, Брайан. Эти ноги, они меня просто убивают. Совсем двигаться не могу. – Может, они сторонятся остальных, потому что все они находятся на другой стороне улицы? – предположила Тилли. Но миссис Рупер сосредоточилась на раскуривании сигареты, и через несколько секунд густые слои дыма «Парк драйв»[28] поплыли по комнате. С улицы донесся звук тормозящей машины, затем хлопнула дверца. Брайан высунулся из-под абажура с бахромой. – Интересно, – пробормотал он. – Что? – Миссис Рупер быстрым движением дикого зверя оторвала взгляд от «Кволити-стрит». – Опять полиция. Она резко вскочила с дивана, прямо как черт из табакерки. Все мы ринулись к окну. Тилли умудрилась занять место, поднырнув под руку миссис Рупер. И мы наблюдали за тем, как констебль полиции Грин, поправив фуражку на голове, одернув мундир, зашагал по тротуару. – Он что, к дому номер одиннадцать идет? – сказала миссис Рупер. – Да нет, не похоже. Полицейский перешел через дорогу. Брайан слегка отодвинул штору, чтобы разглядеть. Мы наблюдали за тем, как констебль полиции Грин миновал несколько домов и остановился перед домом под номером четыре. – Похоже, он к вам пожаловал, Грейси, – заметил Брайан и отпустил штору. Миссис Рупер жадно затянулась сигаретой. – Ничего подобного не ожидала, – протянула она. Дом номер четыре, Авеню 5 июля 1976 года Мы с Тилли остановились как раз на середине лестницы. В ходе многочисленных экспериментов мне удалось выяснить, что это самое удобное место. Если подняться выше, слов уже не расслышать; сойти немного вниз – и есть риск, что тебя обнаружат и отправят в твою комнату, повторяя все известные поговорки на тему того, что подслушивать нехорошо. – Мы что-то пропустили? – шепотом спросила Тилли. Мама притворила дверь в гостиную, но щелочка осталась, и мы видели часть мундира констебля Грина и левое папино плечо. – Думаю, они просто предлагают ему чашечку чая, – шепнула я в ответ. – Они не стали бы этого делать, если бы он пришел их арестовать. Я слышала голос мамы. Ломкий, как яичная скорлупа. – Я бы предпочла остаться, если не возражаете, – сказала она. Отец пожал левым плечом, возможно – и правым тоже, но мы этого не видели. И заявил: – Нет ничего такого, чего бы я не мог сказать вам в присутствии моей жены. Папа обычно не называл маму «моя жена». Судя по спине констебля Грина, тот достал из кармана блокнот. Через щель в двери было слышно, как он переворачивает страницы, а отец постукивает кончиками пальцев по спинке стула. – Мистер Беннет, вы являетесь владельцем компании «Собственность и услуги по управлению Беннета», офис которой находится по адресу дом пятьдесят четыре, Сент-Джонс-стрит? – спросил констебль полиции Грин. Отец подтвердил, что да, является. Голос его звучал слабо и как-то неубедительно. Прежде я никогда не слышала, чтобы отец говорил, точно человек, пытающийся вспомнить, как быть полезным. – Тут у нас объявился свидетель, – начал Грин, – который видел, как миссис Кризи входила в ваше офисное здание… – тут раздался шелест еще одной переворачиваемой странички, – … ровно в два часа дня двадцатого июня. Постукивание пальцев прекратилось, воцарилось молчание. Словно ни один из них не знал, кому следует заговорить первым. Первой оказалась мама. – Так это было накануне ее исчезновения, – заметила она. – Именно так, – сказал констебль Грин. – К тому же в воскресенье. Я слышала, как громко выдохнула мама. Словно слишком долго задерживала дыхание. – Ну, не знаю, что она там делала, но к Дереку это не имеет никакого отношения. Днем по воскресеньям он ездит на заседания круглого стола, верно, Дерек? – Мистер Беннет, вы можете подтвердить, что были у себя в офисном здании в воскресенье днем двадцатого июня? Отец не стал ничего подтверждать. Вместо этого зашаркал подошвами комнатных туфель по ковру, а я снова прислушалась к дыханию мамы. – Мистер Беннет?.. – Может, я и говорил с ней в тот день, перемолвился парой словечек, – ответил наконец папа. – Так, мимоходом. Полицейский снова зашелестел страничками. – Однако, когда я беседовал с вами на прошлой неделе, мистер Беннет, и спросил, когда вы в последний раз видели миссис Кризи, вы со всей определенностью ответили: «То ли в четверг, а может – и в пятницу». Тилли обернулась ко мне, широко распахнув глаза. Я же, напротив, прищурилась. – Должно быть, просто вылетело из головы, – сказал отец. – Но теперь, когда вы напомнили, да, точно. Я видел ее в воскресенье днем. – А разве ваш офис открыт по воскресеньям, мистер Беннет? – спросил констебль Грин. – Нет, – ответила вместо него мама. – По воскресеньям они не работают. – Тогда как вы объясните, с какой целью миссис Кризи посетила ваше место работы? – Дерек?.. – Мама сидела ко мне спиной, но я вполне могла представить выражение ее лица. И еще я никогда не видела отца в таком положении. Это он всегда задавал вопросы и требовал объяснений. Как-то непривычно все это было, ощущение возникло такое, будто луч света сместился, и я поняла, что прочла лишь одну главу этой истории. Когда отец, наконец, заговорил, мы с Тилли так и приникли к перилам, чтобы лучше слышать. – Она хотела посоветоваться, – сказал он. – В другой день просто не могла прийти. – Посоветоваться? – спросил констебль полиции Грин. – Именно так. – И по какому же вопросу?.. – Снова зашелестели странички. Я почувствовала, что просто ненавижу этот его блокнот. – Связанному с собственностью или управлением? Я видела левую руку отца. Она потянулась к локтю правой. Молчание. Единственным звуком было тиканье кухонных часов, торопливо съедающих секунды. – Она подумывала сделать инвестицию, – ответил он наконец. – Понимаю, мистер Беннет. Вот только почему-то ее муж и словом не упомянул об этом ее намерении. – Не думаю, что миссис Кризи стала бы обсуждать этот вопрос с мужем, констебль Грин. Сейчас на дворе семидесятые. И в наши дни женщины вправе самостоятельно принимать решения. Он снова говорил уверенно и звучно. Я видела, как полицейский одернул мундир и убрал блокнот в карман. Потом услышала, как он советует отцу как следует поразмыслить и вспомнить – может, что-то еще выскользнуло из памяти. Констебль Грин произнес это «выскользнуло из памяти» так, словно учился говорить на иностранном языке. Отец новым уверенным тоном ответил, что непременно постарается. Дверь в гостиную отворилась, все вышли в холл. Одновременно мы с Тилли бесшумно и одним духом взлетели на верхнюю площадку. – Ну, и что ты обо всем этом думаешь? – спросила Тилли, когда мы оказались у меня в спальне. Она запыхалась от подъема по лестнице и волнения. Я пожала плечами: – Не знаю… – А тебе не кажется странным, что твой папа ни разу не упоминал об этом прежде? – Может, и так. – А вот лично мне все это кажется очень странным. – Последнее слово прозвучало приглушенно – в этот момент она стягивала пончо через голову. – Как-то концы с концами не сходятся. Мы уселись на кровать. Шелковое стеганое одеяло приятно холодило ноги. С первого этажа доносился голос мамы, волны его нарастали, ширились, бились в потолок. Тилли взяла одну из фигурок галаго, поднесла ее к лицу. – Не думаю, что твоей маме все это понравилось, – пробормотала она. Я провела ладонью по одеялу, статическое электричество покалывало пальцы. – Да уж, – согласилась я. – Наверное, огорчилась, что этот полицейский еще раз наведался к вам. Ведь они в полиции очень заняты, верно? Работы наверняка полно. – Наверняка, – пробурчала я. – Хотя не думаю, что есть повод для беспокойства, – добавила Тилли в утешение, хотя ее лицо выражало крайнее беспокойство. Голос мамы продолжал пробиваться сквозь доски пола. Слова звучали неразборчиво и отрывисто, и от этого становилось только хуже. Если бы я могла слышать все, что она говорит, то, наверное, немного успокоилась, потому как знала способность мамы превратить весь вечер в споры буквально ни о чем. Мне страшно хотелось, чтобы так же произошло и на этот раз, и я затаила дыхание, пытаясь найти хоть какой-то смысл в обрывках слов, но они бились о потолок, как мелкие камушки. На фоне материнского голоса пробивался низкий извиняющийся голос отца. Один раз он все же умудрился прорезаться, и я услышала следующее: «Мне нечего больше добавить». А затем: «С чего бы это я стал лгать?» А затем голос его утонул в новой волне неразборчивых криков. Тилли поставила куколку обратно на полку. – Хотя довольно странно, почему это он не говорил прежде, что виделся с миссис Кризи. Правда? Я слегка сдвинула галаго влево. – Должно быть, просто выскользнуло из памяти, – ответила я. Показалось, будто я говорю на каком-то иностранном языке. 6 июля 1976 года Мы следовали за миссис Мортон по Хай-стрит. Она рассекала по тротуару, точно корабль, плавно огибая детские коляски, маленьких собачек и людей, которые остановились вытереть мороженое с подбородков. Этот июльский день побил все рекорды жары. Небо обрело какой-то кислотно-синеватый оттенок, и даже облака, теснившиеся у горизонта, не могли испортить эту безупречную летнюю страничку, распростертую над нашими головами. Однако среди горожан выискались и недоверчивые. Мы проходили мимо людей с кардиганами, переброшенными через руку, мимо дождевиков, которые запихали в сумки для продуктов, а одна женщина несла зонт, грозно торчавший из-под мышки, точно артиллерийское орудие. Казалось, люди до сих пор не могут смириться с погодой, свято верят в то, что каждую минуту она может измениться, вот и носят постоянно с собой все эти вещи для пущей безопасности. Миссис Мортон, даже не останавливаясь, умудрялась перемолвиться словечком с каждым, встреченным на пути. Моя мама всегда останавливалась, так и замирала в дверях магазина или на краю тротуара до тех пор, пока ручки сумок не начинали больно впиваться в ладони, а вот миссис Мортон умела вести разговор прямо на ходу, подавая тем самым пример каждому, кого вопросы приковывали к месту, точно якорем. Впрочем, она все же притормозила у магазина «Вулвортс», поглазеть на горы шезлонгов, выставленных прямо на тротуаре у дверей. Нас же с Тилли привлекали разные предметы в корзинах, которые казались нам просто необходимыми, – дартс для игр на лужайке, карманные стилофоны и бадминтонные ракетки, завернутые в целлофан. Тут же были выставлены целые горы ведерок и совков, формочки для строительства замков из песка, башня эта доходила Тилли до подбородка. Ближайший пляж находился в пятидесяти милях от нашего города. Затем я уставилась через дверь на целую реку конфет под названием «Умные липучки». – Может, войдем на минутку, а то уж больно припекает? – Я посмотрела на миссис Мортон. – Но нам ведь надо в библиотеку, – возразила она. – А то еще, не дай бог, солнечный удар случится. – Я обернулась на липучки. – Даже Анжела Риппон[29] предупреждала. Миссис Мортон проследила за направлением моего взгляда. – Ничего, как-нибудь переживем, – сказала она. – Тут ходу три с половиной минуты. Библиотека находилась в самом конце Хай-стрит, там, где на смену магазинам пришли бухгалтерские, адвокатские и архитектурные конторы с фронтонами в георгианском стиле и солидными медными табличками у входов. Все они смотрели на парк и мемориальную арку. Посаженные у ограды алые маки выцвели от солнца и стали тускло-розовыми. Обычно в библиотеку меня водила мама, но после повторного визита в дом констебля полиции Грина ее жизнь утратила связь с датами и временем. Каждые несколько часов мои родители ссорились. Мама упрекала папу во лжи, а отец обвинял мать в неадекватном поведении, после чего они принимались обвинять друг друга в откровенной глупости. Оскорбительные слова летали по комнате несколько минут, затем энергия у обоих иссякала, и они расходились в разные стороны с тем, чтобы встретиться позже где-нибудь на лестнице, или в холле, или за кухонным столом и все начать сначала. Миссис Мортон толкнула дверь в библиотеку, мы с Тилли проскользнули внутрь у нее под рукой. После спальни это помещение было самым моим любимым местом в мире. Кругом ковры, высокие шкафы, тикающие часы и обитые бархатом кресла – уютно, как в гостиной. Здесь пахло неперевернутыми страницами и неиспытанными приключениями, и на каждой полке обитали люди, с которыми я никогда не встречалась, и места, которые я никогда не посещала. И всякий раз, зайдя сюда, я терялась в коридорах книг и в комнатах, обитых полированным деревом, и решала, в какое же путешествие пуститься. Миссис Мортон достала из сумки мои последние взятые здесь книги и выложила их на стол. – Книги Грейс Беннет вернула вовремя, – сказала библиотекарша. Затем похлопала по обложке каждой, посылая нам мелкие волночки воздуха. – В первый раз в кои-то веки. Я одарила ее широкой улыбкой, протянула читательские билеты и нахмурилась. Руки у нее были в чернильных пятнах, синие полоски виднелись у основания ногтей. У меня было пять билетов. А стало быть, я могла выбрать пять приключений. Первым делом я решила навестить Аслана и Маугли. Ну, а затем Джо и Мег. Я читала эти книжки столько раз, что их персонажи успели стать моими друзьями, и мне достаточно было провести пальцем по корешку каждой книги, чтобы убедиться, что все на месте и все в порядке, – это прежде чем двигаться дальше и подумать о чем-то еще. Тилли указала на книжки, которые ей хотелось бы прочесть, и я оставила ее на маленьком стульчике за очень маленьким столиком с «Алисой в Стране чудес». А затем прошла мимо миссис Мортон. – Разве ты не в детской читальне? – спросила она. – Я переросла ее, миссис Мортон. Мне уже десять. – Но вот очень подходящие книжки для юных леди десяти лет. В руках она держала какой-то роман. На обложке красовалась шляпа «Стетсон» с пробитой в ней в центре дымящейся дыркой от пули. – Да, знаю. Я все уже перечитала, – сказала я. – Неужто все? – Ага. Книга называлась «Пуля для Красавчика Барроукло». – Мне надо расширять круг чтения, – заметила я. Она вернула Красавчика Барроукло на полку. – Что ж, только смотри, не слишком расширяйся. Я прошла мимо любовных романов, мимо книг по кулинарии и путеводителей, мимо боковой комнаты, забитой старыми газетами и постерами с призывом пить кофе по утрам, и оказалась в зале научной литературы, который находился в самой глубине здания. Здесь полки были шире, коридоры длиннее, а запах страниц – еще сильнее. Совсем незнакомое мне место. Зрелый, насыщенный и солидный запах учености. Я дошла до раздела под буквой «С», как вдруг услышала разговор – слова плыли над полками. – Именно так мне и говорили. И еще я слышала, что она с ним ссорилась. – О, нет, никаких ссор. Просто как гром среди ясного неба. – Один из голосов я узнала – ворчливый, он принадлежал библиотекарше с руками, перепачканными чернилами. Собеседники двинулись дальше по проходу, и на секунду связь прервалась. – Что ж, ведь это само собой разумеется, верно? А как же иначе? – произнес незнакомый голос, когда связь восстановилась. – Я всегда отхожу и стою в сторонке, когда он сюда приходит. Прямо мурашки по коже. – У него с головой не в порядке, вот что. И одного взгляда достаточно, чтоб это понять. Я сняла с полки толстый словарь цитат, чтоб слышно было лучше. – Она сюда заходила. За несколько дней до исчезновения. Тут же прозвучал удивленный возглас: – И что она взяла? – Да ничего. У нее даже библиотечной карточки не было. Проторчала полчаса в боковой комнате. А потом ушла. – Не удивлюсь, если она находилась под его влиянием. – Я тоже. У него, знаешь ли, взгляд убийцы. Прямо по глазам видно. – О, да, Кэрол. Ты совершенно права. Голоса поплыли в сторону от словарей и энциклопедий и растаяли где-то за учебниками по астрономии и сборниками местного фольклора. – Что-нибудь выбрала? – Миссис Мортон и Тилли стояли у стойки регистрации. – Выбрала, – ответила я, придерживая подбородком целую пирамиду книг, отчего говорить было не так-то просто. – Сколько у тебя книжек, Грейс? – спросила миссис Мортон. – Ведь билетов у тебя всего пять. – Тилли обещала одолжить мне четыре своих. – Разве? – удивилась Тилли. Миссис Мортон обернулась посмотреть на книгу, которую выбрала Тилли. – А ты что выбрала? – «Лев, колдунья и платяной шкаф»[30], – ответила Тилли. – Она всегда ее выбирает, – заметила я. – Просто помешалась на мистере Тумнусе. – Да ничего подобного! – Тилли крепко прижала книгу к груди. – Мне всегда больше всего нравился там снег. Миссис Мортон изучала мою пирамиду книг. – Нельзя ли взглянуть? – спросила она. И взяла ту, что лежала на самом верху. – «Проникнуть в мозг серийного убийцы». Интересный выбор. А здесь у нас что? – Она взяла еще одну книжку. «Тайны Черного музея». И еще одну – «Убийства двадцатого века: Антология». Приподняла брови и в недоумении уставилась на меня. – Это для исследования, – сказала я. Миссис Мортон взглянула на следующую книгу в стопке. – «Пуля для Красавчика Барроукло»? – Тут все дело в обложке, – пояснила я. – Она мне импонирует. – Думаю, самое время нам все переосмыслить, тебе не кажется? Мы еще раз прошлись вдоль книжных полок, затем библиотекарша принялась шлепать штампы, пробегать испачканными в чернилах пальцами по моим новым, «переосмысленным» книжкам. И вот, наконец, мы покинули ковры и прохладные, отделанные полированным деревом коридоры и вышли на улицу. Жаркий воздух дрожал над верхушками деревьев, и казалось, края мира идут волнами и плывут. – Господи, – пробормотала Тилли. Я взяла у нее «Нарнию», пока она стаскивала с себя свитер. – Обратно пойдем через парк, – сказала миссис Мортон и указала на ворота с нетерпением путешественника, исследующего Сахару. – Там всегда найдется тенек. Но этот парк не был таким уж тенистым. Нет, имелись, конечно, пятна прохладной тени там, где густые ветви деревьев низко склонялись над тропинками, но все остальное пространство заливали безжалостные лучи солнца, и мы перебегали от тени к тени, чтобы хоть как-то от них укрыться. Впрочем, попадались люди, которых это не волновало. Они лежали на майках, которые превратили в подстилки и подушки, антенны радиоприемников были нацелены на солнце, книжки валялись в траве. Попадались дети, с восторженным визгом барахтавшиеся в бассейнах, в то время как их родители лишь плотнее натягивали на головы шляпы от солнца и втирали кремы в испачканные в песке колени. Я вдруг спохватилась, что не слышу шарканья сандалий Тилли за спиной, и обернулась. Подруга стояла рядом с эстрадой для оркестра, навалившись на изгородь, свитер обвязан вокруг талии. Чуть поодаль, на тропинке, миссис Мортон тоже остановилась и прикрывала глаза от солнца ладонью. – У меня все в порядке, миссис Мортон, – извинилась Тилли. – Это все жара. Ноги прямо как ватные. Я посмотрела на лицо миссис Мортон, когда та проходила мимо, и во рту у меня сразу пересохло, а сердце тревожно забилось. Она заглянула Тилли в глаза, пощупала лоб и нахмурилась, а потом предложила посидеть немного в тени эстрады. Никого больше вокруг не было, деревянные поручни испачканы птичьим пометом, да еще старая газета валялась на асфальте, а ветерок лениво переворачивал ее страницы. Тилли твердила, что все «в порядке, честно, в порядке», но личико у нее стало фарфорово-белым. Я еще раз взглянула на миссис Мортон и прочитала в ее глазах беспокойство, которое передалось мне. – Просто меня немного шатает, вот и все, – сказала Тилли. – Тебе не следует переутомляться. – Миссис Мортон обняла Тилли за плечи. – Надо следить за своим здоровьем. – Грейс говорила, что ничего страшного со мной не случится. Она сказала, что не допустит этого. Миссис Мортон на секунду встретилась со мной глазами и отвернулась. – Ну, конечно, ничего плохого с тобой не случится. Но ведь твоя мама предупреждала, чтобы ты была осторожнее, верно? Тилли кивнула, и я заметила у нее на лбу крупные капли пота. – Лучше посидим здесь немножко. Пока ты не отдышишься. Тут я вспомнила, что возле военного мемориала есть маленький киоск. – Может, мороженое поможет? – спросила я. – Или тоник? Тилли покачала головой, а потом сказала, что, пожалуй, глоток водички не повредит. Миссис Мортон огляделась по сторонам, по-прежнему обнимая Тилли. – Я сбегаю, – вызвалась я. – Раздобуду тебе водички. И вот я выскочила из тени эстрады. Солнце вновь ожгло руки и плечи, но это меня не волновало, как и голоса отдыхающих в парке. Киоск находился вдали от разноцветных летающих тарелок фрисби и транзисторных радиоприемников. Он был выкрашен в розовую и желтую полоску, туго натянутый тент трепетал под ветром, пока продавец искал для меня пластиковый стаканчик. Я обернулась, посмотрела на эстраду для оркестра, и мне расхотелось возвращаться. Не хотелось видеть тревогу, затаившуюся в уголках глаз миссис Мортон, не хотелось видеть Тилли – такую бледную, тихую и маленькую. Дом номер двенадцать, Авеню 9 июля 1976 года «Крейзи», – пела Пэтси Клайн[31]. – Крейзи, – повторяла за ней Шейла Дейкин, почти не отставая. Она пела над пылесосом, над запахом разогретых солнцем ковров и мешочка для пыли, который давно следовало опустошить. Пэтси знала, что такое страдать. Вся ее жизнь – сплошной несчастный случай. Да это слышно в вибрациях ее голоса. Шейла протолкнула пылесос дальше по коридору, мимо целого строя пальто и курток на вешалке, мимо горы игрушечных машинок Кейти фирмы «Мэтчбокс», резко свернула вправо и въехала в гостиную. – Ты бы передохнула, мам, – сказала Лайза и подобрала ноги на диван. Шейла, войдя, лишь запела еще громче. – Ну, мам! Я же читать пытаюсь! Пылесос колотился о мебель, провод змеился по комнате, цепляясь за ножки стола, забытые туфли, едва не сбил со стола пепельницу. – Ты еще будешь скучать по моему пению, когда я уйду. – Шейла поправила шнур. – И тебе смерть до чего захочется услышать эти ноты снова. Лайза посмотрела на нее поверх журнала. – С чего это? Куда ты собралась? – Никуда. Но когда соберусь, тебе будет очень больно, Лайза Дейкин. Запомни мои слова. Проходя мимо зеркала, Шейла остановилась, протерла полоски туши под глазами – от этого они еще больше размазались, погрузились в морщинки, да так и остались в складках кожи, которая отказывалась распрямляться и разглаживаться. Пластинка была старая, вся в царапинах, но вкрадчивые звуки гитары всегда ввергали ее в печаль. И она выключила пылесос, чтобы не пропустить драматичный финал. – Почему ты всегда ставишь одну и ту же чертову песню? Есть треки и получше, – заметила Лайза, листая журнал. – Она погибла в авиакатастрофе. – Да, ты говорила. – Ей было всего тридцать. Вся жизнь впереди. – И это тоже знаю. Ты говорила. – Лайза, сидевшая на диване, обернулась к ней. – И еще говорили то же самое о Мэрилин, и Кэрол, и Джейни. – Это следует помнить, Лайза. Помнить, что на этом свете всегда кому-то хуже, чем тебе. – Да все они уже давно умерли, мам. – Вот именно. Шейла нажала еще на одну кнопку, и рычание мотора, запах жары и пыли стихли окончательно. – Ладно, на сегодня хватит. Пойду на улицу. Лайза перевернула страничку. – Я бы не советовала тебе загорать на лужайке перед домом. Как-то неприлично, мне кажется. А лицо у нее меняется, подумала Шейла. Все больше становится похожа на отца. С каждым годом Лайза от нее отдалялась. Это происходило медленно – от одной трапезы до другой, от одного разговора до другого, но Шейла замечала это, лишь когда они начинали спорить или ссориться. Только тогда она осознавала, что сделан еще один шаг, и многое хорошее, что их связывало, осталось позади. Она может справиться с взрослеющей дочерью. Справиться с ее мальчиками, прогулами, с еле ощутимым запахом тонких сигареток «Силк кат» и жвачки. Вот только от отражения, которое оставило прошлое, не избавиться. – Это мой газон перед домом, – сказала Шейла. – И я буду делать там все, что захочу. – Но люди смотрят. – Ну и пусть себе смотрят, черт бы их побрал! – Это все равно что дойти до магазина на углу в шлепанцах и с бигуди в волосах. Просто неприлично. – Кто это сказал? – Да все говорят, – Лайза перевернула еще одну страничку. – А когда все говорят одно и то же, то неплохо было бы и прислушаться. – Ясненько. – Шейла обвила провод вокруг пылесоса. – Тогда почему бы тебе не выйти и не поискать работу на лето? Как все остальные? Ответа не последовало. – Через год ты заканчиваешь школу. Не думай, что можешь весь день просиживать задницу на диване и ничего не делать. Вошел Кейти, плюхнулся всем своим маленьким тельцем в кресло. – Но я-то могу посидеть на своей заднице или нет? – спросил он. Шейла уставилась на сына. – Ну, пока можешь, – ответила она. – Какое-то время. И не смей говорить слово «задница». – Задница, задница, задница. Лайза перевернула очередную страницу. – Хорошо бы Маргарет Кризи поскорее вернулась. Когда она поблизости, ты становишься совсем другим человеком. – Я? Это каким же? – Реже огрызаешься. Меньше ругаешься. – Она взглянула на Шейлу поверх журнала. – И головной боли от тебя меньше. Резкая, вся в мать. Даже слишком резкая. – Она вернется, – сказала Шейла. – Это все жара. От нее люди просто теряют голову. – Если только Уолтер ее не похитил. Ему нравится, когда люди вдруг исчезают. Шейла покосилась на Кейти. С самым сосредоточенным видом тот ковырялся кончиком авторучки в обивке кресла. – Задница, задница, задница. – Следи за тем, что говоришь, – сказала она. – Он еще не понимает. Лайза отложила журнал. – Да все он прекрасно понимает, правда, Кейти? – Странный он, этот Уолтер, – отозвался Кейти. – Прямо как фокусник. Делает так, чтобы люди исчезали. И рассмеялся. Захлебывающимся восторженным смехом – так могут смеяться только дети. – Лично моя задница так ничего и не поняла, – сказала Лайза. – Задница, задница, задница. – Не смей говорить это слово! – Шейла подобрала подушку, положила ее на диван. – Одного не понимаю, почему он до сих пор никуда не переехал, – сказала Лайза, не отрывая глаз от журнала. – Кто-то должен придумать, что с ним делать. Так и пялится на людей всю дорогу. – Пялится? – Да от него у меня прямо мурашки по коже. – Она закинула ногу на ногу – зашуршала джинсовая ткань. – Когда я иду с друзьями, он стоит у окна и рассматривает каждого. Словно решает, что с нами делать дальше. В это время Шейла пыталась затолкать вилку под провод пылесоса, но не получалось, потому как она не сводила глаз с Лайзы. – Он когда-нибудь с тобой заговаривал? – В том-то и дело, мам. Он никогда ни с кем не разговаривает. Просто смотрит, и все. – Ну, а ты скажешь мне… если вдруг заговорит? Лайза отделалась коротким кивком. Затем завела руки за голову, сняла резинку, и волосы рассыпались по плечам беспорядочными и роскошными прядями. – Нет, им определенно надо заняться, – проговорила она. – Все мы считаем, что с ним надо что-то делать. Шейла собиралась что-то ответить, но тут услышала шаги на дорожке у дома. – Звонок! – крикнул Кейти и вылетел из комнаты прежде, чем его успели остановить. – Задница, задница, задница! – крикнул он из прихожей. – Только одного не хватало, чтоб этот полицейский приперся снова, – сказала Лайза. – Вот будет смешно, если это он. – Да нечего ему тут делать. – Шейла взяла со стола остывшую чашку кофе. В том месте, где она стояла, остался круг. – Мы рассказали ему все, что знали. – А ты знаешь, что вчера он заходил в дом номер четыре? Целую вечность там проторчал. Заметила Дерека Беннета сегодня утром. Выглядел как покойник. – Что ж ты раньше молчала? – Но я ведь тебя не видела, – ответила Лайза. – Ты еще спала, когда я вышла. Но сперва накормила Кейти завтраком, одела его, отвечала на его дурацкие вопросы. Шейла крепко сжимала в руке чашку. Поверх кофе плавала желтоватая молочная пленка, оставляя следы по краям. – Что-то я совсем вымоталась, – пожаловалась она. – Ага. – Лайза оторвала взгляд от журнала. – Я тоже вымоталась. – Если тебе есть что сказать, почему, черт возьми, не скажешь прямо? – Мне, черт возьми, нечего сказать. Мы отдалились друг от друга еще на шаг, подумала Шейла. – Я, наверное, не вовремя? Шейла обернулась. В дверях стояла Дороти Форбс, одетая во что-то серо-коричневое и с тревожным выражением лица. Чертовски для нее типично! – Дороти, – сказала Шейла, – как мило. Ну, конечно, вовремя, заходи, пожалуйста. Кейти стоял рядом с Дороти, держа в руках сломанную авторучку. Смотрел на соседку, задрав голову, улыбался и твердил: – Задница, задница, задница! – Не хотела вас беспокоить. Они сидели на кухне. Здесь лучше. Подальше от Кейти и его «задниц», подальше от неодобрительного взгляда Лайзы. Шейла пыталась занять Дороти беседой, отвлечь ее внимание от немытой со вчерашнего вечера посуды и переполненной пепельницы на разделочном столике, но из окна бил безжалостно-яркий солнечный свет и высвечивал все, о чем хотелось забыть и не вспоминать. – Да какое там беспокойство, Дот, – ответила она. Дороти смущенно покашливала и улыбалась, и то, и другое получалось у нее как-то неубедительно. Потом Шейла вспомнила, что Дороти не любит, когда ее называют Дот. Точно ей о конечности бытия напоминают, так она говорила. Точно она знак препинания[32], а не человек. – Хочешь выпить, Дороти? – О, нет, спасибо. Я не пью. Они молчали и улыбались друг другу. – Наверняка Кейти что-то натворил? Снова раздражает Гарольда своим футболом? – О, нет. Ничего подобного. – Тогда Лайза? – Нет. И Лайза тут совершенно ни при чем. Такова уж она была, эта Дороти. Вечно ходила вокруг да около, словно специально долго добиралась до самого близкого. Однако торопить ее было нельзя. Если поторопить, она забеспокоится, начнет все отрицать, и ты вообще никогда и не узнаешь, что она собиралась сказать. Порой Шейле казалось, что Дороти унесет с собой в могилу тысячи невысказанных слов, застрявших во рту. Целые энциклопедии информации, которые никому не суждено услышать. И она терпеливо ждала. – Это Маргарет Кризи, – произнесла в конце концов Дороти. – Вернее, Джон Кризи. Вообще-то все. Я пыталась поговорить с Гарольдом, но ты же знаешь Гарольда, никогда не хотел выслушать чье-то мнение. Да и Эрик Лэмб ничуть не лучше. Прямо уж не знала, к кому и обратиться. Но ты там была. Так что ты поймешь. Когда она все-таки начинала говорить, слова просто лились потоком. Шейла потянулась за пепельницей. – Мы все были там, Дороти. Вся наша улица. Дороти хотела опереться руками о стол. Но он был сплошь заставлен чашками, завален газетами и «волшебными экранами» Кейти – трафаретами для создания рисунков. Тогда она положила руки на сумочку. – Знаю, – сказала она, – такое ощущение, словно это было вчера. – Это было девять лет назад, Дот. И с чего ты взяла, что это имеет какое-то отношение к Маргарет? – С того, что именно так все и происходит, – ответила Дороти. Шейла достала сигарету из пачки, постучала ее концом о край стола. – Что происходит? В глазах Дороти всегда светилась тревога, даже в ту пору, когда она была куда моложе. Казалось, она так и прочесывает взглядом все вокруг в попытке угадать, где произойдет очередная катастрофа, роется в своих мыслях до тех пор, пока проблема не сформулируется окончательно, ну а затем, полностью удовлетворенная результатом, начинает волноваться. Дороти вцепилась в сумку, как ребенок на карусели вцепляется в поводья деревянной лошадки. – Судьба, – сказала она. – Какой бы выбор мы ни сделали, этот выбор потом выходит нам боком. А вот это уже намек. Вполне определенный намек. – Опять ты за свои глупости. – Шейла раскурила сигарету. Сигареты всегда ее успокаивали. – Снова увлекаешься всякими домыслами. – Полицейские вернулись. Ты видела? – Нет, только слышала. – Должно быть, им что-то известно. Они задавали вопросы, искали Маргарет и что-то выяснили. – Дороти теперь говорила быстро, точно боялась, что не успеет выразить все свои мысли. – Возможно, ее уже нашли. Возможно, она уже рассказала им все, и теперь они вернутся и арестуют всех нас. – Да успокойся ты! Маргарет ничего не знала, ее вообще тогда тут не было. – Да, но она успела переговорить с каждым на нашей улице, Шейла. Она из тех людей, которым все готовы открыться. Шейла принялась сковыривать остатки лака на ногтях. – Да, слушать она умела, это точно. – Вот именно. – Пальцы Дороти теребили ремешки сумочки. – И подобные ей люди иногда узнают вещи, которые лучше бы утаить. Шейла подняла глаза: – О господи, Дот! Что же ты ей сказала? – Ничего. И слова не вымолвила. – Дороти нахмурилась. – По крайней мере, думаю, что нет. – И она заморгала, как-то слишком медленно. Шейла провела пальцами по волосам. Вчерашний лак для волос так и лип к рукам. – Боже мой, Дот. Шейла закурила новую сигарету, только потом заметив, что предыдущая тлеет в пепельнице. – Она со всеми говорила, Шейла, не только со мной. Дороти так глубоко и неожиданно вздохнула, что Шейла вздрогнула. – Что? – спросила она. – А если Маргарет заранее все спланировала? Если она с кем-то поссорилась и потому решила бежать? – Черт, да успокойся ты наконец! – Шейла понимала, что кричит, но сдержаться была не в силах. – Мы до сих пор не знаем, почему она исчезла. – Надо поговорить с Джоном. Мы должны выяснить, что она узнала перед тем, как исчезнуть. Шейла затянулась. Быстрыми короткими рывками, проталкивающими дым в легкие. Лайза приоткрыла дверь, заглянула в кухню. – У вас все в порядке? – спросила она. – Все чудесно, просто превосходно. – Шейла не сводила глаз с Дороти. Между ними плыл дым. Лениво выписывал в солнечных лучах причудливые узоры, завитками поднимался к потолку. – Если кому-то интересно, надо бы сбегать в угловой магазин, – сказала Лайза. – У нас молоко кончилось. Шейла потянулась за кошельком. – И Кейти с собой захвати. Вот умница, девочка. Лайза принялась спорить, казалось, что вой дикого животного нарастает в глубине ее горла. – Не начинай, Лайза. Возьми брата с собой. – Шейла протянула ей монеты. – Мне тут надо выскочить минут на десять. Ему всего шесть, его нельзя оставлять без присмотра. – Уже почти семь, – донесся голос из холла. Она обернулась к Дороти. – Подожди меня на улице у дома. Сейчас туфли надену и выйду. В кладовой было темно и прохладно. Она слышала, как Дот топчется у входной двери, как Лайза пытается уговорить Кейти встать. За мукой, между жестянкой от риса и пакетиками пасты в виде ракушек. Она должна была это выбросить. Она обещала Маргарет, что выбросит. Шейла полезла за жестянку и достала то, что искала. Всего один последний раз – и после она завяжет. Всего один, потому что сейчас ей это нужно просто позарез. Поначалу Джон не отвечал. Дот перебралась через цветочную клумбу и прижалась лицом к стеклу. Увидела разгром в доме и даже присвистнула. Шейла вынула изо рта жвачку и окликнула хозяина в щель для писем. Ответа не последовало, хотя ей показалось, будто где-то в самой глубине дома отворилась дверь. – Джон, я знаю, что ты там! – снова прокричала она. Дороти вернулась к ней. – Наверное, все же вышел куда-то, – сказала она. – Отправился ее искать. – Да нет же, он в доме. Шейла заглянула в щель для почты. Увидела горы коробок и бумаги, угол стола, заваленного хозяйственными сумками и пакетами. Все выглядело так, будто он укладывал вещи, вот только так ничего и не упаковал, а разбросал как попало. Она снова крикнула: – Я знаю, что ты в доме, и не уйду! Так и буду стоять здесь до тех пор, пока не откроешь! И дверь отворилась. Понадобилось время, чтобы глаза привыкли к темноте, и вот мелькающие перед ними оранжево-черные полосы растаяли, и она разглядела Джона, стоящего у подножья лестницы. Одежда на нем была измята, словно он спал, не раздеваясь, целую неделю. Под усталыми глазами залегли темные тени. – Ради бога, Джон. Что ты тут затеял? Шейла распахнула дверь пошире, нижний ее край цеплялся за пожелтевшие газеты и целый ворох нераспечатанных писем. Джон испуганно отступил и позволил женщинам пройти. Дот тихо ахнула и поднесла руку ко рту, увидев весь этот хаос. – Что за бардак? – Шейла приподняла было край хозяйственной сумки, но тут ей показалось, что это может вызвать цепную реакцию такой силы, что весь дом рухнет и похоронит их под мусором. И она оставила сумку в покое. – Чем ты тут занят, а? Он грыз ногти. Типичный представитель отряда грызунов. – Стараюсь это найти. – Найти что? – То, что могла оставить Маргарет. Она, должно быть, что-то обнаружила. Дом мог подсказать ей, что произошло. Шейла глубоко вздохнула. Здесь пахло потом и отчаянием, и Шейле казалось, что Дороти у нее за спиной только усугубляет это ощущение. Неизвестно зачем она медленно подошла к стулу у двери и подняла с него зонтик. – Не смейте ничего трогать! – Джон бросился к ней и вернул зонтик на место. – Это я оставил его здесь. Для Маргарет. Чтобы не забыла, когда будет выходить. Шейла не сводила с него глаз. Она видела страх, пульсирующий под кожей, чувствовала, что мысли его сплелись в столь плотный клубок, что уже не выдерживают, начинают путаться и рваться. Прежде Джон не был таким. Впрочем, все они тогда дрогнули. То, что произошло, приговорило всех к молчанию, они затихли на месяцы, но Джон, похоже, зашел в этом дальше других. Сам подвел себя к самому краю жизни, там и замер, считая, что так безопаснее. – Пойдем посидим на кухне, – предложила Шейла. – Выпьем чего-нибудь и поговорим. Они пили черный чай из чашек. Предварительно Шейла протерла их бумажными полотенцами. Дороти уселась как можно дальше от нее, точно считала, что она заражена какой-то инфекцией, а Джон смотрел в пол всякий раз, когда Шейла задавала ему вопрос. – Но ведь она должна была что-то сказать, Джон. Так ведь? – Ничего. Ничего она не говорила. Почему люди все время задают мне одни и те же вопросы? – Значит, ты проснулся, и Маргарет в доме уже не было? Ушла без всякого предупреждения? – Я лег первым. А когда проснулся, подумал, что она вышла в магазин или поболтать с одной из вас. Она вечно так и шныряла из дома в дом. – Да, верно, – заметила Дороти – Ко всем заходила. Шейла многозначительно взглянула на Дот, затем снова принялась за свое. – И она никогда ничего не рассказывала о людях с нашей улицы? Ничего из того, что ей могли наболтать? – Ничего. – Ни слова об Уолтере Бишопе? Тут глаза их на мгновение встретились, и повисло молчание. Джон смотрел в чашку. Слышалось лишь учащенное дыхание Дороти. – Джон?.. – Должно быть, и к нему заходила. Его очки… они у нее в сумочке. Она взяла их, чтобы отнести починить. – Так и знала. – Дороти поднялась, со стуком поставила чашку на блюдце. – Я видела, как она выходит из дома номер одиннадцать. И тут Джон вдруг заскулил. Звук этот шел из самой глубины его горла и больше походил на предсмертный хрип. Шейлу охватил приступ паники, и она никак не могла понять, заразилась ею от остальных или паника давно угнездилась где-то внутри ее существа. – Давайте успокоимся, – сказала она. – И все хорошенько обдумаем. – Но слова эти потонули в потоке паники, исходившей из каждого уголка комнаты. Дороти все еще стояла. Очевидно, она собиралась начать расхаживать по комнате, но места тут, в результате поисков Джона, осталось совсем мало. Тогда она принялась заламывать руки, чтоб дать выход скопившемуся адреналину. – Маргарет все узнала, – пролепетала она. – И собиралась обратиться в полицию. Шейла взглянула на Джона. – Неужели? Даже не поговорив с тобой? – Не знаю. – Он покачал головой. – Не думаю. Шейла закрыла глаза и принялась считать вдохи и выдохи. Она чувствовала, как трясутся руки, и сжала их в кулаки, пытаясь унять противную дрожь. – Мы бы знали, если б она сказала в полиции. – Она пыталась говорить как можно спокойнее и рассудительнее. – Тогда бы они сразу принялись допрашивать нас. – Если она не пошла в полицию, – начала Дороти, – то куда и почему тогда исчезла? Джон поднял на нее глаза. – Может, она все же узнала правду. Может, поспорила с кем-то. – Но ведь она с каждым успела побеседовать, Шейла. Она знает все наши тайны. – У Дороти даже глаза побелели от страха. – О, ради бога! – простонала Шейла. – Мы ничего плохого не сделали. – Как ты можешь так говорить? – Джон ухватился за край стола. – Как можно говорить, что мы не сделали ничего плохого? Мы человека убили! И вот она опять. Темнота. Несмотря на жару, несмотря на немилосердно палящие лучи солнца, казалось, что улица тонет в тени. Джон стоял у окна гостиной и наблюдал за тем, как удаляются Шейла и Дороти. Они дошли до середины дороги, когда Дороти вдруг принялась размахивать руками с зажатым в пальцах платком, словно регулировщик движения, демонстрируя тем самым свою тревогу. Ему не следовало это говорить. Не стоило говорить, что они кого-то убили. Но ведь это правда. Они убили. Впрочем, это было непреднамеренное убийство, разве не так? Хотя некоторые поступки бывают столь ужасными, столь подлыми, что уже неважно, намеревался ты совершить их или нет. Если бы не это обстоятельство, тогда каждому могло бы сойти с рук все что угодно, стоило только заявить, что он этого не хотел, ничего такого не планировал. Он посмотрел на дом номер одиннадцать. Тот своими окнами взирал прямо на него. Затем Джон снова выглянул на улицу. Шейла Дейкин прижимала пальцы к вискам, Тощий Брайан вынырнул из-за мусорного контейнера, посмотреть, что означает все это махание носовым платком. Джон был уверен, что они его не видят. Он спрятался за вазой с цветами, которую Маргарет поставила на подоконник. Маргарет не признавала искусственные цветы. Говорила, что в мире и без того полно подделок, так что в гостиной вполне можно обойтись и без искусственных цветов. Тогда они, конечно, были совсем свежие, но теперь остался лишь запах – сладковатый запах разложения, который всегда прорывался, как бы ты ни старался заглушать его другими, даже сильными ароматами. Джон следил за тем, как платочек Дороти трепещет в свете полуденного солнца, как Шейла, словно признавая поражение, привалилась спиной к ограде своего сада. Ограждение вокруг сада Шейлы Дейкин было выложено из сорока семи кирпичей. Он, разумеется, уже знал это, но перепроверить никогда не помешает. Когда в доме была Маргарет, он не ощущал необходимости перепроверять что-либо. Жена умела унять его тревогу, плотно запаковать и убрать подальше. Но после ее исчезновения Джон очень скоро почувствовал, что все тревоги распаковались и вновь вернулись в его жизнь, как старые, хорошо знакомые друзья. Их было шестьдесят, если считать половинки кирпичей. Дороти указывала платком в направлении его дома, Брайан смотрел и хмурился. «Делай что-нибудь, – говорила ему Маргарет. – Не пересчитывай предметы, займись вместо этого чем-то полезным». Тринадцать половинок кирпичей. Тринадцать. Это внушало беспокойство. «Нечего стоять здесь, Джон, и проводить весь день в подсчетах». Возможно, если бы он заговорил в самом скором времени, если бы нашел в себе мужество хотя бы начать, то его жизнь сложилась бы по-другому. «Действуй, Джон». Он развернулся, задел рукавом рубашки цветы. Запах тления так и ворвался в ноздри. Новые подходы, вот что ему необходимо. Если изменить поведение, если перестать вести бесконечные подсчеты, то, возможно, Маргарет каким-то образом почувствует это и вернется. Он грохнул дверью в гостиную, звук эхом разнесся по всему дому. Этот звук отскакивал от стен и потолка, сотрясал столы и стулья, и маленькая вазочка на подоконнике задрожала. Горстка лепестков затрепетала, сорвалась со стебельков, и след разложения просочился даже в краску на подоконнике. – Ты не торопишься. – Брайан стоял на краю тротуара, засунув руки в карманы. – Я уж подумал, будешь весь день прятаться за этими мертвыми цветами. Джон обернулся на свой дом. Иногда Брайан проявлял удивительную прозорливость, и Джон никак не мог понять, как же это ему удается. – А она не на шутку завелась. – Брайан кивком указал на Дороти, которая стояла перед Шейлой и продолжала размахивать руками. Джон всех слов не улавливал, но несколько все же различил: «кончено», «попались» и «все пропало». – Чего это ты им наговорил? – Просто сказал правду. Порой нужно проявить решительность. Порой это очень важно, заговорить. Джон немного выпрямился и, памятуя о новом подходе, выпятил нижнюю челюсть. – Неужели? – Брайан почесал нос и улыбнулся. – А иногда, друг мой, очень важно не говорить вообще ничего. Джон уставился на свои туфли. – Только не думай, что вам двоим удастся отвертеться. – Дороти перестала кружить на одном месте и теперь указывала на них. – Полиция явится за нами всеми, как только узнает, что произошло, так что убери эту дурацкую ухмылку с лица, Брайан Рупер! Брайан кашлянул и тоже уставился на свои туфли. – Ради бога, Дороти, прекрати эту театральщину. – Шейла отделилась от кирпичной стенки. – Толку от этого ноль. Если полиция захочет приехать за нами, то приедет. Вот только доказать ничего не сможет. Брайан прикусил нижнюю губу, Шейла начала тереть пальцами виски, Дороти принялась подвывать и снова размахивать платочком. От этого в голове у Джона зазвенело, он заткнул уши и закрыл глаза, желая только одного: не видеть ничего этого и не слышать. – С вами все в порядке? Ни один из них не заметил, как появился почтальон. Стоял рядом со своим велосипедом и почесывал голову острым краем конверта. Шейла подняла глаза и скрестила руки на груди. – Все в порядке, – ответила она. – В полном, – добавил Брайан. – Все просто замечательно, – пробормотала Дороти. Засунула платок за обшлаг рукава кардигана и улыбнулась. Почтальон нахмурился. – Вот и ладненько, – сказал он, оседлал велосипед и покатил себе дальше по улице. Колеса поскрипывали от жары, и Джон задумался: выдают им в почтовом отделении по баночке смазки или почтальоны должны покупать ее за свой счет. Все они наблюдали за тем, как почтальон прислонил велосипед к стене у дома Уолтера Бишопа и скрылся из вида. – Что-то новенькое, – заметила Дороти, не отрывая глаз от таблички с номером одиннадцать. Шейла еще плотнее скрестила руки на груди. – Разве? – Он не из наших мест, – выдавила Дороти. – Неужели? Дороти досадливо прищелкнула языком. – Да ты только послушай его гласные! Минуту спустя почтальон появился снова, направился к своему велосипеду. В руке он по-прежнему держал конверт. – Доставка с уведомлением? – спросила Дороти, когда он поравнялся с ними. Почтальон кивнул. – В доме номер одиннадцать никого. Придется вернуть на почту. Все уставились на конверт. Толстый, из плотной белой бумаги, и Дороти вытянула шею, чтоб увидеть обратный адрес, а Джон почему-то забеспокоился. – «Кодак»? – спросила она. – Да, похоже, что фотографии. – Почтальон, щурясь, смотрел на пакет. Дороти протянула руку. – Можно я передам, если вы не против? – Она улыбалась, кончики пальцев нетерпеливо дрожали. Почтальон колебался, затем указал на свою бляху. – Это мне работы может стоить, – сказал он. – «Королевская почта», знаете ли. Мы на государственной службе. Как полиция. – Полиция? – удивилась Дороти. – Да, и пожарные тоже, – добавил почтальон. – Пожарные? – переспросила Шейла. Он улыбнулся, развернул велосипед. И поехал вниз по улице, поскрипывая колесами. – Все же интересно, из-за чего весь сыр-бор? – Брайан кивнул на то место, где только что стоял почтальон. – Фотографии, – ответила Шейла. – Вещественные доказательства, вот что! – Дороти снова достала платочек. – И говорить тут не о чем, ясно, как божий день. Готова побиться об заклад, в этом доме он до сих пор прячет снимки бог знает чего. – О господи. – Шейла снова привалилась к каменной кладке. – Не знаю. Я всего этого просто не вынесу, – пробормотала Дороти. – Прямо голова идет кругом. – А ты что думаешь, Брайан? – Джон чувствовал, как тревожно забилось сердце в груди. – Считаешь, мы все в опасности? Брайан уставился на Джона так пристально, что тот, не в силах вынести этот взгляд, отвернулся и посмотрел на подъезд к дому Дороти Форбс. – Думаю, если бы тогда мы приняли необходимые меры, ну, раз уж выпал такой случай, то теперь не были бы в таком дерьме. – Брайан по-прежнему не сводил с него глаз. – Думаю, если б прислушались ко мне, если б поддержали, все теперь было бы иначе. Джон обернулся к нему. – Но ведь ты всего-то и сказал, как это важно, держать язык за зубами. Брайан принялся расхаживать по тротуару, засунув руки в карманы. – Это, – многозначительно заметил он, – и есть самое главное. – Что? – воскликнул Джон. – Понимать, в чем разница, черт побери! – крикнул в ответ Брайан. Джон смотрел, как Брайан переходит улицу и направляется к дому два. Вот он остановился у дома Дороти Форбс, поддел мыском туфли кусок щебенки и отшвырнул в сторону. Там лежало сто тридцать семь таких камушков, а теперь осталось сто тридцать шесть. Джон точно это знал. Только что пересчитал. Шейла затворила входную дверь. Она все еще слышала, как взвизгивает и наверняка размахивает своим платочком Дороти – в точности как и в ту ночь, когда были сделаны фотографии. Даже теперь Шейла могла отчетливо проиграть все в памяти. Точно фильм, который она извлекала в особых случаях. В тех случаях, когда ей хотелось убедить себя, что все они невиновны, что поступили так с самыми лучшими намерениями. Ведь следовало подумать о детях. Правда, Кейти тогда у нее еще не было, но была Лайза, а мать всегда должна подавать детям пример. Слава тебе господи, миновали времена, когда орудием воспитания был ремень. Детей надо было учить, как выживать, показывать им, как избежать искушения и синяков, а также мужчин, намеренных использовать их в своих низменных целях. Таких мужчин, как папочка Лайзы. Таких, как Уолтер Бишоп. Если не она подаст пример своим детям, то кто? И дело тут не просто в похищении ребенка. Все остальное тоже играет роль. То, как он оглядывал тебя, разбирал, словно по косточкам, когда ты проходила мимо. В том, как пряди седых волос падают ему на плечи, в том, как до блеска вытерт и засален его пиджак. В самой его наружности. А потом еще и эти фотографии. Они стали последней соломинкой. Да ребята вообще бы туда не сунулись, если б Уолтер не похитил ребенка. Тут все и началось, как цепная реакция. Тогда все они были еще мальчишками, и ничего плохого на уме у них не было. Она это точно знала, стоило на них только посмотреть. 2 декабря 1967 года В хозяйственных сумках, которые Шейла несет домой, бренчит и позвякивает. Как она ни старается выпрямить руки, как ни старается держать их подальше от тела, они звенят, точно церковные колокола, выдавая ее с головой. Впрочем, никто этого не слышит, кроме Лайзы. Субботний день, улицы опустели, все обедают, поедают сейчас фасоль на тостах, опустошают банки с супом, от разогретой еды валит пар – это хоть как-то компенсирует установившийся к началу декабря легкий, но кусачий морозец. – А что у нас будет на ленч? – спрашивает Лайза. На ней пальто с капюшоном и застежкой на деревянных пуговицах. Пальто стало маловато в плечах, и Шейла сомневается, что дочка сможет проходить в нем до конца зимы. – Что еще за «ленч» такой? – сердится Шейла. – А где нормальные слова, «обед» и «чай»? – У шикарных людей принято говорить «ленч». – Может, и так. Но что ты, шестилетняя соплячка, знаешь о настоящем шике? Лайза не отвечает. Вместо этого начинает волочить ноги по тротуару. – Не шаркай. Ботинки совсем новые. – Я хочу быть шикарной! – Мелкие камушки так и разлетаются по асфальту. – Так вот, мы с тобой не шикарные люди, – нравоучительно замечает Шейла, – и потому будем говорить «обед». И большое вам спасибо за внимание. Иначе все соседи просто перестанут с нами общаться. Они переходят улицу возле автобусной остановки, только тут Шейла их и замечает. Двое ребятишек, стоят у дома номер одиннадцать. И в том нет ничего необычного. С тех пор как молва об Уолтере распространилась по округе, ребята стали частенько прогуливаться возле его дома. То крикнут что-нибудь, то бросят в окно камешек и тут же разбегаются. Как-то раз Шейла видела, как один из таких мальчишек писал в саду Уолтера, но она отвернулась и сделала вид, что ничего такого не заметила. Ведь они никому не причиняют вреда. Пялятся на его окна, эти двое. Один высокий и костлявый, другой ростом пониже, свитер заправлен в брюки. Каждому не больше двенадцати. Она кричит через дорогу, спрашивает, что они тут делают. – Да просто гуляем, – кричит в ответ Длинный. Коротышка оборачивается, улыбается ей. В руках футбольный мяч, но он вроде бы играть не собирается. – Смотрите у меня, чтоб без глупостей. – Она берет Лайзу за руку, тянет к своей калитке. – И поаккуратней там. – Не волнуйтесь! – кричит в ответ Длинный. – Мы можем за себя постоять. Шейла не сомневается в этом ни на секунду. Они все еще ошиваются там, пока она распаковывает сумки и находит среди покупок банку супа из бычьих хвостов для Лайзы. Правда, теперь подростков уже трое, и Шейла, глядя из окна, видит, что к ним готовы присоединиться еще несколько. Длинный заходит в сад к Уолтеру. И когда спрыгивает обратно со стены, в руках у него ветка. Он размахивает ею, точно боевым трофеем, а остальные толкаются, кричат и стараются отнять у него ветку. Коротышка отбрасывает футбольный мяч на лужайку у дома, он катится по траве и опавшим листьям, пока не попадает в канаву. Эрик Лэмб тоже наблюдет за ними. Шейла видит его в окне дома, они смотрят друг на друга. А когда отворачивается, то видит, что ребят стало еще больше. Теперь уже, наверное, их не меньше дюжины, и в ее гостиную врывается шум. Несколько человек пробрались в сад к Уолтеру, вопят у окон, взглядами ищут поддержки у остальных. Среди них она видит и ребят постарше, лет пятнадцати-шестнадцати. «Ублюдок», – кричит один из них. И на лице Шейлы появляется невольная улыбка. Лайза стягивает пальто, надевает ролики. – Куда это ты собралась? – спрашивает Шейла, оборачиваясь к ней. – На улицу, – отвечает Лайза. – Поиграть. Шейла оборачивается к ребятам. – Никуда ты не пойдешь, – говорит она. – Во всяком случае, не сейчас. Уолтер появляется в одном из окон нижнего этажа. Кричит что-то насчет того, что они вторглись на его территорию, что он вызовет полицию. Ребята лишь хохочут, передразнивая его, находя слова, которые пристало знать только их родителям. Уолтер выглядит таким маленьким и беззащитным в оконной раме. Лицо его раскраснелось от гнева, он потрясает кулаками в воздухе, но ничего этим не добивается. На секунду Шейле приходит мысль: неужели такой слабый и нелепый человек может представлять хоть какую-то опасность? Но затем она вспоминает отца Лайзы, и своего отца, и всех остальных мужчин, которые так любят рядиться в овечьи шкуры и строить из себя саму невинность. А потому, стиснув зубы, продолжает наблюдать. Сжимает руки в кулаки так крепко, что белеют костяшки, опирается ими о подоконник. Ребята немного успокоились. Двое продолжают пинать камешки на дорожке к дому Уолтера, остальные расселись в ряд на кирпичной ограде сада. Время от времени они что-то выкрикивают, но как-то неубедительно – дети, которые сами не знают, почему они кричат, которым не хватает руководства взрослых. Уолтер закрывает окно, исчезает из вида, но через несколько секунд возвращается с каким-то предметом и приставляет его к стеклу. Фотоаппарат. Он их фотографирует. Поначалу мальчишки этого не замечают, слишком увлечены своими занятиями. Толкаются, лягаются. Вместо разговоров – физические разборки, что свойственно отрочеству. Уолтер наводит на них камеру. Ловит фокус. Останавливается. Возвращается. Щелкает. Он ловит каждого в прицел своей камеры, каждого в отдельности, снимая на пленку. Крадет у них счастливые моменты детства, пока они заняты этой возней. – Вот ублюдок, – бормочет Шейла. – Грязный ублюдок. Она уже готова забарабанить в стекло, предупредить их, но тут один из мальчишек поднимает глаза и видит Уолтера с фотоаппаратом. Указывает на него пальцем, и вся шайка моментально разбегается. Мелькают велосипеды и свитеры, ребята шныряют в проходы между домами, бегут по тротуарам, и вскоре у дома Уолтера, в самом конце стены, остается единственный знак того, что они здесь побывали, – длинная сухая ветка. – Ублюдок, – говорит Шейла. – Кто ублюдок? – Лайза поднимает на нее глаза. – Не твоего ума дело. – Уолтер все еще стоит у окна. Смотрит на ограду, где сидели мальчишки. – И не смей повторять это слово. Девочки не должны так выражаться. Весь день Шейла страшно злится. Вымещает гнев на дверцах шкафчиков и буфетов, на крышках чайников, но гнев вгрызается ей в голову и не отпускает. Ей хочется сбегать к Эрику и спросить, что он обо всем этом думает, однако Лайза крутится под ногами, и Шейла знает: стоит ей только собраться куда-то, как начнутся бесконечные расспросы. – Я не сержусь на тебя, Лайза, – уже, наверное, в десятый раз говорит она. – Тогда на кого сердишься? – На одного странного человека с длинными волосами. На человека, который живет в большом доме в конце улицы. – На того, кто украл ребенка? – Да, – кивает Шейла. – На того, кто похитил ребенка. Он плохой человек. Лайза. Очень плохой. Так что даже не думай к нему приближаться. Никогда. Ты меня слышала? Лайза кивает: – Он плохой человек. Она повторяет слова Шейлы и возвращается к рисованию, но время от времени поднимает глаза, смотрит на мать, потом смотрит в окно, и видно, что она сосредоточенно над чем-то размышляет. Час спустя Шейла слышит голоса. Много голосов, рассерженных и мрачных, и они надвигаются, точно буря. Декабрьское небо потемнело, затянулось тучами, но еще достаточно светло, чтобы различить фигуры, вышагивающие по улице. В основном это мужчины, но есть в группе и несколько женщин – они держатся позади – и целая толпа ребятишек. Среди них Шейла узнает и тех, что вертелись у дома Уолтера. Она видит Длинного и Коротышку, только теперь они не кричат и не толкаются. Идут себе, как воспитанные мальчики, мелкими шажками, и потирают руки от холода. – Оставайся здесь, – велит она Лайзе. Выскакивает на крыльцо и захлопывает за собой дверь. Шейла еще никогда не видела так много людей сразу на своей улице. Толпа напоминает ей футбольных болельщиков. Сплошь простые люди, есть среди них и работяги с фабрики. Мужчины, которые всю неделю роют колодцы или шахты, ворочают груды земли и камней. Они дружно шагают к дому номер одиннадцать, сапоги стучат по асфальту, руки сжаты в кулаки. Вот первый из них подходит к двери Уолтера Бишопа и барабанит в нее костяшками пальцев. В доме одиннадцать никакого движения. Тишина и тьма. Впечатление такое, будто Уолтера нет дома, но Шейла знает: он там. Да все знают, что он там. Дверь в дом Уолтера Бишопа остается закрытой, а вот двери всех остальных домов на улице открываются одна за другой. На ступеньках появляются Эрик, и Сильвия, и Дороти Форбс. Даже Мэй Рупер раздвигает шторы в гостиной и выглядывает в окно. Мужчина стучит снова. Удары кулаком похожи на выстрелы. Он отступает на шаг, поднимает голову и кричит: – Ты снимал моих ребятишек! Делал фотки! А ну, выходи, сейчас за это ответишь, мать твою! Шейла оборачивается на свою дверь и прикрывает ее еще плотнее. Толпа окружает дом Уолтера. Мужчины жаждут отмщения. Женщины ведут себя более сдержанно, но глаза злобно сверкают. Очевидно, детям приказали держаться подальше, и они так и шныряют в задних рядах, выискивая способ подобраться поближе незамеченными. Коротышка оборачивается и смотрит на Шейлу. Похоже, мальчик недавно плакал. Мужчина бьет в дверь Уолтера ногой. Остальные подбадривают его криками – чтоб стучал еще сильнее и громче. Краешком глаза Шейла видит, как Дороти Форбс выбегает на улицу, на ходу запахивая пальто. – Пойду к телефону-автомату, позвоню в полицию, – говорит она Шейле. – Зачем, черт возьми? – Это же банда, Шейла. Самая настоящая банда. Бог знает что они могут натворить. – Они охотятся только за Уолтером, – возражает Шейла. – Нам ничего плохого не сделают. Все мы нормальные уважаемые люди. Но Дороти уже исчезает за углом изгороди, а Шейла снова смотрит на толпу и хмурится. Прибывает полиция. Дороти стоит рядом с Шейлой на крыльце, нервно крутит в пальцах пояс пальто. То в одну сторону завернет, то в другую, то потуже затянет на талии. – Да оставь ты эту возню, Дороти. – Ничего не могу с собой поделать. Это нервное. – Дороти на миг выпускает пояс из рук, затем снова хватается за него. Полицейские выходят из машины, и почти тотчас же формы тонут в море широких плеч. – С чего это они так разошлись? – спрашивает Дороти. – Я как раз смотрела «Ферму Эммердейл»[33], бросила на самой середине. – Он фотографировал. Ребятишек. Дот громко ахает. – Я видела, как он делал то же самое и раньше. В парке. Сидел себе на эстраде с этой чертовой камерой на ремне через плечо и щелкал, щелкал. – Вот как? – О, да. Но он не только детей снимал, вообще все вокруг, – уточняет Дороти. – Цветы, облака, этих гребаных голубей. – Что за человек станет фотографировать чужих ребятишек? – Что за мужчина станет жить с матерью до сорока пяти лет? – И он никогда не раздвигает шторы в гостиной на первом этаже. – И подстричься ему тоже не мешало бы. Обе наваливаются на перила на крыльце, пытаясь прислушаться. – Почему бы тебе, Дот, не подойти и не посмотреть, что там происходит? – О, нет уж, – отказывается Дороти. – А то еще нападут, чего доброго. Люди в таком состоянии просто теряют разум, не думают о последствиях. Они снова прислушиваются. – Тогда я схожу, – решает Шейла и оборачивается на входную дверь. – А ты присмотри за Лайзой. Шейла пробирается через толпу. Ныряет под локтями, оглушенная криками, прокладывает путь в первый ряд. И вот наконец видит двух полицейских и Уолтера Бишопа, которого те все же заставили выйти на крыльцо. – Но это же просто смешно, – говорит Уолтер. – Я ничего плохого не сделал. Он избегает смотреть им в глаза и опускает голову. Видит лишь клочки мокрого мха у крыльца да дюжину ног. – У этих джентльменов создалось впечатление, что вы фотографировали их детей. Вы это отрицаете? – спрашивает один из полицейских. Бишоп не отвечает. Шевелятся губы, видны пожелтевшие зубы, но ни единого звука он не издает. Шейла оглядывается. Коротышка нашел в толпе своего отца. Стоит, прижавшись к нему. Он еще слишком мал, чтобы слушать такого рода разговоры. – Мистер Бишоп?.. – настаивает второй полицейский. – Да, я люблю фотографировать. Мне нравится делать снимки. – Детей? Снова топот сапог, толпа придвигается ближе. Шейла не смотрит на лица мужчин. И без того ясно, что на них написано. – Среди всего прочего. – Уолтер снимает очки, достает из кармана носовой платок. – Это всего лишь хобби, сержант. У меня даже комната для проявки есть. – А сейчас фотографировали? Носовой платок весь серый и измятый. – Мы ведь уже предупреждали вас о детях. Был у нас с вами такой разговор, верно, мистер Бишоп? – Лицо сержанта похоже на маску, он пытается контролировать эмоции, но Шейла видит, как нервно дергается у него уголок рта. – Мы обсуждали ваше поведение несколько недель тому назад, когда исчез грудной ребенок. Уолтер впервые за все время смотрит в глаза полицейскому. – Тогда вам прекрасно известно, что то были ложные обвинения. И, насколько мне известно, нет такого закона, который запрещал бы человеку фотографировать других людей. – В глазах Уолтера мелькает искорка надежды. – Особенно если для того есть веские причины. Полицейский держит руки за спиной, и Шейла видит, как они сжимаются в кулаки. – Так вы признаете, что фотографировали этих ребятишек без разрешения их родителей? Уолтер снова надевает очки. Молчит какое-то время, а когда обретает дар речи, голос его слегка дрожит. – Это улики, сержант. Доказательства их неподобающего поведения. – Улики? – О, да. – Голос Уолтера Бишопа окреп, звучит громче и тверже. – Вы понятия не имеете, какие оскорбления мне приходится выносить. Я звонил вам несколько раз по этому поводу, но вы постоянно твердили одно и то же – нет доказательств. Так вот, теперь они есть. Уолтер заканчивает свою речь и выглядит теперь куда увереннее. Шейле доводилось наблюдать то же самое и у отца Лайзы. Как наглость и самоуверенность в ходе разговора постепенно берут верх над всеми остальными соображениями. – И чем именно занимались эти дети, что вам понадобилось собрать на них доказательства? – спрашивает полицейский. – Вандализм, сержант. – Уолтер указывает на клумбу с затоптанными цветами, на деревья с поникшими и обломанными ветками. – Вторжение на частную территорию. Полицейский оборачивается к Коротышке, который все еще цепляется за отца. – Мистер Бишоп утверждает, что ты со своими дружками вторгся на его частную территорию. Есть что сказать по этому поводу? Коротышка пытается спрятаться в спасительной тени родителя, но не получается. Его отец отошел на несколько шагов и скрестил руки на груди. Мальчик смотрит на Уолтера Бишопа, тот так и сверлит его взглядом. Этот взгляд Шейле доводилось видеть и раньше, от него прямо мурашки бегут по спине. – Мы играли в футбол. – Голосок у Коротышки звучит еле слышно, точно издалека. Все напрягаются, чтобы расслышать. – Ну, и мяч перелетел через ограду. Мы зашли в сад, чтобы его забрать. Вот и все. Больше мы ничего не делали. Глаза у Коротышки на мокром месте, широко раскрытые и испуганные. Шейла смотрит на его отца. Крупный мужчина с грубыми быстрыми руками, крепкий и поджарый. Уж он-то поубавит самоуверенности этому Уолтеру Бишопу. – Они просто играли в футбол. Это же мальчишки. Я сама все видела, из окна. Шейла слышит собственный голос прежде, чем понимает, что слова эти принадлежат ей. Голос какой-то ломкий, неуверенный, вот-вот сорвется. С краю в толпе она замечает Эрика Лэмба. Он не сводит с нее глаз, прислушивается к каждому слову. – Так вы были свидетелем всего этого? – Полицейский смотрит на Шейлу, затем переводит взгляд на Уолтера Бишопа. – И утверждаете, что мальчики ничего плохого не делали? – Ничего плохого. – Шейла не сводит глаз с Коротышки. Тот дрожит, хоть и находится в самой гуще толпы, где не так уж и холодно. – У меня есть права, – вступает Уолтер. – Я могу фотографировать кого угодно и что угодно. Это не преступление. Сами увидите, когда фотографии будут проявлены. Увидите, чем они занимались у меня в саду. – Давайте тогда посмотрим на вашу камеру. Уолтер исчезает за дверью. Полицейский ждет. Но вот он выходит и протягивает фотоаппарат сержанту. – Вот, все здесь. Сразу поймете, что они вытворяют, эти хулиганы. Их следует наказать. Устроить им хорошую порку, сержант. Вот что им надобно. Слова о суровом возмездии так и лились изо рта Уолтера Бишопа, пока полицейский осматривал его камеру. Первый полицейский глядел прямо перед собой, ремешок от шлема впился в подбородок, губы плотно сжаты, взгляд полон решимости. – А какое наказание, по-вашему, должно ждать матерей, которые оставляют своих детей без присмотра, мистер Бишоп? – спрашивает сержант. Уолтер замолкает. Шейла видит на его проборе полоску пота, проступившую у самых корней волос. – Такого рода людям нельзя разрешать быть родителями, – отвечает он. – Детям нужна твердая рука. Они должны понимать, кто в доме главный. В последних рядах толпы слышны крики. Там начинается какая-то возня, толчея. Второй полицейский вскидывает руку. Это останавливает разгневанных людей. По крайней мере, на время. – Так, значит, все доказательства здесь, верно? – Сержант вертит камеру в руке. – Все, что необходимо, чтобы арестовать этих людей, сержант. Полицейский жмет на задвижку с обратной стороны камеры. – О, пожалуйста, не трогайте! – Уолтер протягивает руку. – Если откроете, то пленка может… Полицейский все же открывает. – Бог ты мой, – говорит он. – Нет, вы только посмотрите, чем приходится заниматься. – Снимки еще можно спасти. Если вы отдадите аппарат мне. Уолтер пытается забрать камеру, но полицейский переворачивает ее, и на дорожку высыпается все содержимое. – Ой, до чего ж я неуклюжий, руки-крюки! – Он втаптывает пленку в землю краем подошвы. – Похоже, мы никогда так и не сможем ознакомиться с вашими доказательствами, да, мистер Бишоп? Уолтер смотрит на раздавленную катушку с засвеченной пленкой. – И что вы мне прикажете с этим делать? – спрашивает он. Полицейский придвигается так близко, что дышит прямо Уолтеру Бишопу в лицо. – Я посоветовал бы вам обращать поменьше внимания на чужих детей. – Он отрывает глаза от земли. Взгляд медленно ползет снизу вверх. Поношенные туфли, пиджак в сальных пятнах, растрепанные пряди желтоватых волос. – И уделять больше внимания своему внешнему виду. Толпа колышется в нерешительности. Потом все начинают понемногу расходиться. Люди окидывают напоследок Уолтера гневными взглядами, грозят разобраться. Коротышка то и дело оглядывается через плечо, отец ведет его за руку. Эрик Лэмб переходит через дорогу. Приближается к Шейле, руки глубоко засунуты в карманы. – Это нужно сделать, – говорит она. – Даже не начинай… Он молчит. – Если полиция и городской совет ничего не могут предпринять, люди должны все взять в свои руки. – Шейла смотрит на дом номер одиннадцать. – Кто-то должен от него избавиться. Эрик по-прежнему не произносит ни слова. – Кто-то пострадает, Эрик. – О, я в этом не сомневаюсь. Не сомневаюсь ни на секунду. – Но разве это тебя не беспокоит? – Она плотнее запахивает кардиган на груди. – Что какой-то выродок с нашей улицы фотографирует чужих детей? – Конечно, беспокоит, Шейла. И я знаю, ты до сих пор переживаешь за Лайзу. Вот только не знаю, как лучше провернуть все это дельце. Шерстяные волокна кардигана царапают шею, она чувствует, как раздраженная кожа начинает краснеть. – А разве есть какой другой выход? – спрашивает она. – Все мы просто обязаны что-то предпринять. – Охота за ведьмами? – Если понадобится, Эрик, то да. Чертова охота за ведьмами. Он задумывается, втягивает ртом холодный декабрьский воздух. – С этой охотой на ведьм одна проблема, – говорит он. – Интересно, какая же? Он отвечает ей прежде, чем развернуться и зашагать к дому: – Не всегда ловится именно ведьма. Шейла смотрит на дом номер двенадцать. Лайза у окна, машет ей рукой, за спиной у нее Дороти Форбс, вся раскраснелась от тревоги и любопытства. Шейла крутит пояс от кардигана в пальцах. То в одну сторону завернет, то в другую, а потом туго затягивает на талии. Дом номер четыре, Авеню 9 июля 1976 года Мать Тилли продержала ее в постели три дня. Мне казалось, это чересчур, но миссис Мортон сказала, что предосторожность никогда не помешает. Лично я считала, что излишняя предосторожность может очень даже помешать, но не стала возражать вслух, потому как при упоминании о Тилли миссис Мортон всякий раз огорчалась. – Это вовсе не ваша вина, – сказала я ей. – Хотя все могло сложиться по-другому, если бы мы прислушались к Анжеле Риппон. Мы играли в монополию, смотрели черно-белые фильмы по Би-би-си 2, ели шоколадное печенье, хотя оно казалось менее вкусным, чем в компании с Тилли. Как-то днем сели в автобус и поехали по дороге к Маркет-плейс, где гуляли по холмам, с которых хорошо был виден город. Миссис Мортон показывала разные достопримечательности, а мне в сандалии забились мелкие камушки, и я чувствовала себя совершенно несчастной. Так что приходилось прикладывать немало усилий, притворяясь, будто я заинтересована. Без Тилли все было по-другому. Куда бы мы ни пошли, возникало такое ощущение, будто ты вернулась домой после долгих каникул. Все казалось пустым. Когда, наконец, Тилли все же появилась, личико у нее было мучнисто-белого цвета. – Тебе нужен свежий воздух, – сказала миссис Мортон и усадила ее в самый прохладный уголок, подкинув еще одну подушку и вручив коробку «Вэйгон вилз». – Ну, чем вы без меня занимались? – спросила Тилли, отщипывая кусочки суфле. – Да много чем, – ответила я. – Бога нашла? – Совсем замоталась, – сказала я. – Времени не было. – Так мы продолжим искать? – Наверное, – кивнула я. Она улыбнулась и передала мне коробку с печеньем. Тилли получила право выбора телевизионных программ. Ее не заставляли приносить нам напитки, мало того – миссис Мортон разрешила ей не мыть руки перед едой. – Что-то я сегодня неважно себя чувствую, – сообщила я и наложила себе еще одну тарелку печенья, но никто словно и не заметил. Через три дня нам разрешили играть на улице, но только не в середине дня и при условии, что Тилли будет выходить в своей непромокаемой шапочке. Тилли постоянно носила эту шапочку, а потому я сочла, что все вернулось в норму. Но сегодня прямо с утра на дворе было слишком жарко, и вот вместо прогулки мы сидели за кухонным столом и пытались сгибать ложки, как делал Ури Геллер[34]. Мы целую вечность этим занимались. – Посмотри, вроде бы согнулась. – Тилли приподняла свою ложку. Лично я ничего такого не заметила. – Никакой разницы, – сказала я. – Ну вот же, – она указала на абсолютно прямую линию. – Вот. В это время мимо как раз проходила мама, и она пригнулась, сощурилась и сказала: да, вроде бы ложка действительно немного согнулась. Впрочем, моя мама всегда предпочитала соглашаться с людьми, чтобы те чувствовали себя лучше. – Ничего она не согнулась, – возразила я. – Как была прямая, так и осталась. – Нет, не понимаю, как Ури Геллер это делает. – Тилли потерла ложку еще несколько раз и сдалась. – А все потому, что он испанец, – сказала я. – Только испанцы могут вытворять такие фокусы. Они в этих делах смыслят. Мы оставили ложки в покое и стали наблюдать за Джоном Кризи, который стоял на автобусной остановке в конце улицы. А потом наблюдали за тем, как он идет обратно к своему дому в полном одиночестве. Выглядел он еще более неопрятно, чем когда я видела его последний раз. Волосы торчали дикими клочьями, точно хотели сорваться с головы, одежда мешком болталась вокруг тела, словно снята с чужого плеча. Даже шнурки на ботинках развязались. Мама стояла у стола и наблюдала вместе с нами. – Что-то не больно-то хорошо он выглядит, да? – заметила я. – Да уж. – Она не отрывалась от окна. – Действительно скверно. Лето прорывалось сквозь занавески, солнечные лучи рисовали острые линии на кухонном полу. Они казались столь четкими, что я могла поставить ногу между ними и наблюдать за тем, как желтое пятно наползает на носок туфли и передвигается затем на кафельную плитку. Ремингтон расположился в этой световой решетке и походил на лабрадора с расцветкой тигра. – Думаю, на улице не жарче, чем здесь, – сказала я. – Мы могли бы и на ограде посидеть. – Хорошая идея, – заметила мама и стала вдевать нитку в иголку. Кухонная дверь захлопнулась за нами прежде, чем нитка нашла дорогу в ушко. Мы просидели на каменной кладке всего несколько минут, когда вдруг мимо, окутанная бежевым, пронеслась миссис Форбс. Мы обе вытянули шеи и видели, как она свернула в сад к Шейле Дейкин, а затем, стоя на ступеньках крыльца, затеяла какой-то бурный разговор с Кейти. – Как думаешь, что это она там придумала? – спросила я. Тилли лягнула пяткой кирпич. – Не знаю, – протянула она. – Но я ей не доверяю. А ты, Грейси? Я подумала. – Нет. Со дня исчезновения миссис Кризи все на нашей улице ведут себя как-то странно. – Я вспомнила и об отце, но не стала ничего говорить, потому что эта тема занимала у меня в голове совсем отдельное место. Через некоторое время миссис Форбс вышла на улицу вместе с Шейлой. Они пересекли дорогу и направились к дому мистера Кризи. Показалось, что миссис Дейкин слегка покачнулась посреди дороги. – Может, и она тоже плохо себя чувствует, – заметила Тилли. Женщины долго стучали и орали на крыльце, и вот их, наконец, впустили. Едва дверь в дом мистера Кризи захлопнулась, дверь в дом Шейлы Дейкин отворилась, и оттуда вышла Лайза, волоча за собой Кейти. На ней был жакетик из джинсовой ткани и босоножки на высоченных каблуках – в точности такие я видела в каталоге «Кейз». «Нет, такая обувь не для тебя», – говорил папа и начинал смеяться. – Пошли, – сказала я. Дернула Тилли за рукав, и мы соскочили с ограды. Тилли всегда быстро соображала, что от нее требуется. Одно из ее многочисленных достоинств. И мы успели добежать, как раз в это время Лайза закрывала калитку. – Привет, – сказала я. – При-ве-тик. – Она разложила это слово на три слога и выразительно закатила глаза. Я зашаркала сандалиями по асфальту, скрестила руки на груди. – Куда собралась? Она зашагала по улице. Все еще волокла Кейти за локоть, а тот безуспешно пытался вырваться. – В магазин к Сирилу. Молоко кончилось. Да прекрати ты ныть, Кейти! – Ой, как здорово! И нам тоже к Сирилу, – сказала я. – Неужели? – удивилась Тилли. Но произнесла она это так тихо, что никто не услышал. Лайза обернулась. Кейти все еще выкручивал ей руку и умудрялся издавать дикие и разнообразные звуки, не открывая рта. – Тогда, может, купите нам молока? – Ну, даже не знаю, – протянула я и зашаркала сандалиями. – Думала, мы вместе сходим. – Вы сделали бы мне огромное одолжение, – сказала Лайза и растянула эти два слова «огромное одолжение», наверное, для того, чтобы подчеркнуть их значимость. Я улыбнулась. Она протянула мне монеты. – Ну, и его заодно возьмите, пусть прогуляется. А то у меня от него уже в ушах звенит. Она развернулась, приблизилась к калитке и вошла в сад. Сбросила босоножки и растянулась на шезлонге. Кейти с надеждой поднял на нас глаза. – А мне там всегда покупают конфеты, – сказал он. И вот мы трое зашагали по Кленовой улице. Через каждые несколько шагов Кейти стучал по футбольному мячу, и он перелетал через стенку или выкатывался на мостовую, и нам приходилось ждать, пока он его подберет. – Мой папа любит футбол, – сказала я. Решила сделать над собой усилие. – Твой папа болеет за «Манчестер юнайтед». – Кейти продолжал стучать по мячу. – А это имеет значение? – спросила я. – Конечно. – Он перестал стучать и указал на заплатку с нашивкой на джинсах. – А я всю дорогу за «Челси». – А где находится Челси? – Тилли уставилась на нашивку. – Не знаю. – И он снова взялся за мяч. – Тогда почему носишь нашивку, если даже не знаешь, где находится это место? – спросила я. – Да потому, что я их болельщик. – Он промахнулся, и мяч снова перелетел через живую изгородь. – Это означает, что я за них. В их команде. – Только мысленно! – Мне пришлось крикнуть, потому что Кейти нырнул в кусты. Но затем вынырнул, прижимая мяч к груди. – Но ведь это и есть самое главное, – сказал он. Магазин «У Сирила» располагался на углу Кленовой улицы и Соснового участка. Владельца его звали вовсе не Сирил, а Джим. Да и магазином эту лавчонку назвать можно было лишь с натяжкой, поскольку занимала она всего одну комнату на первом этаже дома. Как только звякал маленький колокольчик, Джим с заспанными глазами появлялся откуда-то из глубины помещения в рубашке с короткими рукавами. И всякий раз, когда я забегала сюда за конфетами, с сердитым видом ждал, пока я выбираю. – Привет, Сирил, – сказала я, зная, как это его раздражает. Он насупился еще больше. Я попросила у него пинту молока, и он был просто в шоке, ведь я обычно выбирала шоколадки «Блэк Джек» или «Летающие тарелки». И никогда прежде не покупала молока. Я положила руку на бедро и спросила: – Ну, что скажешь о Маргарет Кризи? Но Джим не повелся. Потер руки и осведомился, желаю ли я купить что-нибудь еще. Кейти дернул меня за майку, и мы с Тилли достали мелочь, скинулись и купили ему шербет. Мы вышли на улицу, добрались до дома Шейлы и увидели, что Лайза переместилась с шезлонга в гамак под тентом и читает «Джеки»[35]. – Вот твое молоко, – сказала я. – Угу. – Поставить в холодильник? – Угу. На кухне у Шейлы Дейкин царил полный бардак, чтобы добраться до холодильника, пришлось протиснуться мимо гладильной доски и целой горы постельных принадлежностей. Тут было еще множество грязных кастрюль и мисок, повсюду валялись журналы и пустые пачки от сигарет, а на часах над дверью красовалась фотография Элвиса. «Теперь или никогда», – говорил он. Кухня была битком забита разными предметами, а вот в холодильнике оказалось пусто. Странно. Я вернулась в гостиную и увидела, что Кейти играет с пожарной машинкой. Лайза сказала: – Просто поверить не могу, что вы купили ему конфеты. – Он нас попросил, – пояснила я. – Вы всегда делаете то, о чем попросит шестилетний сопляк? – Ну, обычно да, – ответила Тилли. Лайза сказала, что придется подождать, пока не придет мама и не вернет нам деньги за шербет. И поскольку все стулья были заняты, мы уселись на коврик из овечьей шкуры перед электрическим камином. Он лишь притворялся камином, а поскольку включен не был, горки угольков из серого пластика напоминали горный хребет. В одной из горок зияла дыра. Я наклонилась и обнаружила в ней крохотную лампочку и трех мертвых жуков. – Чего это ты там делаешь? – спросила Лайза. Я подняла голову и ответила: – Просто интересуюсь разными вещами. Лайза снова уткнулась в журнал. Я слышала, как она переворачивает страницы и как Элвис на кухне отсчитывает секунды. – Мне жутко нравятся твои туфли, – сказала я. Еще она страница перевернулась. Я посмотрела на Тилли. Та вроде бы пожала плечами, хотя трудно было сказать наверняка – слишком уж просторный на ней был свитер. – А Тилли на прошлой неделе едва не умерла, – сказала я. – Ага. – Пришлось мне ее реанимировать. – Правильно. – Я знала, что делаю, потому что я гораздо старше ее, – не унималась я. – На многие мили. Тилли пыталась что-то вставить, но я грозно посмотрела на нее, и она осеклась. Лайза снова перевернула страницу. – Мне нравятся твои туфельки, – снова сказала я. Лайза взглянула на меня поверх журнала. – Может, вам уже домой пора? Я пришлю Кейти позже. С деньгами. Мы ответили: нет, спасибо, все нормально. И Лайза пробурчала «ну, как хотите» и снова уткнулась в журнал. Кейти занимался тушением пожаров, ложился под разными углами на коврик, усыпанный обертками от лимонного шербета и лакричных леденцов, я же запустила пальцы в густой овечий мех, пощипывала его и наблюдала за тем, как читает Лайза. Я подобрала под себя ноги, откинула волосы на плечи и пыталась найти способ сделать две главы из одной и той же истории. Ко времени, когда вернулась Шейла Дейкин, я нащипала столько шерсти, что из нее можно было свалять целое стадо крошечных овечек. И мне пришлось быстро найти место, чтобы припрятать этот ком. Я сказала миссис Дейкин, что ее молоко в холодильнике и что я не знала, что Кейти нельзя давать конфеты. Шейла взглянула на Лайзу, вопросительно приподняв бровь. – Она сказала, что я сделаю ей «очень большое одолжение», – заявила я и тряхнула волосами. Миссис Дейкин извинилась за то, что нам так долго пришлось ждать денег, и я сказала, что ничего страшного, поскольку я все время любовалась туфлями Лайзы на высоких каблуках, и еще подумала, что, может, она даст мне почитать свой журнал, когда закончит. Лайза сказала, что не закончит и через сто лет. А может – и вообще никогда. Миссис Дейкин пошла на кухню за кошельком, Лайза последовала за ней. Я слышала, о чем они там говорят. – Она славная девочка, Лайза, просто ей надо еще немного подрасти. И ты не развалишься, если будешь с ней полюбезнее, Лайза, и ты сама видела, как она на тебя смотрит. Я обернулась к Тилли. – Не волнуйся, – сказала я. – Они не знают, что мы их слышим. Когда они вернулись, миссис Дейкин вдруг вспомнила, что забыла что-то в кладовой, и исчезла на несколько минут. – Ты в порядке, мам? – спросила Лайза, когда миссис Дейкин вошла. Миссис Дейкин не отличалась бледностью, лицо у нее было коричневое от загара, но сейчас кожа как-то потускнела и приобрела желтоватый оттенок. И еще казалась она какой-то неуверенной. – Это все Дороти Форбс, – проронила миссис Дейкин. – Совсем заморочила мне голову. – Она ведь и вам тоже лгала? – спросила Тилли. Миссис Дейкин собиралась закурить, но загасила пламя и вынула сигарету изо рта. – Лгала? – переспросила она. Я знала, что Лайза за нами наблюдает, а потому снова тряхнула волосами, а затем добавила: – Она соврала, что не знала миссис Кризи. Сказала, что ни разу не говорила с ней прежде. Миссис Дейкин снова принялась прикуривать сигарету. – Да нет же, ничего подобного. Она с ней говорила. Черт, само собой, говорила. – Не думаю, что она когда-нибудь попадет на небеса, – заявила Тилли. – Бог, он, знаете ли, не очень-то любит козлищ. – Козлищ? – Сигарета повисла в уголке рта миссис Дейкин. – Тилли вот что имела в виду, – вмешалась я. – Вранье, оно все равно рано или поздно выплывает наружу. А Бог знает, что вы сделали что-то плохое, и начинает преследовать вас с ножами. – И саблями, – добавила Тилли. – Иногда и с тем, и с другим, – закончила я. – Но смысл в том, что рано или поздно каждый получает по заслугам, и от этого никуда не денешься, ведь Бог, он везде. И мы с Тилли широко взмахнули руками. – А вы верите в Бога, миссис Дейкин? – спросила я. Шейла Дейкин села. Пока мы ждали ответа, сигарета догорела почти до фильтра, превратившись в столбик пепла, который осыпался на ее кардиган. – Мне нужно взять кое-что из кладовой, – пробормотала она. – Ты какая-то бледная, мам. Может, воды принести? – Просто беспокоюсь о Маргарет Кризи, – ответила она. – Боюсь, она никогда не вернется. – Ну, конечно, вернется. – Лайза присела на валик дивана. – Просто решила, что ей нужен перерыв, отдохнуть от всего этого. Миссис Дейкин кивала, как малое дитя. – А я так не думаю, – сказала я. Миссис Дейкин уставилась на меня: – Почему? Почему не думаешь? – Потому, что на следующий день у нее была назначена встреча, а она не из тех, кто подводит людей. Настоящая леди. Миссис Дейкин не сводила с меня глаз. Она так вытаращилась, что я видела сеточку красных вен в белках ее глаз. – Это с кем же? Я знала, что Тилли с опаской смотрит на меня, но все же решила ответить: – С Тощим Брайаном. – Ах, вон оно что, – пробормотала миссис Дейкин. – Вот оно как. – Закатала рукава кардигана и попыталась встать на ноги. Позже Тилли сказала, что нам не стоило говорить о разных там ножах и саблях и о Тощем Брайане. В ответ я возразила, что это заставит миссис Дейкин задуматься о Боге. И уж определенно – в том, чтобы думать о Боге, нет ничего плохого. Дом номер десять, Авеню 10 июля 1976 года Эрик Лэмб взял фотографию в рамочке, поднес к глазам. День тогда выдался холодный. Элси всегда хотела выйти замуж в декабре. Хотела белый пушистый шарф, и чтобы скамьи в церкви были украшены остролистом, а тропинки были засыпаны белым, как сахар, снежком. Еще задолго до замужества она мечтала, чтобы все было именно так. И вот ей сделали предложение, и викарий посмотрел в книжку с расписанием служб и церемоний, шумно вздохнул и сказал, что на это время года все уже расписано. Эрику понадобилось три визита и бутылочка бренди, чтобы викарий осознал, насколько это важно для невесты. Как выяснилось позже, Господь Бог не осознал всей важности этого пожелания, поскольку в день свадьбы небо заволокли сизо-серые тучи. Ни единой снежинки, ни намека на остролист, зато холод пробирал просто до костей. Эрик болел и встал с постели, чтобы жениться, стоял в церкви с температурой 102[36], весь дрожа от озноба, но викарий приписал это нервам и, чтобы успокоить, на протяжении всей службы подбадривал его, положив руку на плечо. Однако все это было неважно. Не имело никакого значения, потому что ради Элси Эрик был готов буквально на все. Элси – это все, ради чего стоило жить. Он вернул снимок на каминную доску. Когда он говорил «пока смерть не разлучит нас», ему и в голову не приходило, что такое случится. Это казалось совершенно нереальным и отдаленным во времени. Однако это произошло. И вот теперь он бочком пробирается по миру, где сбываются чужие мечты и осуществляются чужие планы, выходит из магазина с половинкой батона в сетчатой сумке, каждое утро возвращается домой и видит, что там ничего не изменилось со вчерашнего дня. Он достал из буфета банку с консервированным супом. Слишком жарко, чтобы есть суп, но ничего другого он просто не нашел. Он стыдился своих мыслей о Маргарет Кризи, стыдился, что скучает по ней, но дело было вовсе не в тарелке еды, которую она ставила перед ним, а в разговорах, которые они вели. Она ни разу не сказала, что Элси была его счастьем, что прошло вот уже пять лет и ему пора смириться с потерей. Она ни разу не упомянула о зубной щетке Элси, которая до сих пор стояла в стаканчике в ванной, или о ее пальто, которое до сих пор висело на вешалке под лестницей. Она просто слушала. Никто прежде не умел так слушать его, все ждали только одного – когда он, наконец, замолчит, чтобы выложить ему свои истории. Возможно, именно поэтому он рассказывал ей все. С хлопком вспыхнул газ, и вскоре по краям кастрюли забегали мелкие пузырьки. Он никогда и ни с кем не говорил об Элси. Ну, по крайней мере, так откровенно. Или подробно. Просто бормотал положенные слова, в ответ люди бормотали положенные слова сочувствия, но никто по-настоящему его не слушал. Его слова служили чем-то вроде знаков препинания в чужой речи, своего рода трамплином, отталкиваясь от которого собеседник мог высказать свое мнение. Но с Маргарет Кризи все было иначе. Маргарет задавала вопросы. Вопросы, которые можно задать, если слушаешь кого-то очень внимательно. Он помешал суп. Кухня наполнилась густым запахом томатов, стало еще жарче. Эрик не намеревался изливать ей душу, но теперь, вспоминая все разговоры с ней, со всей очевидностью понимал, что именно этого и хотел. Он рассказал ей о том дне, когда Элси поставили диагноз, о том, как она говорила, что все обойдется, а плечи у нее были такие худенькие и хрупкие. Он рассказал ей о том, как Элси делала паузу после каждого предложения, давая тем самым врачу-консультанту возможность вселить хоть какую-то надежду, но врач молчал. Надежды не было. Рак с бешеной скоростью распространялся по ее телу, точно спешил на какую-то важную встречу и хотел побыстрее закончить все дела здесь. Он рассказал Маргарет Кризи о больнице, о длинных коридорах, по которым бродил в одиночестве; о медсестрах с нежными голосами и усталыми глазами; о врачах, которые обходили палаты по кругу и без остановки. Он рассказал ей о том, как Элси, казалось, так и втаяла в подушку, о том, что он узнавал только ее руки, о том, как ее тело исчезало прежде нее самой. Он рассказал Маргарет Кризи о том дне, когда Элси решила, что с нее хватит, и он увез ее из хосписа домой вместе с целым чемоданчиком таблеток. В гостиной больничная постель, какие-то люди, которые приходили прибраться, что-то помыть и уходили. О стыде и унижении. Он рассказал ей о боли, которую испытывала Элси, пока рак доедал ее кости; о том, как он слушал рыдания жены, а сама она думала, что никто не слышит. И еще он сказал ей, что если бы у Элси было ружье, она бы застрелилась. Он говорил о том, как они смотрели друг на друга. О том, что ради Элси он был готов на все. Он все рассказывал Маргарет Кризи. Он даже показал ей пригоршню таблеток, которые остались в больничном чемоданчике. Маргарет посоветовала отнести лекарства фармацевту, но разве он мог? Ведь тогда его стали бы расспрашивать, захотели бы знать, что произошло дальше. Эрик снял кастрюлю с супом с плиты, поставил на поднос рядом с ложкой и куском вчерашнего хлеба. И смотрел на все это. За все пять лет он ни разу никому не рассказывал об Элси. Он умел хранить тайны, он это доказал, но по некой неведомой причине вдруг выложил все Маргарет Кризи. И сразу же после этого ощутил невероятное облегчение, точно высказанные вслух мысли лишились своей силы и власти над ним. Тайна некогда была заперта у него в голове, толкалась в мозгу, заглушая все остальные мысли. Говоря, он изучал лицо Маргарет Кризи. Искал в нем признаки несчастья, равного его трагедии, искал причину, по которой стоит наконец замолчать, но не находил ничего. А когда закончил, она положила свою руку поверх его руки и сказала: да, ты поступил правильно. И он испытал чувство освобождения, столь сильное, что оно было сравнимо разве что с химической реакцией. И когда она ушла, его тайна ушла вместе с ней. Прошла вместе с ней по улице, вошла в чужой дом, в чужую жизнь. Он отпустил свою тайну на свободу, и теперь голова его тоже освободилась для разных новых мыслей – мыслей, которые стали его компаньонами в ночи. И хорошенько подумав, он пришел к выводу, что все же тайну эту надо было оставить при себе. Он смотрел на пленку, возникшую на поверхности супа. Теперь вот и Маргарет исчезла. И его тайна исчезла вместе с ней. Он взял кастрюлю и вылил все из нее в раковину. Слишком жарко, чтобы есть суп. Дом номер четыре, Авеню 11 июля 1976 года «Сказала бы прямо: ты мне надоел», – пело радио. – Тогда я б на пальчик кольцо не надел, – подхватила Тилли. – Ты слова-то откуда знаешь? – спросила я. Тилли, скорее, принадлежала к разряду поклонниц Донни Осмонда[37]. Она перекатилась на живот, подперла подбородок ладошками. – Да потому что твоя мама напевает эту песенку всякий раз, когда моет посуду. Или эту, или «Три раза постучи». – Разве? – Если постучать по трубе два раза, это значит «нет», – пояснила Тилли. Мы расположились на лужайке перед домом, из окна кухни доносились звуки радио, носы щекотала цветочная пыльца. Я рисовала карту нашей улицы, хотелось понять, есть у нас прогресс или нет. Тилли то и дело вставляла полезные замечания. К примеру: «А цветы в саду у миссис Форбс гораздо выше», или: «Изгородь у мистера Кризи покосилась». Потом она подползла и нарисовала на крыше дома Шейлы Дейкин птичку. А потом еще одну – на лужайке перед нашим домом. – Я умею рисовать только птичек, – сказала она. Мы уставились на карту. – Что-то здесь никакого Бога не видать, верно? – Она провела пальчиком по линии домов. – Что-то не уверена, что мы там видели хотя бы намек на Бога. Я вспомнила о вранье миссис Форбс, о пристрастии Мэй Рупер к похоронам и о том, как Шейла Дейкин, спотыкаясь, брела по улице. – Нет, – сказала я. – Но нам надо обыскать еще много мест. Я украдкой взглянула на Тилли. – Мы могли бы еще раз зайти к миссис Дейкин. – Но мы ведь уже у нее были. К чему заходить снова? – Так просто. – Это из-за Лайзы? – спросила она. – Нет. – Я тряхнула волосами. – Потому что мы с тобой лучшие подруги, правда, Грейси? То есть я хотела сказать, ничего не изменилось, нет? – Нет, – ответила я. – Лайза – она и есть Лайза, и у нас с ней так много общего. – Правда? – Да, – ответила я. – Мы с Лайзой подходим друг другу. Иногда так бывает с людьми. Просто одни подходят друг другу, другие – нет. Тилли кивнула и посмотрела на карту. – Ну, наверное, – пробормотала она. Порой Тилли не понимала сложных вещей. Поэтому мне и нужен был такой друг, как Лайза. Человек, достаточно умудренный опытом и на одной волне со мной. Тилли ткнула пальцем в карту: – А вот здесь кто живет? Я посмотрела. – Пока что никто. Дом номер четырнадцать пустовал на моей памяти почти все время. Какое-то время там жили супруги Пью, но затем куда-то исчезли – это после того, как у мистера Пью наступил кризис среднего возраста и он украл у фирмы, на которой работал, пять тысяч долларов. У него была мягкая фетровая шляпа и передвижной домик на колесах в Лландидно[38]. Все тогда были в шоке. После их отъезда парень из риелторского агентства поставил в саду табличку с надписью «Продается», но в первый же день Кейти сшиб ее своим футбольным мячом, и с тех пор домом никто не интересовался. – Ну, а в этом? – Тилли указала на еще один дом на карте. – Эрик Лэмб, – ответила я. – Занимается в основном садоводством. – А здесь? Тилли указывала на дом под номером одиннадцать. Я не спешила отвечать. Тилли указала снова и нахмурилась: – Грейси? – Уолтер Бишоп. – Я посмотрела через улицу на дом. – Там живет Уолтер Бишоп. – А кто он такой, этот Уолтер Бишоп? – Тебе это знать незачем. Она еще сильнее насупилась, так что пришлось объяснять. И я объяснила, что встречалась с Уолтером Бишопом всего раз. Еще до того, как здесь поселилась Тилли, я каждую пятницу ходила с миссис Мортон в рыбную лавку Брайта, и мы почему-то всегда заказывали там сосиски в кляре и пирожки с рыбой, причем неважно, хотелось нам этого или нет. И вот как-то раз он тоже оказался там, стоял в очереди, которая змеилась вокруг всей лавки. Бледное лицо отливало странным блеском, отчего этот тип походил на треску, выставленную за прилавком, и миссис Мортон тут же крепко прижала меня к себе. И не разрешила мне поднырнуть под перегородку и понаблюдать за тем, как рыба, подпрыгивая, жарится в масле, и ощутить исходящий от нее запах и тепло. – Кто это был? – спросила я ее позже, когда мы уселись пить чай. – Уолтер Бишоп. Она не стала распространяться на эту тему. – А кто он такой, Уолтер Бишоп? Миссис Мортон потянулась через стол за уксусом и сказала: – Тебе лучше не знать. Я закончила рассказ, Тилли снова взглянула на дом напротив. – А почему люди так его не любят? – спросила она. – Ну, не знаю. Никто ничего не объясняет. Возможно, это как-то связано с Богом? Тилли почесала нос, выпачканный пыльцой. – Что-то не понимаю, как такое может быть, Грейси, – сказала она. Какое-то время мы сидели молча. Даже радио, похоже, задумалось. Я пересчитала взглядом все дома и подумала: может, викарий прав? Что, если миссис Кризи исчезла лишь потому, что на этой улице не хватало Бога? Что Он неким непостижимым образом вдруг упустил нас из вида и оставил в людских судьбах дыры, в которые они проваливались и исчезали. – Наверное, нам все же стоит навестить Уолтера Бишопа, – сказала я. – Возможно, стоит проверить, живет ли там у него Бог. Обе мы снова посмотрели на дом номер одиннадцать. И он тоже смотрел на нас пропыленными стеклами окон среди осыпающейся штукатурки. Вдоль кирпичного фундамента тянулись сорняки, занавески и шторы были задернуты, словно хозяин дома хотел отгородиться от всего остального мира. – Не думаю, что это хорошая идея, – заметила Тилли. – Думаю, следует прислушаться к людям, которые советуют держаться от него подальше. – А ты всегда прислушиваешься к тому, что говорят люди? – Ну, по большей части, – ответила Тилли. Я помогла ей подняться на ноги и предложила вместо этого навестить Эрика Лэмба. Свернула карту и убрала ее в карман. Но когда мы зашагали по улице к дому номер десять, я еще раз посмотрела на дом Уолтера Бишопа и кое о чем подумала. Потому что для себя уже решила: эту тайну нам непременно надо разгадать. Разыскать Эрика Лэмба оказалось нетрудно. Вне зависимости от того, какая была погода, он находился в саду, копал или пропалывал, вдавливал семена в мягкую землю. Если шел дождь, все видели, как он стоит под огромным зонтом, обозревает свои владения, а временами скрывается в сарае, что в дальней части сада, с маленькой фляжкой в руке и в вязаной шапочке с помпоном. Я, бывало, тоже ждала под этим навесом, пока отец расспрашивал, как лучше сделать компостную кучу или когда следует подрезать розы. Эрик Лэмб всегда очень долго раздумывал над ответом, словно слова были маленькими побегами, которым нужно время прорасти. – Так вы делаете обход садов? – спросил он. Я стояла вместе с Тилли в том же сарае. Тут пахло землей, деревом, слегка – креозотом, и было темно и безопасно. – Да, – после долгой паузы ответили мы. Манера говорить медленно оказалась заразительной. Он смотрел не на нас, а в маленькое окошко, запылившееся за много лет. И после паузы спросил: – Зачем? – Так поступают все герлскауты, – ответила Тилли. – Зарабатывают себе жетоны. Она покосилась на меня, ища одобрения, и я кивнула. – Зачем? – снова спросил он. Тилли, стоя за спиной у Эрика Лэмба, пожала плечами и скроила забавную рожицу. – Это показывает, что человек на что-то способен, – ответила я, избегая смотреть на гримасы Тилли. – Разве? – Эрик Лэмб свинтил крышечку с фляжки, стоявшей на полочке. – Неужели думаете, что наличие этого жетона доказывает, что человек на что-то способен? – Нет. – Я чувствовала себя как студент, попавший по ошибке не в ту аудиторию. – Тогда к чему все это? – спросил он и взялся за фляжку. – Наверное, для того, чтоб почувствовать сопричастность? – вступила Тилли. – Это символ, – сказала я. – Да, символ, – повторила Тилли, хотя вышло у нее как-то неуверенно. Эрик Лэмб улыбнулся и завинтил крышечку на фляге. – Ну, раз так, давайте выйдем отсюда и заработаем каждой из вас по эмблеме. Сад у Эрика Лэмба, казалось, был побольше, чем наш, хоть я и знала, что размер всех садов одинаков. Возможно, потому, что земля была аккуратно разделена на секции, в то время как у нас валялись в саду какие-то старые коробки, в дальнем углу ржавела газонокосилка, а из газона были вырваны целые клочья травы – результат деятельности Ремингтона, когда наш пес был моложе, стройнее и носился по лужайке как бешеный. Мы стояли у края этой таинственной территории, сплошь размеченной колышками и натянутыми между ними тонкими веревочками. Эрик Лэмб скрестил руки на груди и указал кивком вдаль. – Что самое главное для сада, как думаете? – спросил он. Мы тоже скрестили руки, словно это помогало думать. – Вода? – спросила я. – Солнце? – сказала Тилли. Эрик Лэмб улыбнулся и покачал головой. – Веревочки? – уже отчаиваясь, предположила я. Закончив смеяться, он распрямил руки и сказал: – Самое главное – это тень садовника. И я решила, что Эрик Лэмб очень умен, хоть до конца так и не понимала, почему именно. В нем чувствовались свобода и некая неторопливая мудрость, которые, как благодатная тень, ложились на эту почву. Я смотрела на сад и видела белых бабочек, танцующих над георгинами, фрезиями и геранью. Все цвета радуги сошлись в едином хоре, пели и требовали моего внимания, – казалось, я услышала это впервые в жизни. Потом вспомнила о грядке с морковкой, которую посадила в прошлом году (морковь так и не выросла, потому что я то и дело выкапывала ее, посмотреть, жива она или нет), и мне стало немного стыдно. – А откуда вы знаете, где и что надо сажать? – спросила я. Эрик Лэмб, подбоченясь, смотрел вместе с нами на сад, затем кивком снова указал куда-то вдаль. Я видела, что земля въелась в его пальцы, уютно устроилась в складках и морщинках кожи. – Надо сажать растение среди ему подобных, – ответил он. – Нет смысла сажать анемон среди подсолнечников, правильно? – Правильно, – почти одновременно ответили мы с Тилли. – А что такое анемон? – шепотом спросила она. – Понятия не имею, – ответила я. Думаю, что Эрик Лэмб это заметил. – А все потому, что анемон просто погибнет, – сказал он. – Ему нужны совсем другие условия. Есть вполне логичное место для каждого растения. И если сделать все с умом, тот же анемон будет цвести пышным цветом. – И все равно, – не унималась Тилли, – откуда вы знаете, где для растения самое правильное место? – Опыт. – Он указал на наши тени, вытянувшиеся на земле. На свою, широкую и мудрую, как дуб, и наши с Тилли – узенькие, изломанные и неуверенные. – Оставляйте тени на земле, – проговорил он. – Если оставить много теней, непременно придет время, когда вы узнаете ответы на все вопросы. И он раздал нам полотенца и алюминиевые ведра и послал нас на другой конец сада делать прополку. Он вручил нам также перчатки (мне досталась правая, а Тилли – левая), но они были слишком большие и неудобные, и через несколько секунд мы их сняли. Земля была мягкой и послушно проскальзывала между пальцами. Через несколько минут над изгородью, отделявшей сад Эрика Лэмба от Шейлы Дейкин, возникла голова Кейти. – Чего это вы здесь делаете? – спросил он. – Пропалываем. – Я развернула кусок газеты, которую дал нам Эрик Лэмб, и подстелила себе под колени. – И еще оставляем тени, – сказала Тилли. Кейти сморщил нос. – Это еще зачем? – спросил он. – Потому, что это интересно. – Я заметила, что Кейти поглядывает на ведро, оно начало наполняться стеблями, землей и листьями. – И учит человека жизни. – Какой смысл? – спросил он. – А какой смысл весь день бить по футбольному мячу? – парировала я. – Меня могут заметить. Может заметить сам Брайан Клаф[39] и пригласить в команду. И Кейти для пущей убедительности стукнул по мячу. – Что ж, если увижу, что Брайан Клаф идет по Кленовой улице, так и быть, подскажу ему, где тебя найти. Я понятия не имела, кто такой этот Брайан Клаф, но была уверена, что Кейти так ничего и не понял. Голова его снова исчезла за изгородью. Я покосилась в ту сторону, где находился Эрик Лэмб. Он стоял спиной к нам, но я успела заметить, как плечи его сотрясаются от смеха. Мы продолжали полоть. Тилли в своей непромокаемой шапочке, мне же Эрик Лэмб нашел в дальнем углу сарая мужскую фетровую шляпу. Странно, но процесс прополки почему-то успокаивал. Я перестала волноваться насчет Бога и миссис Кризи, перестала думать о том, что мама тотчас выходит из той комнаты, куда зашел папа. Я могла думать только о почве, щекотно проскальзывающей у меня между пальцами. – А мне это нравится, – призналась я. Тилли кивнула, и мы продолжали работать молча. Через некоторое время она указала на растение, крепко укоренившееся в земле. – А это что, тоже сорняк? – спросила она. Я придвинулась поближе, посмотрела. Листья широкие и зубчатые, не похожи на все остальные, что валялись в ведре. Бутона в сердцевине не было, но все равно это растение как-то не походило на сорняк. – Не знаю, – пробормотала я неуверенно. – Может, и сорняк. – А если я выдерну его, а это окажется не сорняк? Что, если тем самым я убью его, а на самом деле это цветок? – спросила она. – Если я ошибусь? Эрик Лэмб подошел к нам с другого конца сада. – Ну, в чем проблема? – Он присел на корточки рядом с нами и тоже стал разглядывать растение. – Никак не можем решить, сорняк это или нет, – объяснила Тилли. – Не хочется выдергивать, если это не сорняк. – Понимаю, – протянул он, но больше ничего не сказал. Мы ждали. У меня уже ноги затекли, и я сползла с газеты. Потом глянула вниз и увидела, что на коленках отпечатались фрагменты с заголовком статьи за прошлую неделю. – Так что будем делать? – спросила Тилли. – Ну, прежде всего скажите мне, – начал Эрик Лэмб, – кто решает, сорняк это или нет? – Люди? – предположила я. Он усмехнулся. – Что за люди? – Ну, люди, которые этим занимаются. Только они могут решить, сорняк это или нет. – А кто в данный момент этим занимается? – Он взглянул на Тилли, та, щурясь от солнца, смотрела на него. – У кого в руках садовая тяпка? Тилли почесала испачканный в земле нос и еще сильнее сощурилась. – Я?.. – тихо спросила она. – Ты, – кивнул Эрик Лэмб. – Именно тебе решать, сорняк это или нет. И все мы обернулись и посмотрели на растение, которое ждало своего приговора. – Взгляд на сорняки, – сказал Эрик Лэмб, – весьма субъективен. Мы пребывали в замешательстве. Он сделал еще попытку: – Очень многое зависит от личной точки зрения. То, что одному человеку кажется сорняком, другому может показаться прекрасным цветком. Многое зависит от того, где и как эти люди росли и какими глазами они смотрят на мир. Мы оглядели сад с георгинами, фрезиями и геранью. – Так весь этот сад может показаться кому-то полным сорняков? – спросила я. – Вот именно. Если любишь колокольчики, все здесь может показаться напрасной тратой времени. – И тогда ты бросаешься спасать колокольчики, – подхватила Тилли. Он кивнул. – Так все-таки сорняк это или нет? – спросил он и посмотрел на Тилли. Ее тяпка зависла над растением. Она вопросительно взглянула на нас, мы по-прежнему не сводили с нее глаз. В какой-то момент мне показалось, что сейчас она его выкопает, но вот Тилли отложила тяпку и вытерла руки о юбку. – Нет, – решила она, – это не сорняк. – Тогда пусть себе живет, – сказал Эрик Лэмб. – А мы с вами пойдем в дом и выпьем по стаканчику лимонада. Мы оторвались от газет, отряхнули одежду и пошли за ним через сад. – Все же интересно, права ты была или нет, – заметила я, вытирая ноги о коврик у входа. – Может, все же то был сорняк. – Дело совсем не в этом, Грейси. Думаю, главное в том, что каждый имеет право думать иначе, чем другие. Все же смешная она иногда бывает, эта Тилли. – Ты так ничего и не поняла? – спросила я. Она насупилась и уставилась на коврик. Эрик Лэмб полез за стаканами, стоявшими на буфете, тем временем мы с Тилли с любопытством осматривали кухню. Просто удивительно, до чего разные у людей кухни. Одни такие кричащие и суматошные, как у миссис Дейкин, другие, как у Эрика Лэмба, тихие и спокойные. Над дверной рамой чуть слышно тикали ходики, холодильник мирно урчал в углу. А в остальном – никаких звуков, даже когда мы открывали краны, посматривали в окно и мыли руки жидким мылом. Рядом с плитой стояли два кресла-качалки, одно расшатанное, с почти провалившимся сиденьем, другое целое, как новенькое. Через спинки обоих были перекинуты связанные крючком покрывала – переплетение многоцветных ниток радовало глаз своей яркостью, – а на туалетном столике стояла фотография женщины с добрыми глазами. Она смотрела, как мы моем руки, как берем стаканы с лимонадом у Эрика Лэмба, и я подумала: каким терпением надо было обладать, чтоб сплетать воедино эти шерстяные пряди, создавая плед для кресла, в котором она больше не сидит. И решила спросить прямо в лоб, без обиняков. – А вы верите в Бога? – спросила я. Я видела, как Эрик Лэмб взглянул на фотографию, однако отвечать он сразу не стал. Вместо этого сидел так тихо, что я слышала, как он дышит. И вот, наконец, он снова посмотрел на снимок, потом – на меня, и сказал: – Конечно. – И вы верите, что Он находит каждому подходящее место? – Как анемонам? – вставила Тилли. Эрик Лэмб посмотрел через окно в сад. – Думаю, Он позволяет нам расти, – ответил он. – Просто мы должны найти лучшую почву. Каждое растение может расцвести пышным цветом, надо лишь найти для него правильное место. Но иногда самое подходящее место вовсе не там, где нам кажется. – Интересно, могут ли овцы и козлища расти на одной и той же почве, – сказала Тилли. Эрик Лэмб взглянул на нее и нахмурился, и тогда мы рассказали ему о козлищах и овцах и о том, что Бог повсюду, и мы размахивали руками и пили лимонад. – А кто эта леди на фотографии? – спросила Тилли. Мы посмотрели на Тилли. И она смущенно отвернулась. – Это моя жена, – ответил Эрик. – Я ухаживал за ней, но потом она умерла. – И теперь, когда она ушла, вы вместо нее ухаживаете за садом, – сказала Тилли. Эрик Лэмб забрал у нее пустой стакан. – У меня ощущение, что вы отбрасываете гораздо больше тени, чем мне поначалу казалось, – сказал он. И улыбнулся. Едва мы затворили за собой калитку, как Тилли ухватила меня за рукав. – Мы так и не поговорили с ним о миссис Кризи. Я открыла пакет, который вручил нам на прощанье Эрик Лэмб. В нем лежали томаты черри, от коричневой бумаги исходил сладковато-пряный аромат лета. – Ну, разумеется, поговорили, – ответила я. Сунула один помидорчик в рот, почувствовала, как он лопнул на зубах. – Ни о чем другом почти что не говорили. Тилли тоже запустила руку в пакет. – Как это? – Ах, Тилли Альберт, – сказала я. – Что бы ты без меня делала? Она надкусила черри и улыбнулась мне. К полудню пакетик опустел. Томаты были сладкие, как сахар. Дом номер три, Рябиновый участок 15 июля 1976 года – Сегодня мамочка подает чай к шести, Ремингтон. Так что будем надеяться, воспитанные люди явятся в дом вовремя, как раз к чаю. – Если люди обладают хорошими манерами, Ремингтон, то они понимают: чай в этом доме подается именно в это время прежде всего потому, что кое-кому из нас надо ходить на работу. Родители мои продолжали выяснять отношения через собаку. Пес был избран инструментом общения, хотя, как обычно, лежал под кухонным столом и, похоже, не осознавал своей новой роли. Просто, наверное, думал, что стал очень популярен и всем интересен. Родители обращались непосредственно друг к другу, лишь когда в доме появлялся кто-то еще или когда они вдруг затевали открытую громкую ссору с криками, хлопаньем дверец кухонных шкафчиков и беготней по лестнице – то вверх, то вниз. Мама перестала спрашивать отца о миссис Кризи, вместо этого переключилась на другие темы. Говорила о том, что в этом году они вместе в отпуск не поедут, или же спрашивала, когда отец заберет свое барахло в офис и будет, черт возьми, жить там постоянно. Мы с Тилли убегали к миссис Мортон, где было куда приятнее и тише, где никто ни на кого не нападал. Миссис Мортон возилась в кладовой, мы с Тилли сидели за кухонным столом. Мы раскладывали пасьянс «Солитер», но всякий раз, обнаружив короля, Тилли подсовывала его под самый низ колоды. – Так не полагается, – рассердилась я. – Это жульничество. – Как хочу, так и играю. – Но есть правила. – Это не мои правила, – ответила Тилли. И прямо у меня на глазах спрятала еще одного короля. – Думаю, людям надо разрешить играть по своим правилам. – В том-то и смысл правил, – заметила я. – Они созданы для того, чтобы все играющие их соблюдали. – Но ведь это же ужасно скучно, разве нет? Тилли принадлежала к тому разряду людей, которые отправляют рождественские открытки в июле – лишь на том основании, что, как им кажется, адресату понравится картинка. Так что порой приходилось ей уступать. Миссис Мортон прошествовала мимо нас с тремя коробками зефира. – А вы верите в правила, миссис Мортон? – спросила я. Миссис Мортон и коробки с зефиром затормозили прямо передо мной. – Есть очень важные правила, – ответила она. – Ну а другие, как мне кажется, созданы лишь для одного. Чтоб люди почувствовали: они на одной стороне. Я кивком указала на Тилли и вытащила из-под колоды короля. – Но ведь на самом деле это не работает, верно? – спросила Тилли. – Взять, к примеру, мистера и миссис Форбс. Похоже, они никогда не бывают на одной стороне. Мистер Кризи сейчас вообще ни на чьей стороне. И я пока что не поняла, на чьей стороне миссис Дейкин. – Да уж, – сказала я и посмотрела на короля. – Выходит, это не всегда так. – А твои мама с папой сейчас явно не на одной стороне, – добавила Тилли. Миссис Мортон кашлянула и понесла коробки с зефиром обратно в кладовку. – Все дело в Боге, – сказала я. – Если бы мы нашли Бога, то миссис Кризи точно вернулась бы домой. И все остальное тоже утряслось бы. – А может, она никогда не вернется домой, Грейси. Может, мы с самого начала были правы. Может, мистер и миссис Форбс убили ее и похоронили во внутреннем дворике. – У мистера и миссис Форбс нет никакого внутреннего дворика! – крикнула из кладовки миссис Мортон. – И все же я уверена, что если мы найдем Его, то миссис Кризи вернется, – сказала я. – Просто надо продолжать искать. – Раньше ты говорила, что в доме Эрика Лэмба Его точно нет. Потому что Бог просто не может быть там, где человек так грустит. Ну, а все остальные места мы уже обыскали. Я подцепила край игральной карты ногтем. – Грейси? – Мы еще не все места обыскали, – пояснила я. Я изложила Тилли свои соображения, она удивленно посмотрела на меня и воскликнула: – Нет! Мы не можем! Я взяла Тилли за руку и вывела в сад. Просто удивительно, как много может подслушать человек из кладовой. – Мы же договаривались, что не будем заходить в дом номер одиннадцать, – сказала она. – Потому что там опасно. – Нет, – ответила я. – Ничего мы не договаривались. Это твои выдумки. Мы уселись на два огромных глиняных горшка для растений, которые миссис Мортон хранила за сараем. Вообще-то сараем миссис Мортон назвать это было нельзя, поскольку после исчезновения человека на белом свете всегда остаются места, которые будут неизменно принадлежать ему. – Миссис Мортон говорила, чтобы мы не смели приближаться к этому Уолтеру Бишопу. – Тилли заерзала на своем горшке. – А ты всегда делаешь то, что говорит тебе миссис Мортон? – Ну, почти. – Ведь ты только что сама говорила, что не веришь в правила. Говорила, что они делают жизнь скучной. Тилли сидела, обхватив руками колени, и казалась совсем маленькой. – Это совсем другое дело, – пробормотала она. – И я считаю, что это правило мы должны соблюдать. – Бог точно должен там быть, Тилли. Просто обязательно. В других домах мы его не нашли, и дом номер одиннадцать – наша последняя надежда. – Ладно, давай просто представим, что Он там, и все. Зачем туда ходить? – Нет, мы должны проверить. Если не сделаем этого, миссис Кризи никогда не вернется, а потом может исчезнуть кто-нибудь еще. Так что надо убедиться: у нас есть пастырь и защитник. У меня разболелась голова. За сараем миссис Мортон тени не было, солнце палило во всю мощь. От жестоких яростных лучей кожа у меня покраснела. – Мне страшно не хочется туда идти, Грейси. Тилли заглянула мне в глаза. Прежде она никогда так на меня не смотрела. – Что ж, и без тебя обойдусь! – воскликнула я, пряча за криком страх. – Если не хочешь идти со мной, пойду одна! – Нет, не надо! Ты не должна! – Тогда попрошу кого-нибудь другого пойти со мной. – Я встала. Жара, казалось, только усилилась. Она так и струилась от стен сарая и пыльной кирпичной садовой стены миссис Мортон. – Попрошу Лайзу Дейкин. Я еще не понимала всей власти слов. Не знала, как они, выскочив изо рта, начинают жить своей собственной жизнью. Не понимала, что в этом случае они уже больше тебе не принадлежат. Я не знала, что раз ты отпустила их на свободу, они порой могут завладеть тобой. Я посмотрела на Тилли. Маленькая и невероятно бледная, такой я ее еще никогда не видела, но солнце уже успело подобраться к ее лицу, и от жара кончик носа у нее покраснел. – Зачем ты так? – воскликнула она. – Я думала, мы с тобой лучшие подруги. Думала, мы здесь единственные, кто ищет Бога. – Человек вправе иметь больше, чем одного лучшего друга. – Волосы нагрелись на солнце и стали непослушными, я откинула их с лица. – И если ты со мной не пойдешь, тогда придется мне пересмотреть наши отношения. Тилли промолчала. Я продолжала смотреть на нее: – Решай. Или ты идешь со мной, или я пойду и попрошу Лайзу Дейкин. Она крутила пуговицу на нитке. – Ну, раз так, то, наверное, мне все же стоит пойти, – тихо сказала Тилли. И вот мы ждали в полном молчании – Тилли, я и этот спор. Он ничуть не походил на споры и ссоры моих родителей, где все топали, хлопали дверьми и вообще производили много шума. Наш спор был тихий и вежливый, и еще я не знала, что мне делать дальше. Ну, и тогда неспешно зашагала от сарая по узенькой тропинке. Потом на секунду обернулась. – Перед тем, как пойдем, намажься кремом! – крикнула я. – А то у тебя нос совсем сгорит. – Ладно, Грейси. – Я слышала, как Тилли встала с глиняного горшка. – Как скажешь. Я не так уж часто ссорюсь с людьми. А уж мы с Тилли вообще никогда не спорили и не ссорились. Иногда я пыталась, но она не попадалась на эту удочку. Только говорила «ладно, неважно», или «ладно, хорошо», или «как скажешь». Это была наша настоящая первая ссора за все время. Когда я с кем-то ссорилась, то всегда была рада одержать верх, но теперь, направляясь к кухне миссис Мортон и прислушиваясь к медленным шагам Тилли за спиной, я почему-то совсем не чувствовала себя победителем, хоть и добилась своего. Дом номер одиннадцать, Авеню 15 июля 1976 года В отличие от всех остальных домов на нашей улице дом номер одиннадцать довольно далеко отстоял от дороги. Он прятался за рощицей кедровых деревьев. Они теснились небольшой группой на передней лужайке, как незваные гости, которых не пускают в дом. В то время как все другие дома как бы приветствовали друг друга, выстроившись сплошной вежливой линией, дом номер одиннадцать стоял как-то отдельно, словно не решаясь присоединиться, оглядывал всю улицу и ждал приглашения. Мы остановились у каменной ограды. Я провела пальцами по кирпичной кладке, облачко оранжевой пыли повисло в воздухе. – Думаешь, он дома? – спросила Тилли. Я всмотрелась сквозь строй кедровых деревьев. – Не знаю. Дом отказывался выдавать свои тайны. Построен он был за несколько десятилетий до всех остальных домов на нашей улице и сторонился новоприбывших, которые возникали вокруг. Кирпичи потемнели и покрылись мхом от старости, вместо приветливых квадратных окон на нас через траву и деревья смотрели узкие и высокие стекла. – Думаю, он всегда дома, – сказала я. Мы сделали несколько нерешительных шажков по усыпанной гравием дорожке, приблизились к небольшому крытому крыльцу. С каждым шагом озирались по сторонам – вдруг что-то изменилось, вдруг деревья поменялись местами или окна не подмигивали нам, пока мы проходили мимо. Дверь в дом Уолтера Бишопа была выкрашена в черный цвет. По краям висели клочья паутины, а в уголке одной из этих серых сетей терпеливо сидел паук в ожидании трапезы, которая все не появлялась. Мы остановились на плиточном пятачке в виде шахматной доски, рядом с целой горой газет ростом почти с Тилли. Я заглянула через окошко в холл – и там тоже валялись газеты. Старые заголовки, пожелтевшая от времени бумага, здесь гора поднималась почти на высоту окна. Потом мы уставились на паука. – Не похоже, что этой дверью часто пользуются, – пробормотала Тилли. Я ухватилась за деревянные перила, огибающие крыльцо. Они отшатнулись от моего прикосновения и жалобно скрипнули. – Может, попробуем войти через заднюю дверь? – предложила я. Тилли взглянула на горы газет. – Ну, не знаю, Грейси. Как-то мне здесь не по себе. Это уж точно. Хотя мы находились всего в нескольких шагах от улицы, всего в нескольких шагах от садового сарая Эрика Лэмба и шезлонга Шейлы Дейкин, ощущение было такое, словно мы проделали неимоверно долгий путь и оказались очень далеко от знакомых мест. – Не глупи, – сказала я. – Пошли. – Ни за что бы не призналась Тилли в своем страхе. И вот мы стали обходить дом, стараясь держаться как можно ближе к стенке. Я отталкивалась от нее ладонями, и они покрылись красновато-коричневой кирпичной пылью. Я слышала, как за спиной хрустит под сандалиями Тилли гравий. Это был единственный звук. Даже птицы смолкли. Я остановилась у первого окна, прижалась носом к стеклу. Тилли выглядывала из-за угла дома. – Ну, что, миссис Кризи не видать? – прошептала она. – Может, лежит там связанная? Или мертвая? Комната выглядела усталой и какой-то несчастливой. В окно ломились лучи полуденного солнца, но в доме Уолтера Бишопа царила тьма. Туалетный столик темного дерева, вытертый рыжеватый ковер весь в темно-бордовых пятнах. Небольшой диванчик с мшисто-зеленой обивкой, колючей даже на вид, на такой было страшно присесть. Из-за гобеленов и штор фирмы «Уилтон» комната напоминала пещеру. Рядом в окне появилось отражение Тилли. – Никого, – сказала я. – Такое впечатление, словно даже воздуха в этой комнате нет. И я уже собиралась отвернуться, как вдруг заметила это. – Смотри-ка, Тилли. – Я ткнула пальцем в стекло. Крест. Большой медный крест, он стоял на каминной полке. Стоял в полном одиночестве. Ни фотографий в рамочках, ни украшений, ничего такого, что могло бы рассказать о человеке, который жил там, и оттого камин походил на алтарь. – Так значит, я была права. – Я не сводила глаз с креста. – До сих пор мы заглядывали не в те дома. – Сомневаюсь, что это верный признак того, что в доме обитает Бог, – заметила Тилли. – У моей мамы, к примеру, полно книг по кулинарии, а она почти никогда ничего не готовит. Мы смотрели, а солнце золотило перекладины креста, и они отбрасывали отсвет через всю комнату. Луч ложился на мшисто-зеленый диванчик и на потертый ковер, потом тянулся до подоконника и отбрасывал свет на стекло, за которым стояли мы. – Вау! – воскликнула Тилли. – Словно Бог на что-то указывает. – Могу я чем-то помочь? Мы вздрогнули от неожиданности и лишь через секунду сообразили, что рядом с нами стоит еще один человек. Уолтер Бишоп оказался ниже, чем я помнила, или я стала выше, чем тогда, в рыбной лавке. И еще он был худощавее. Кожа гладкая и покрыта терракотовым летним загаром. – Ищете кого-то? – спросил он. – Бога, – сообщила Тилли. – И миссис Кризи, – добавила я, чтобы хозяин дома не принял нас за сумасшедших. – Понимаю. – Он медленно улыбнулся, в уголках глаз прорезались морщинки. – Здесь последнее место, где мы надеялись найти, – пояснила Тилли. – Везде уже посмотрели. – Понимаю, – повторил он. – Так где вы уже смотрели? – Да везде, – ответила я. – В Библии сказано, что Бог повсюду, но мы никак не можем Его найти. Я уже начинаю думать, викарий что-то напутал. Уолтер Бишоп присел на старую скамью, стоявшую у задней стены дома, и жестом указал на сиденье напротив. – Бог вообще весьма любопытный предмет для разговора, – сказал он. – Ну, а сами-то как думаете, что случилось с миссис Кризи? Мы уселись. – Думаем, она где-то в Шотландии, – сказала Тилли. – Или ее убили. – Тогда, наверное, это, скорее, дело полиции, если ее убили? Я задумалась. – Но полицейские часто ошибаются. – Это уж точно. – Мистер Бишоп опустил глаза и стал водить пальцами по краске на скамье, хотя, честно сказать, осталось ее немного, почти вся облезла. Тилли сняла свитер, сложила его на коленях. – А нам нравилась миссис Кризи, правда, Грейси? – Очень даже нравилась, – подтвердила я. – А вы знали ее, мистер Бишоп? – О, да, конечно, она часто заходила ко мне. – Уолтер улыбнулся, потом снова стал ковырять краску на скамье. – Я очень хорошо ее знал. – А как думаете, почему она ушла? – спросила Тилли. Уолтер Бишоп долго не отвечал. Так долго, что мне начало казаться, что он не расслышал вопроса. – Я вот что думаю. Она сама все нам расскажет, когда вернется, – произнес он наконец. – Так вы считаете, она вернется? – спросила я. – Ну, – протянул он, – если вернется, ей будет что рассказать. Это уж точно. Тут он поднял голову и поправил очки, съехавшие к кончику носа. Дерево приятно грело ноги. – Ужасно удобное это ваше сиденье, – сказала я. – Называется скамья-ларь. Я откинулась назад, коснулась лопатками высокой спинки. – Хорошее название для сиденья. Он улыбнулся. – Так и есть. Какое-то время мы сидели молча. И я поняла – Уолтер Бишоп из тех людей, с которыми приятно просто посидеть и помолчать. На самом деле таких совсем немного, уже убедилась на собственном опыте. Большинство взрослых просто обожают заполнять паузы болтовней. Пустяковой, ничего не значащей болтовней, и весь этот поток слов предназначен лишь для одной цели – заполнить тишину. Но Уолтера Бишопа молчание ничуть не тяготило. И, пока мы сидели рядом в этот жаркий июльский день, я слышала лишь тревожные крики лесного голубя, засевшего где-то высоко на дереве и призывающего свою подругу. Я старалась разглядеть его, осматривала ветку за веткой, но так и не увидела. Уолтер проследил за направлением моего взгляда. – Он вон там. – Уолтер указал на самую верхушку дерева, и я заметила среди зелени проблеск сероватых перьев. – А может, этот голубь и есть Бог, как думаете? – спросила я. Уолтер поднял глаза. – Определенно. – И живет в кедровых деревьях? Уолтер снова улыбнулся. – Просто уверен в этом. И согласен с вашим викарием. Бог – повсюду. Или, по крайней мере, кто-то близкий к нему. Я нахмурилась. – Никогда не видела вас в церкви. – Не слишком люблю смешиваться с толпой. – Он снова опустил глаза и уставился на свои ботинки. – Мы тоже, – поспешила вставить Тилли. – А вас не беспокоит, что вы держитесь как-то особняком? Не смешиваетесь с остальными? – спросила я. – Думаю, человек может привыкнуть почти ко всему. Ко всем на свете вещам, если переносить их достаточно долго. Уолтер Бишоп говорил медленно, словно перекатывая камушки во рту. И еще его голос звучал как-то необыкновенно мягко, отчего речь казалась наполненной особым смыслом. Он поднял на меня глаза. – Вообще-то я не слишком хорошо разбираюсь в людях, – признался он. – Порой они приводят меня в полное замешательство. – Особенно люди с нашей улицы, – вставила Тилли. – Но с нами-то вы чувствуете себя нормально, верно? – спросила я. – Нас вы понимаете? – Я всегда прекрасно ладил с детьми, – ответил он и снова принялся ковырять краску на скамье. Теперь я поняла, почему почти вся она облезла. Мы снова погрузились в молчание. Где-то далеко, за деревьями, слышались голоса. То ли Шейлы Дейкин, то ли миссис Форбс. Я не могла точно определить, поскольку дневная жара поглощала все звуки, – ощущение было такое, точно они плавились и таяли. – Дело в том, – заговорила я после долгой паузы, – что, похоже, никого из этих людей не волнует наличие или отсутствие Бога. Уолтер перестал отколупывать краску, принялся извлекать засохшие ее частички из-под ногтей. – Так будет всегда, – сказал он. – До тех пор, пока им что-то не понадобится. – А вы как считаете, Бог прислушивается к человеку, даже если тот не слишком часто обращался к нему раньше? – спросила Тилли. – Лично я бы не стала. – Я вдавила икры в нижнюю часть скамьи-ларя. – Это плохая привычка. – Ну, а вы сами чего бы хотели от Бога? – спросил Уолтер. Снял очки и стал протирать стекла не слишком чистым носовым платком. Я довольно долго размышляла над этим вопросом. Думала и слушала призывы голубя, засевшего на верхушке дерева. Легкие мои наполнились запахами лета, всей кожей я ощущала тепло, исходящее от дерева. – Я бы попросила Его сделать так, чтоб все люди с нашей улицы были в безопасности, – вымолвила я наконец. – Как пастуха. Пастыря. – Но только чтобы овцы, – заметила Тилли. – Бог не любит козлищ. Отсылает их в глушь, ну или там в пустыню, и не желает снова говорить и общаться с ними. Уолтер поднял на нее глаза. – Козлищ? – спросил он. – Да, – ответила я. – В этом мире полным-полно овец и козлищ. Правда, не так-то просто определить, кто есть кто. – Понимаю. – Уолтер снова надел очки. Одна из дужек была обмотана липкой лентой, но все равно очки были сильно перекошены. – Так вы считаете, что все люди с нашей улицы козлища, так, что ли? Или все-таки овцы? Я хотела было ответить, но сдержалась, решила сперва подумать, а потом сказала: – Знаете, я еще не решила. Уолтер поднялся со скамьи. – Почему бы нам не пройти в дом и не выпить по стаканчику лимонада? Можно и там поговорить. К чему сидеть на жаре? Тилли вопросительно взглянула на меня, я – на Уолтера Бишопа. Я не понимала, в чем крылась причина наших сомнений. Может, дело в отсутствующей на его рубашке пуговице или щетине на лице. Или в том, как пряди его желтоватых волос падали на воротник. Или не в том, не в другом и не в третьем. Возможно, дело было в том, что в ушах моих до сих пор звучали слова миссис Мортон. – Можно выпить лимонаду и здесь, правда, мистер Бишоп? – предложила я. Он двинулся к задней двери. – О, нет. Так не пойдет. Вы только взгляните на свои руки. Их надо бы помыть. Я посмотрела. Ладони были покрыты грязно-коричневой кирпичной пылью – от того, что я цеплялась за стенку. Даже после того, как я вытерла их о юбку, грязь все равно осталась – въелась в линии на ладонях и пальцах. Он отворил дверь на кухню. – А ваши родители знают, что вы здесь? Я ответила не сразу. Встала и посмотрела на Тилли, та ответила неуверенным взглядом. – Нет, – призналась я. – Никто не знает, что мы здесь. И даже когда мы с Тилли двинулись к двери, я никак не могла понять, стоило говорить ему об этом или нет. Дом номер двенадцать, Авеню 15 июля 1976 года – Да ни с какой. – Брайан посматривал то на вчерашнюю газету, то на левую рукоятку тренажера. – Как это ты мог договориться о встрече с Маргарет Кризи без всякой на то причины? – спросила Шейла Дейкин. И она поманила его к своему шезлонгу. Он занимался какими-то делами, искал в гараже одну старую долгоиграющую пластинку, когда Шейла заметила его и окликнула через всю улицу, пронзительно и громко, как какая-нибудь хищная птица. И вот теперь он стоял на лужайке перед домом номер двенадцать, держа в руке пластинку с Хэнком Марвином[40] и «Тенями»[41], и старался не смотреть ей в глаза. – Ну? – сказала она. Брайан прижал винил к груди. – Это личное… – пробормотал он. – Знаешь, нечего задирать передо мной нос, Брайан Рупер. Он покосился на другой тренажер. Он не мог ей сказать. Вообще никому не мог сказать. Если бы он попытался объяснить, что произошло с Маргарет Кризи, никто бы ничего не понял. Это привело бы лишь к тысяче новых вопросов, и ему пришлось бы изворачиваться, пытаясь ответить на них. Во всем обвинили бы его. Люди всегда так поступают. – Ты хоть слово расслышал из того, что я сказала? – Шейла Дейкин подвинулась в шезлонге, полотняное сооружение жалобно заскрипело. Он отвернулся от тренажера и украдкой взглянул на нее. Шезлонг и бикини. – Что именно говорила тебе Маргарет Кризи о нашей улице, Брайан? – Ничего. – А о пожаре? – Ничего. – Он осмелился взглянуть на нее еще раз. – Она и без того все уже знала. – Ах, вон оно как. Стало быть, кто-то растрепал. – Это совсем не обязательно. – Брайан потянулся к заднему карману джинсов. – Она часто ходила в библиотеку. А там хранятся экземпляры местной газеты за последние годы. Он начал вытягивать из кармана библиотечную карточку. Он был уверен, что мать обшаривает его карманы. Когда ей наскучила собственная жизнь, она принялась копаться в чужих жизнях, просто чтобы хоть как-то скоротать время. Он подумывал о том, как бы спрятать от нее эту карточку. Может, стоило забежать к Джонсам и положить ее между страницами какой-нибудь книги? Или сунуть под коврик под столом? Но он всегда попадался. Просто был обречен на это. – Чего это ты там шаришь в заднем кармане, а, Брайан? – спросила Шейла. Ну, вот, все как всегда. – Да ничего. Просто так, – ответил он. – Не морочь мне голову этими старыми газетами, – заметила Шейла. – Ей точно кто-то сказал. Поэтому она и сбежала. Кто-то хотел, чтобы она молчала. – Но она со всеми говорила. Не только со мной. – Брайан снова полез было в задний карман, но вовремя спохватился. – В том-то, черт побери, и проблема, Брайан. Она болтала со всеми. И знает о нас буквально все. Он еще крепче придавил пластинку к груди. – Что тут знать-то? Мы ничем не отличаемся от людей, живущих на других улицах, разве не так? Шейла поджала губы, прищурилась, и все черты ее лица как-то вдруг сузились. – Готова побиться об заклад, даже на бабки поспорить, кто-то открыл пасть, точно тебе говорю. Он не сводил с соседки глаз. Шейла опустила руку и принялась шарить в траве. Опрокинула бутылку, отбросила на дорожку пакетик от чипсов и, наконец, нашла газету. – Вот, почитай-ка, – предложила она. – Давай. Ему страшно хотелось пить. И еще возникло это знакомое ощущение. Что-то сухо потрескивало в самой глубине горла, начало звенеть в ушах. – Не хочу, – тихо пробормотал он. – Давай, читай. – Шейла размахивала газетой у него перед носом. – Читай, кому говорят! – Мне это ни к чему. – Что ж, тогда я тебе прочту. – Она нацепила очки. – Так, минуточку, где же это… Ага, вот. – «Местная женщина до сих пор считается пропавшей, – начала она. – Полиция пытается установить местонахождение миссис Маргарет Кризи, которая, по неустановленным пока причинам, ушла из своего дома на Авеню 21 июня нынешнего года». – Читая, Шейла водила пальцем по строчкам. – «Совершенно ей несвойственно, никаких контактов, никаких причин для такого поступка», ну и так далее и тому подобное. – Она поднесла газету поближе к лицу. – А, вот оно, – сказала Шейла, – оно самое. «Мистер Брайан Рупер… – Она посмотрела на Брайана поверх очков, затем снова уткнулась в газету, – с той же улицы сказал следующее: «Мы все опасаемся, что с ней случилось что-то плохое, потому как вокруг полным-полно всяких подозрительных типов». – Шейла сняла очки и уставилась на Брайана. – Что это ты, черт возьми, удумал, а? Говорить с газетными репортерами? – Мне показалось, они вели себя вполне дружелюбно, – пробормотал он. – Газетные репортеришки? Дружелюбно? – Она ткнула в статью дужкой от своих очков. – Тебе уже сорок три, Брайан. Он почесал кончик носа. Мать говорила то же самое. – Пора бы тебе перестать открывать свою варежку. Газетные журналюги, Маргарет Кризи, потом эти Грейс и Тилли. – Я ничего не говорил ни Грейс, ни Тилли. – И прекрати чесать нос. – Сами можете спросить, если хотите. Они как раз тут, недалеко. – Он обернулся, посмотрел на улицу, но там не было видно ни души. Не было видно ни миссис Форбс, подметающей крыльцо, ни Эрика Лэмба с газонокосилкой. Кругом царила пропеченная июльским солнцем тишина. – Куда-то исчезли, – заметил он. Шейла всем телом подалась вперед. – Кто исчез? – Грейс и Тилли. Я их видел всего минуту назад. Шейла отложила газету и очки. – Где видел? – В конце улицы. – Он обернулся и указал пальцем. – Я тебя умоляю, Брайан! Где именно в конце улицы? – Рядом с домом номер одиннадцать. Он обернулся к шезлонгу Шейлы, но та уже вскочила на ноги. Дом номер одиннадцать, Авеню 15 июля 1976 года Мыло у Уолтера Бишопа было зеленое, потрескавшееся и так прилипло к мыльнице в самом уголке ванной, что мне пришлось отдирать его ногтями. Мы с Тилли стояли рядышком и мыли руки. Я знала, что Тилли поглядывает на меня, но вместо того, чтобы повернуться к ней, рассматривала продолговатое оранжевое пятно в раковине, потому как еще не решила, что должна сказать ей хотя бы взглядом. – Ну, вот, совсем другое дело. – За спинами у нас возник Уолтер Бишоп. – Теперь вы милые и чистенькие юные леди. Но улыбок это у нас не вызвало. Почему-то слова эти прозвучали совсем по-другому, не так, как произносила их Шейла Дейкин. Он протянул нам кухонное полотенце, мы вытерли руки, затем я сложила полотенце и повесила на сушилку. – О, нет, нет, нет, – неодобрительно покачал головой Уолтер. – Мы никогда не складываем кухонные полотенца. – Почему? – спросила я. – Видишь ли, им нужен воздух. Иначе на них будут скапливаться микробы. Полотенце всегда висит на маленьком крючке, вот здесь. Я проследила за направлением его взгляда и повесила полотенце на крючок, на боковине небольшого шкафчика. – Так-то лучше, – заметил он. – У нас в доме никогда не складывали кухонные полотенца. Одно из правил моей матушки. – А у нее было много правил, мистер Бишоп? – Я уселась в кухонное кресло. Тилли устроилась рядом со мной и положила свитер на колени. Я видела, что каждые несколько секунд она поглядывает на заднюю дверь. – Да, – кивнул Уолтер. – Множество правил. Никогда не свистеть с наступлением темноты. Не ставить новые туфли на стол. Вставать в круг, чтобы отвадить дьявола. Он поставил на стол два стакана. Они были серыми от пыли. – Один для печали, для радости два. – Он улыбнулся. – Желаете лимонада? – Вообще-то нам уже пора. – Тилли, прикрывая колени свитером, съехала на самый краешек сиденья. – Скоро дома чай будут подавать. – О, нет, еще рано. Вы ведь только что пришли. – Уолтер налил в стаканы лимонад. – С тех пор как пропала Маргарет Кризи, гости у меня бывают крайне редко. Он развернулся к буфету, я посмотрела на Тилли и пожала плечами. – Ничего страшного. Еще несколько минут, и все, – прошептала я. И оглядела кухню. Она казалась темной и какой-то несчастливой, и даже в такую жару здесь было прохладно. Все шкафчики были выкрашены в зеленый цвет, по углам комнаты из-под рваного линолеума выглядывали половицы. – А вы до сих пор соблюдаете правила своей мамы? – спросила я. Уолтер сидел напротив. Сложил вместе ладони, точно собирался молиться. – Некоторые, – ответил он. – Но не все. – Даже несмотря на то, что их установила ваша мама? – спросила Тилли. Уолтер подался вперед и еще плотнее сложил ладони. – Даже несмотря на то, что это мамины правила, – подтвердил он. – Мудрый человек принимает решения самостоятельно. Запомните это. Это очень важно, особенно когда ищете Бога. – Это вы о чем? – не поняла я. – Обычно люди верят во что-то лишь потому, что в это верят другие. – Уолтер посмотрел на свои руки и принялся обкусывать кожу у ногтей. – Они не ищут доказательств, они ждут одобрения других. Я откинулась на спинку стула, это надо было обдумать. Иногда взрослые говорили нечто такое, в чем явно был смысл, пусть даже ты до конца и не понимала, в чем он, этот смысл. – И если вы решили искать Бога, – продолжил Уолтер Бишоп, – то первым делом должны точно знать, что именно ищете. Я не знала. Мне почему-то всегда казалось, что я сразу узнаю Бога, стоит только увидеть Его. Но теперь я была уверена только в одном: даже если все говорят, что Бог существует, это еще не означает, что Он находится где-то на нашей улице. – Люди верят в разные вещи, даже не зная, существуют они на самом деле или нет, – сказала я. – Потому что, если все верят в одно и то же, это дает им ощущение сопричастности, – кивнул Уолтер. – Ага, как отаре овец. – Тилли взяла стакан с лимонадом, но тут же поставила обратно на стол. – Возможно, именно это и нужно людям. Нечто такое, во что они все верят. Уолтер перестал обкусывать ногти и посмотрел на нас обеих. – Но этим «нечто» совсем не обязательно может оказаться Бог. Вот почему так важно быть мудрым. – И уметь принимать собственные решения, – сказала я. Уолтер Бишоп улыбнулся: – Именно. У меня была масса вопросов к Уолтеру Бишопу, и я уже собиралась задать первый, как вдруг мои размышления прервал звук шагов. Гравий похрустывал под чьими-то ногами, и все мы обернулись к окну – посмотреть, кто идет. Шейла Дейкин. Мелкие камушки так и разлетались в разные стороны от ее розовых шлепанцев. Через несколько секунд она уже стояла в дверях, запыхавшись, верхняя часть бикини тяжело вздымалась и опускалась. Мы точно статуи застыли у подоконника. – Какого черта вы тут делаете? – сердито спросила она, скрестив руки на груди и стараясь отдышаться. Уолтер Бишоп пытался выдавить какие-то слова, но они получались смазанные и перекрученные и выстраивались не в том порядке. На его загорелом лбу проступили капельки пота. Затем снова установилась тишина, но уже совсем другая. – Мы просто разговаривали, – сообщила я. – Ну уж это вряд ли. – Шейла Дейкин подошла, желая ухватить нас за шиворот, но поскольку воротничков у нас не было, она просто сгребла нас за плечи. Точно крыльями обхватила. – Мы ничего плохого не делали, – пробормотала я. – Вы-то уж точно нет, – ответила она и взглянула на Уолтера Бишопа. – Мы искали Бога, – сказала я. – Нашли где искать. Здесь его точно нет. Мне хотелось, чтобы Уолтер все ей объяснил. Объяснил, что Бог повсюду, что Он и в голубе, и в кедровом дереве, и в медном кресте, что стоял на каминной доске. Но Уолтер молчал, точно загипнотизированный взглядом Шейлы Дейкин. – Мы пошли. – И Шейла Дейкин, вытолкав нас из кухни, повела по гравиевой дорожке. Я обернулась и взглянула на Уолтера. Он стоял в дверях, провожая нас глазами, терракотовые от загара руки безвольно повисли вдоль тела. Но увидев, что я обернулась, крикнул: – Грейс! Вы забыли! В одной руке он держал свитер Тилли. Я вырвалась от Шейлы Дейкин и бросилась к нему. – Помни, – сказал он, отдавая мне свитер. – Постарайся всегда быть мудрым человеком. Я улыбнулась, кивнула, он тоже улыбнулся и кивнул мне в ответ. И в этот момент мне в голову пришла поразительная мысль – порой достаточно, чтоб в одно и то же твердо верили всего два человека, и тогда ты будешь ощущать свою сопричастность. Шейла Дейкин торжественно провела нас по улице, словно демонстрируя всем соседям, что мы теперь в полной безопасности, и это в полной мере извиняло ее появление в бикини и домашних шлепанцах. – Как вы узнали, что мы там? – спросила я. – Тощий Брайан видел, как вы ошивались у дома номер одиннадцать, и сказал мне. – Шейла говорила так, словно служила теперь в полиции. – Вообще-то проку от него немного, но хоть тут сгодился. Эрик Лэмб кивнул, когда мы проходили мимо. Он стоял в саду, в одной руке грабли, в другой тяпка, и напоминал гигантское огородное пугало. Дороти Форбс перестала подметать дорожку и приложила ладонь ко рту. А Тощий Брайан застыл в дверях своего гаража и что-то нашаривал в заднем кармашке джинсов. – Где твоя мама? – спросила Шейла Дейкин, когда мы дошли до конца дороги. Я взглянула на занавешенные окна спальни. – Думаю, прилегла вздремнуть. – Тогда, наверное, лучше пойдем ко мне. Тилли посмотрела на меня и вздохнула. Шейла Дейкин никогда не спрашивала о матери Тилли. Мы разместились на стульях рядом с Элвисом и гладильной доской, и мне показалось, что кухня миссис Дейкин похожа на зал судебных заседаний. Разве твоя мама никогда тебя не предупреждала? Что это вам в голову взбрело? Он говорил какие-то плохие вещи? – Так говорил или нет? – Мы говорили о Боге и голубях, – ответила я. – И о вере в разные вещи, – добавила Тилли. Миссис Дейкин смотрела на нас, ожидая продолжения. Мы смотрели на нее и молчали. – И ничего больше? – Ничего, – ответила я, хотя не понимала, что еще могло там быть, и ждала от Шейлы Дейкин хоть какой-то подсказки. Она выдохнула, опустила плечи дюйма на два. – Почему все его так ненавидят? – спросила я. – Что плохого он сделал? – Ничего, – ответила она. – Наверное. – Тогда почему нам нельзя с ним говорить? Она села. Я видела отчаяние и досаду в ее глазах. Шейла Дейкин, у которой обычно слова лились изо рта неукротимым потоком, вдруг растерялась, услышав вопрос вполне разумного ребенка. – Люди говорят, он совершил очень плохой поступок. – Она теребила пачку сигарет на столе. – Так он совершил? – спросила я. – Полиция считает, что нет, но дыма без огня не бывает. – Иногда бывает, – заметила Тилли. Я кивнула, и обе мы уставились на миссис Дейкин. – А меня однажды обвинили в том, что я списывала домашку, – поделилась я. – Но то было полное вранье, и мама заставила миссис Несбит передо мной извиниться. Я заметила, что Тилли косится на меня уголком глаза. – Не очень-то хороший пример, – тихо заметила она. – Зато полно других примеров, – продолжала я. – Вашу Лайзу все время обвиняют в разных вещах, но она вряд ли способна совершить хоть один такой поступок. Миссис Дейкин нахмурилась и закурила сигарету. – Что все-таки сделал Уолтер Бишоп? – спросила я. – Или чего не делал? – Неважно. Не имеет значения. На самом деле для меня то было самое важное, с чем довелось столкнуться за всю жизнь. – Важно здесь другое, – сказала миссис Дейкин. – Чтоб вы держались от него подальше. Он не такой, как все мы, что бы там ни натворил. Или не натворил. – Она глубоко втянула дым. – Он плохой человек. Я хотела было возразить, но передумала. Миссис Дейкин была не из тех, кого интересует чужое, пусть даже очень любопытное мнение. – Это как-то связано с его матерью? – спросила Тилли. Миссис Дейкин так и застыла. И стала похожа на фигурку на музыкальной шкатулке, только без музыки. Не моргала, не дышала, и единственным подвижным предметом была сигарета, которая дрожала и раскачивалась у нее во рту. – Ты о чем? – тихо спросила она, не вынимая сигареты. – Мистер Бишоп упоминал о своей матери, – пояснила я и увидела, что сигарета заходила просто ходуном. – Мы долго беседовали о ней. Сигарета так дернулась, что я испугалась – вот-вот вывалится изо рта. Но миссис Дейкин оказалась в этом плане настоящим профессионалом и умудрилась удержать ее. – Советую не обращать внимания на то, что наговорил вам этот Уолтер Бишоп, – заметила она. – Такой же псих, как и его мамаша. – У нее было много разных правил, – сообщила Тилли. – Это каких же? – Не ставить туфли на стол, никогда не складывать кухонные полотенца, – выпалила я. Миссис Дейкин вынула сигарету изо рта, столбик пепла упал на кухонный стол. – Кухонные полотенца? – Уолтер никогда не складывает кухонные полотенца. – Я наблюдала за тем, как пепел оседает на подставке для кружки. – В сложенных полотенцах живут целые полчища микробов. Миссис Дейкин смотрела куда-то вдаль и хмурилась. Потом перестала хмуриться, взглянула на нас и спросила: – Живут, говорите? Мы закивали. – Еще как живут, – сказала я. Шейла Дейкин раздавила окурок в пепельнице и тут же закурила новую сигарету. – А Уолтер Бишоп говорил что-нибудь о Маргарет Кризи? – Да нет, вроде бы ничего такого, – сказала Тилли. Я покосилась на нее. – Вообще-то он много чего наговорил. Миссис Дейкин посматривала то на меня, то на Тилли. – А он знает, где она? Знает, вернется ли и когда? – Он говорил, что если она вернется, то всем все расскажет. – Тилли попробовала поболтать под столом ногами, но они цеплялись за корзину для белья и множество разбросанных игрушек Кейти. – И еще говорил, что она много чего может рассказать. Просто ужас до чего много. Тут Шейла Дейкин широко раскрыла рот, и сигарета упала на пол. – Вы аккуратнее, миссис Дейкин. – Я подобрала сигарету и протянула ей. – Так и пожар может случиться. Хорошо, что к этому времени шторы в спальне мамы уже раздернулись, поскольку миссис Дейкин вдруг почувствовала себя плохо и сказала, что ей надобно побыть одной. Мы шли по дорожке к калитке, мимо разложенных шезлонгов и целой кучи оставленных Лайзой журналов. – А мне понравился мистер Бишоп, – сказала я. – Мне тоже, – кивнула Тилли. – Ну что, довели мою мамочку? – Кейти стоял у калитки и катал мыском ботинка футбольный мяч. – Нет, – ответили мы в один голос. – Вы же были в доме этого урода, да? – Никакой он не урод, – ответила я. – Просто не любит смешиваться с остальными. – Ну, вам виднее, – сказал Кейти. Мы смотрели, как он вышел на улицу и начал гонять мяч по тротуару – до тех пор, пока он не ударился о бордюрный камень и перескочил в сад миссис Форбс. – Так, что теперь? – спросила Тилли. – Вернуться в дом к Уолтеру Бишопу мы не можем, иначе обеих посадят под домашний арест до конца жизни. Я покосилась на дом номер одиннадцать. – Да, наверное, не надо. – Тогда как же понять, живет там Бог или нет? Мы прошли по дорожке вдоль моего дома, и я увидела, что мама коротает время у кухонной раковины. – Но мы можем сделать то, что говорил нам Уолтер Бишоп, – сказала я. – Поищем доказательства. Постараемся быть мудрыми. Перед тем как пройти в дом через заднюю дверь, Тилли сняла свитер и вытряхнула пыль из сандалий. – Будем такими же мудрыми, как те мужчины, которые навестили младенца Иисуса? – уточнила она. – Да, – кивнула я. – Такими же. Дом номер двенадцать, Авеню 15 июля 1976 года Из окна кухни Шейла Дейкин видела, как Грейс и Тилли вошли в дом номер четыре через заднюю дверь. Такая уж выработалась у нее привычка, наблюдать за детьми. Даже после пожара. Даже после того, как все вроде бы признали, что Уолтер Бишоп наказан достаточно и что следует оставить его в покое. Она все равно продолжала следить за детьми. Как только Грейс с Тилли скрылись из вида, Шейла направилась в кладовку. Лайзы и Кейти дома не было, но свет она там включать не стала. Она почему-то чувствовала себя лучше, если не видела, как дрожат ее руки, как ударяет о дно стакана холодная жидкость. Но так было не всегда. Она помнила, хоть и смутно, то время, когда у нее был выбор. Как-то сказала Маргарет Кризи, что не прочь вернуться в те дни. Не бросать – либо принимать все как есть, либо отказаться. Твердо сказать себе да или нет. Но, возможно, Маргарет Кризи была права, возможно, те дни, когда у нее был этот выбор, давным-давно миновали. Она до того дошла, что подходила к раковине с бутылкой, но духу вылить спиртное не хватало. Сколь ни покажется странным, но Шейла Дейкин не считала, что у нее так уж много достоинств, однако сила воли всегда присутствовала – в этом она никогда не сомневалась. Она отпила еще глоток. И ощутила, как приятное тепло разливается по телу. Входная дверь выглядела вполне обычно. Позже она говорила Маргарет: если не знать, что там внутри, то сроду ни о чем не догадаешься. Девушка с работы дала ей этот адрес. Не того рода девушка, от которой можно было бы этого ожидать. Бледная и худенькая, очень тихая, она вечно вытирала нос рукавом комбинезона. Написала адрес на салфетке в столовой и, не говоря ни слова, сунула записку в карман Шейлы. Прежде, да и потом она ни разу не заговаривала с этой девушкой. Она налила себе еще. Пол в кладовой был холодный и какой-то неровный. Но она скрестила ноги, привалилась спиной к полкам и через некоторое время почувствовала себя лучше. Тогда она запихнула салфетку в ящик комода, где лежали трусики, адрес пролежал там три недели. Не похоже, чтобы кто-то что-то замечал. Отец был целиком погружен в свой собственный мир, мамы уже давно не было на свете. Братья относились к ней как обычно, держали ее за еще одного мальчишку в семье, за тем исключением, что на ее долю выпадала вся готовка, и уборка, и стирка, и каждое утро она выкладывала перед каждым по чистой рубашке. Но ей было тревожно. Она боялась потерять работу. Ведь если заметила та бледная и тощая девчонка, то вскоре могут заметить и все остальные работники фабрики. Три часа Шейла набиралась мужества, чтобы постучать в эту обычную с виду дверь. Она бродила по улице, ждала, когда женщины закончат белить изгородь, когда детишки перестанут играть в классики. Сейчас, когда кончался ноябрь, дни стояли сырые и промозглые, по субботам устраивали футбольные матчи и походы по магазинам, от резкого холодного ветра краснели лица. У всех, только не у Шейлы. Она была бледна, растерянна, на грани слез. Она постучала в дверь и представила женщину, которая ей сейчас откроет. Хотелась, чтобы та оказалась полненькой, доброй и понимающей. Хотелось, чтоб волосы у нее были уложены волнами и подколоты шпильками, чтоб на ней был длинный цветастый фартук вроде того, что носила мама. Но женщина, открывшая дверь, оказалась высокой, худой и строгой. Взглянула на Шейлу сверху вниз и молча отошла в сторону, пропуская посетительницу. Женщина задала всего три вопроса: имя, адрес и возраст. Шейла солгала, все три раза. Шейла говорила с этой женщиной каким-то совершенно неузнаваемым голосом. – Двадцать один год, – сказала она, словно разница имела хоть какое-то значение. Постепенно глаза стали привыкать к темноте в кладовой. Теперь она различала края стакана в руке, горлышко бутылки, когда наклоняла ее. Можно выпить и еще стаканчик, пока она здесь. Ее уложили на койку, строгая худощавая женщина высилась над ней. Скупой дневной свет проникал в комнату через занавески, сквозь стекло с улицы доносились звуки: топот детских ног, бегущих по тротуару, обрывки разговоров прохожих. Тогда она еще не курила, вместо этого, чтоб успокоить нервы, пускалась в болтовню. Она могла говорить о чем угодно – о погоде, о Рождестве, о цвете обоев. Худая женщина не отвечала. Шейла даже не была уверена, слушает она ее или нет. – Знаете, я совсем не из таких девушек, – для начала заявила Шейла. Те же слова она говорила одному мужчине несколько недель назад. «Тогда перестань одеваться, как шлюха», – посоветовал он ей. Шейла взглянула на строгую женщину. – Иногда это проще и легче, не бороться, правильно? Иногда у людей просто нет выбора, верно? То был ее последний шанс на отпущение грехов. Последний шанс спасти свою душу. Тощая женщина пропустила это мимо ушей. Так ничего и не ответила. Шейле пришлось сказать отцу, что она потеряла конверт с получкой. Когда он закончил ворчать и ругаться, она прошла в гостиную и отхлебнула бренди, прямо из бутылки. Жидкость так и обожгла горло, и через несколько минут она бросилась в ванную, к раковине. Но затем вернулась и выпила еще. На этот раз бренди остался в желудке. Он заглушил горестные мысли, они перестали крутиться в голове, усыпил ощущение полного несчастья, пусть всего на несколько часов. Стратегия преодоления стресса, так называла это Маргарет Кризи. Проблема лишь в том, что вся жизнь человека сводится к преодолению, и в один прекрасный день ты вдруг оглядываешься назад и понимаешь, что стратегия твоя превратилась в образ жизни. – Мам! Лайза. Шейла слышала, как дочь расхаживает по кухне, потом заглядывает в гостиную и окликает ее. Шейла поднялась с пола в кладовой, но, очевидно, поспешила, потому что все так и поплыло перед глазами, и ей пришлось ухватиться за полку, чтоб не упасть. – Я здесь! – крикнула она. – Ищу что-нибудь к чаю. И она схватила первую попавшуюся на глаза жестянку, потом пробралась между полок к двери и ухватилась за ручку. В кухне было как-то неприятно светло после полумрака кладовой. – Персиковые дольки? – Лайза стояла прямо перед ней. Шейла взглянула на жестянку. – Ну, это на потом, – сказала она. Лайза ответила хмурым взглядом и отвернулась. До конца разговора Шейла видела лишь спину дочери да густые пряди волос, спадающие ей на лицо, когда она нагибалась и снимала туфли. – Я слышала о тех маленьких девчонках, – сказала Лайза, расстегивая пряжку. – Ты их спасла, мам. Ты настоящий герой. Все только об этом и говорят. – Тупые маленькие идиотки, чего их туда понесло, ума не приложу, – откликнулась Шейла. Она до сих пор ощущала вкус бренди во рту. В одном из кухонных ящиков лежала жвачка, но она никак не могла найти ее. Все было не на своих местах. – Давно пора разобраться с этим типом. Ребята из школы тоже так считают. Злобный ублюдок. – Лайза, не говори этого слова, «ублюдок». Ну, хотя бы не так часто. – А он и есть ублюдок, – повторила Лайза. – Извращенец, вот он кто. Чертов извращенец. Шейла развернулась, чтобы выйти в гостиную, но все еще держалась за раковину. Стены покачивались и плыли перед глазами, от яркого света стало ломить в висках. – Лично я не понимаю, – говорила Лайза, швыряя туфли в угол, – каким чудовищем надо быть, чтобы обидеть ребенка? – Не знаю, Лайза. Шейла смотрела на дочь. Как же она выросла, почти совсем взрослая. Уже не та маленькая девочка, которой запрещают ругаться. – Хотя иногда, – начала Шейла, – все кажется вовсе не таким, как есть, верно? И порой у людей просто нет выбора, я права? – Да ничего подобного. – Впервые за все время Лайза развернулась и посмотрела на мать. – У людей всегда есть этот чертов выбор, вот так! Шейла взглянула на свои руки. Бледные и дрожащие, почти сплошь в пигментных пятнах – признак неудавшейся жизни. Дом номер четыре, Авеню 18 июля 1976 года На улице стоял фургон для перевозки мебели. Мотор на дизельном топливе выкашливал черный дым из выхлопной трубы. Я слышала, что в кабине играет музыка, видела спирали сигаретного дыма, тянущиеся из открытого окна. Пока мы спали, душная июльская ночь плавно перешла в чудесное утро, ясное и безветренное. По краям неба танцевали маленькие облачка, а где-то высоко над нашими головами выводил трели черный дрозд – так сердечно и проникновенно, что я не понимала, почему весь мир не остановился послушать его песню. Мы с Тилли сидели на ограде возле моего дома, с шербетными леденцами и ощущением радостного предвкушения, ну, прямо как зрители в кинотеатре. Солнце грело наши босые ноги, и мы вытягивали их навстречу дню. – Нет. – Я отгрызла кусочек лакричного леденца, и шербет начал таять на языке. – Не думаю, что еще долго. Фургон стоял рядом с домом номер четырнадцать вот уже сорок пять минут, и все это время мама маячила в кухонном окне, делала вид, что протирает стекла. Я спросила, не хочет ли она посидеть рядом с нами, но она ответила: – Нет у меня времени на такие глупости, дел полно. – И продолжала притворяться. – Как думаешь, а дети там будут? – спросила Тилли. Я уже в четвертый раз ответила ей, что не знаю. И просто продолжала сосать леденец, постукивая пятками о камни. Миссис Дейкин загорала у себя в саду с открытыми глазами, миссис Форбс в шестой раз за последние полчаса выходила во двор к мусорному баку. Вся наша улица застыла в напряженном ожидании. Машина прибыла то ли в 11.08, то ли в 11.09 (на моих часах отсутствует одно деление, так что точнее сказать не могу). Длинный, похожий на металлическую сигару и такой большой автомобиль, что припарковаться у дома номер четыре он смог только со второго захода. Распахнулась дверца со стороны пассажира, затем – водительская дверца, ну, а уж затем открылась дверь в задней части салона. Я так засмотрелась, что забыла вынуть леденец изо рта. Поначалу мне показалось, что из машины вылезает нечто золотое, зеленое и сапфирово-синее. Затем я поняла, что это ткань, и не просто ткань – чьи-то одежды. И что эти многочисленные складки и драпировки обернуты вокруг самой красивой женщины, которую мне только доводилось видеть. Она улыбнулась нам и махнула рукой, и мужчина, который встал с водительского сиденья (он был одет в белую рубашку и самые обычные брюки), тоже улыбнулся и махнул нам. А потом из задней дверцы пулей вылетел маленький мальчик и принялся бегать по лужайке. – О боже ты мой! – воскликнула Тилли. – Индийцы! Я вынула леденец изо рта. – Ну, скажи, разве не здорово? Через изгородь было видно, как мусорный бак миссис Форбс опрокинулся на дорожку, а откуда-то издалека донесся звон битой посуды. – Дело совсем не в том, – ответила мама (я бы сказала вам, сколько раз она говорила это, но сбилась со счета). – Тогда в чем же? – спросила я. – Им могут не понравиться непрошеные гости. У них наверняка свои обычаи. – Потому что они индийцы? – Дело не в том. – Но ведь ты испекла торт, – сказала я. – А, это. Но торт, он для кого угодно. – А еще там наверху сахарной глазурью выведено: «Добро пожаловать». Тут мама неожиданно заинтересовалась «ТВ таймс». – Ладно, тогда схожу сама. – Даже не думай! – Мама отложила газету на подлокотник кресла. – Ну хоть ты скажи ей, Дерек. До сих пор отец не принимал в разговоре никакого участия. Сидел, забившись в угол дивана, читал книжку, и никто не обращал на него внимания. Он сказал: «ну», «возможно» и «если» и снова погрузился в молчание. Мама смотрела на него многозначительно и с укоризной. Глаза ее просто кричали. К счастью, этот безмолвный крик прервал звонок в парадную дверь. Мы никогда не пользовались этой дверью, она служила скорее для украшения. Мы даже не знали, можно ли ее вообще открыть и закрыть, и секунду-другую просто сидели и переглядывались. Потом отец вскочил и все мы тоже. Он воевал с входной дверью какое-то время, потом велел нам отойти, поднажал плечом – и дверь распахнулась. На пороге стояли красивая леди, ее муж в простой одежде и мальчик, который носился как пуля. – Привет, – сказала я. Мама пригладила волосы и поддернула брюки. Отец просто улыбнулся. – Привет и вам, – сказала красивая леди. – Я так рада, что вы индийцы, – ляпнула я (вообще-то я собиралась сказать «входите, пожалуйста», но выдала фразы не в том порядке). Красивая леди и ее муж засмеялись, и через пять минут все сидели рядком на диване в гостиной. Красивую леди звали Аниша Капур, ее мужа – Амит Капур, а маленького мальчика – Сахид. Их имена показались мне экзотичными и прекрасными, как драгоценные камни, и я без конца мысленно повторяла их. – Очень мило с вашей стороны, – сказала мама. Ей только что вручили коробку конфет. Аниша Капур называла это конфетами, но на самом деле угощение больше походило на печенье, какое-то совершенно необыкновенное. – А я испекла вам торт, – сказала мама. – Но вообще он для всех сгодится, – вставила я. Мама выразительно покосилась на меня. – Как это мило, что вы зашли, мы как раз собирались навестить вас и поприветствовать. Теперь уже я покосилась на нее. – Мы хотели бы познакомиться со всеми соседями, – сказал Амит. – Ведь это очень важно – поддерживать дружеские отношения со всеми соседями, чувство общности, не так ли? – О, да, да, – в один голос ответили мои родители. – И чувствовать себя частью общины? – добавил Амит. – О, это определенно, определенно, – сказали мои родители. Я задумалась: что же это такое – чувство общности? Может, оно сводилось к долгому пребыванию Шейлы Дейкин в кладовой или таилось в одиночестве Эрика Лэбма в сарае? Может, оно сидело рядом с Мэй Рупер на ее заваленном вязаньем диване или внедрилось в облупленную краску оконных рам в доме Уолтера Бишопа? Может, оно присутствовало везде и повсюду, но мне пока что не удалось его обнаружить. – Я очень рада, что вы стали нашими соседями, – сказала мама. – Это привнесет новые цветовые оттенки… Отец поперхнулся печеньем. – Я совсем не это имела в виду, – поспешила добавить мама. – Просто хотела сказать, это как-то разнообразит наш мир, сделает его более ярким. Я имела в виду… Аниша рассмеялась. – Я поняла, что вы имели в виду. Я слышала, как папа пытается откашляться на кухне, куда пошел поставить чайник. Вошел он с гостиную с подносом. Молоко было в молочнике. Я даже не знала, что у нас в доме имеется молочник. Присутствующие задвигали чашками, блюдцами и локтями, мама взяла нож, и его лезвие врезалось в букву «Д» на торте. Первую букву из надписи «Добро пожаловать». – Откуда вы прибыли? – спросила мама. Амит приютился на самом краешке дивана, руки прижаты к бокам, как у солдата. – Из Бирмингема, – ответил он. И подцепил вилкой кусочек торта. Мама с заговорщицким видом подалась вперед. – Да, но изначально откуда вы родом? – спросила она. Амит тоже подался вперед. – Эджбастон[42], – сообщил он, и все покатились со смеху. Мама засмеялась на секунду позже остальных. – Почему бы вам не попробовать вот это? – спросила Аниша. И передала свои «конфеты». – Называются митхай. – Простите? – сказала мама. – Они называются митхаями, Сильвия, – сказал отец. Подтолкнул локтем в бок Амита и подмигнул. – Когда-нибудь слышала о таких сладостях? Мама, хмурясь, смотрела в коробку. – Нет, – ответила она. – Вроде бы не доводилось. – А я один раз чуть в Индию не поехал, – сказал отец. Все мы уставились на него. Особенно внимательно мама. Отец за все то время, что мы жили здесь, даже ни разу не сел на автобус 107 до Ноттингема. Говорил, его всегда укачивает в автобусе. – Вот как? – сказал Амит. – Да, – ответил отец. – Но в конце концов отказался от этой идеи. Отпугивала тамошняя неналаженная система канализации. – Он похлопал себя по бедрам. – Ну, и жуткая нищета, разумеется. – О, да, – кивнул Амит. – Люди там живут бедно. – Но мы очень любим хороший острый карри и всегда слушаем вашу музыку. – Отец откупорил еще одну бутылку со светлым элем. – Нам же с тобой нравится Демис Руссос, верно, Сильвия? Мы в недоуменнии уставились на него. – Я думала, он грек, Дерек, – пролепетала мама. – Грек, индиец, какая разница? Наш мир велик, он нынче без границ. Аниша Капур взглянула на меня и улыбнулась. А потом подмигнула – еле заметно, только мне. Наверное, понимала, что в этот момент мне больше всего хотелось сквозь землю провалиться. Отец потянулся за еще одним печеньем. – Угощайтесь, пейте пиво, Амит, – предложил он. – Не стесняйтесь, у нас его еще полно. После ухода гостей я сидела на кухне и наблюдала за тем, как вяло переругиваются мои родители за мытьем посуды. – Что ж, все прошло просто отлично, – сказал отец. – Неужели? – Мама смотрела на печенье. – А вот я не уверена, что они впишутся в наше общество. – Тебе пора научиться идти в ногу со временем, – нравоучительно заметил отец. – Еще одна индийская семья переехала в Пайн-Кресчент. Думаю, это тебе стоит задаться вопросом, вписываешься ли ты в это общество. Мама хотела было взять индийское печенье, потом передумала и отставила коробку в сторону. Отец вышел в прихожую и поднял с пола свежую газету. До кухни донесся его голос: – Как сказал однажды сам Элвис Пресли, Сильвия, весь мир театр, и каждый должен сыграть в нем свою роль. И он затворил за собой дверь в гостиную и включил вечерние новости. – А я, кажется, забыла, какая роль предназначена в этом спектакле мне, – сказала мама. И убрала заморские сладости в большую жестянку, под пакет с инжирными роллами и половинкой ямайского имбирного печенья. Дом номер шесть, Авеню 18 июля 1976 года – Ну, и чем они там занимаются? – спросил Гарольд, сидевший на диване. – Если еще чуточку отодвинуть штору, будет лучше видно. – Только что прошли в соседний дом с какой-то коробкой. Грейс их впустила. Нет, сколько ни отодвигай эту штору, Гарольд, все равно ничего не видно. Потому как они в доме. – Нет, это просто уму непостижимо, – сказал он. – Думаю, они хоть как-то должны были предупредить нас заранее. – Кто? – Дороти опустила край шторы. – Да городской совет. Дать нам знать, готовы эти люди или нет. – А как они должны были подготовиться? – Ну, привыкнуть к нашим обычаям. – Гарольд потянул за шнурок ботинка. – Хотя бы немного знать язык. – Уверена, они говорят по-английски, Гарольд. – Ну, если и говорят, то только благодаря какому-нибудь радже. Так не бывает, чтобы люди вдруг заявились в чью-то чужую страну и понимали, что надо следовать всем местным правилам и традициям. – В Индии? – Нет, в Британии. – Гарольд неодобрительно покачал головой и принялся зашнуровывать другой ботинок. – Это тебе не крикет. Гарольд выпрямился. У Дороти не было тому никаких доказательств, но она готова была поклясться – муж как-то съежился, стал меньше ростом. – Ладно, на обратном пути посмотрю, что там у них творится. Сперва надо заглянуть в «Легион». – Опять? – удивилась Дороти. – Ведь ты только вчера там был. – Обещал Клайву, что загляну. Посмотрю, может, ему помощь нужна. Она так и сверлила его взглядом, и он снова занялся шнурками, хотя ботинки были зашнурованы. Дороти наблюдала из окна гостиной. Гарольд, щурясь, взглянул на дом номер четыре, потом покосился на одиннадцатый дом, а затем, засунув руки в карманы шортов, свернул за угол и скрылся из вида. В доме после ухода хозяина сразу стало легче дышать. Казалось, стены с облегчением выдохнули, полы и потолки сладко потянулись и зевнули, и все почувствовали себя гораздо спокойнее и уютнее. В такие моменты она больше всего тосковала о Виски – о тех временах, когда они сидели рядышком и купались в тишине. Она уселась в кресло Гарольда. Список дневных дел был выполнен, бумажка с их перечислением лежала в кармане фартука, все строчки зачеркнуты, все требования удовлетворены. Если бы Гарольд знал, непременно бы что-нибудь добавил. Женщине домашних дел никогда не переделать, так бы он сказал. Особенно женщине, которая еле ворочается и спит на ходу. Которая все путает и забывает. Но сегодня весь остаток дня она свободна. Ей нужно подумать. Коробка лежала там же, где и обычно, в дальнем углу ящика комода, за папками с газетными вырезками, банковскими выписками и прочими важными документами. Все эти бумаги находились в ведении Гарольда. Допустить к ним такого безответственного человека, как Дороти, он просто не мог. Она обнаружила ее совершенно случайно. Произошло это после пожара. Дороти забеспокоилась о страховке, о том, что произойдет, если их дом номер шесть тоже вдруг сгорит дотла. Она даже по ночам спать перестала. Она не могла поговорить с Гарольдом, ведь это только взбесило бы его. В таком состоянии белки глаз мужа выкатывались и становились еще белее, он начинал орать, и поэтому она решила проверить страховой полис сама. Проявить инициативу, которая, как считал Гарольд, у нее отсутствовала вовсе. Вот так она ее и обнаружила. На протяжении многих лет она дожидалась, когда Гарольд уйдет из дома – а случалось это довольно часто, – и сразу доставала эту небольшую коробочку, вынимала из нее все, сидела тихо и продолжала волноваться. Сегодня прямо с утра она тоже начала волноваться. Она проклинала Маргарет Кризи и нескончаемую жару. Вчера она наблюдала за тем, как вышагивает по улице Шейла Дейкин и тащит за собой двух маленьких девочек. Она вышла на кухню и вывалила содержимое коробочки на стол. Все окна и двери были раскрыты настежь, но ни малейшего дуновения ветерка не наблюдалось. Казалось, будто все кругом застыло, даже погода, и весь мир пребывал в тревожном ожидании. Дороти провела пальцами по картону, выискивая отметины от огня, следы гари, ответ на вопрос, не дававший ей покоя на протяжении последних нескольких лет. Она так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала звука шагов, не заметила тени, мелькнувшей в дверях. Она вообще ничего не замечала, пока не услышала его голос. – Ради бога, Дороти, что это ты делаешь? Эрик Лэмб. Он подошел к столу, уставился на него. – Что, черт возьми, ты делаешь с камерой Уолтера Бишопа? Дороти наполнила чайник водой и зажгла газ. – Должно быть, Гарольд забрал ее сразу после пожара, – сказала она. – Когда вы решили посмотреть, что творится в доме номер одиннадцать. Эрик запустил пальцы в волосы. В них потрескивало статическое электричество. – Но мы ничего оттуда не брали, – возразил он. – Тогда, наверное, он взял, когда вы не видели. Когда отвернулись. Эрик поднял глаза на Дороти. – Мы ничего не брали, – повторил он. – Может, просто вылетело из головы? Люди часто все путают, верно? Гарольд говорит, что я вечно все путаю. – Да все я прекрасно помню. – Эрик уселся, сложил руки на коленях, глубоко вздохнул. – Запах дыма, почерневшие стены. То, что кухня осталась нетронутой, даже ходики тикали, и полотенце было сложено и лежало на сушильной доске. Я ничего не забыл. Он взял камеру, стал вертеть ее в пальцах. – Но зачем Гарольду понадобилось забирать это? – Может, для сохранности? – предположила Дороти. – Чтоб жулики не утащили? – Тогда почему он ее не вернул? Они умолкли. Единственные звуки издавал чайник – булькал и плевался паром. – Закипел, – сказал Эрик и кивком указал на плиту. Дороти поднесла руку к горлу. – Это ты его поставил? – спросила она. – Нет, Дот, ты. Эрик протянул руку, выключил газ. Потом взял один из конвертов. – Там ничего интересного, – сказала Дороти. – Я уже все просмотрела. Голуби, облака. Черный дрозд сидит на бутылке с молоком. – А он, смотрю, много снимал. – Эрик взял еще один конверт. – А в этом что? Дороти посмотрела. – Не помню. Может, снимок Брайана, когда тот высыпает окурки из пепельницы в мусорное ведро. Или Беатрис Мортон завязывает шнурки на ботинках. Ничего интересного. – Видел его как-то раз, когда возвращался из «Легиона», – сказал Эрик. – Он бродил в темноте со своей камерой. Дороти сидела совершенно неподвижно. – Я знаю, – сказала она. Эрик перебирал фотографии. – Один Бог знает, что он там видел. – Я знаю, – повторила Дороти. Он замер и поднял на нее глаза. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. – Положи обратно, туда, где нашла, Дот. – Мне просто нужны ответы. – Дороти достала из рукава кардигана бумажный платок. – Я должна знать, как все это здесь оказалось. Я не понимаю. – Иногда при получении ответов возникает еще больше вопросов. Все это было давным-давно. Лучше не трогай эту тему. Оставь. – Но Маргарет Кризи докопалась и заставила все вернуться, разве нет? Я клянусь, она что-то узнала, Эрик. Клянусь, она вызнала все наши секреты. Дороти начала складывать салфетку в квадратик. Еще раз и еще раз, пока не получился такой маленький квадратик, что складывать его дальше не получалось. Эрик Лэмб взял ее за руку. – Прекрати, Дороти. Перестань мучиться и думать о том, чего уже никак не изменишь. Положи это все туда, где нашла. Убери с глаз долой. – Я должна это сделать, да? – Она принялась разглаживать снимки и убирать их в конверты. – Просто очень хотелось бы знать, зачем Гарольд их украл. – Да какая теперь разница, Дот? Разве это имеет значение? – Очень даже имеет, – ответила она. Эрик поднялся, задвинул стул под стол. – Мой тебе совет, – сказал он, – забудь, что вообще их видела. – Но я не могу. – Она подняла коробку, та показалась ей какой-то странно тяжелой и неудобной. – Разве человек может забыть то, что когда-то видел? Для этого даже фотографии не нужны. Можно просто вспомнить, когда придет нужный момент. Дом номер десять, Авеню 18 июля 1976 года Эрик Лэмб шел по безлюдной, как ему казалось, улице и был так погружен в свои мысли, что, пожалуй, просто не заметил бы человека, вставшего у него прямо на пути. Он знал, что сказал о доме одиннадцать всю правду. Они бродили вокруг дома, оценивали причиненный ущерб. Он не хотел туда идти, но тут Гарольд заметил его и окликнул. – Проверь, безопасно ли там, – сказал он. – А то еще обрушится что-нибудь нам на головы, а это совсем ни к чему. Дюжина пожарных и половина местных полицейских уже сделали это, но спорить с Гарольдом было бесполезно. Куда как проще сразу согласиться, чем провести несколько следующих дней, отбиваясь от его насмешек и упреков. Они обошли дом номер одиннадцать, засунув руки в карманы. Осматривали стены и потолки, в один голос твердили, как все это ужасно. Они ничего там не брали. Даже ни к чему не прикоснулись. А потом ушли, оставив все как есть, и поведали всей улице о том, что видели. Но в одном Дот была права. Конечно, она все путает, иррациональна, и нервы у нее не в порядке, и иногда ее болтовня доводит до того, что хочется сорвать с черепа скальп. Но в этом случае она попала в точку. Человек всегда может вытащить из памяти событие, когда придет нужный момент. Единственная проблема в том, что события эти порой вспоминаются внезапно. Особенно то, что хотелось бы забыть; то, что изменило твой взгляд, само заползло в голову, как бы ты ни старался это оттолкнуть. 23 ноября 1967 года Элси наверху, в постели. Последнее время она все больше спит, но Эрик старается не думать об этом. Потому что стоит только задуматься, сразу же найдется причина такой ее усталости. Можно, конечно, объяснить и другими причинами, уговорить себя, что здоровье тут ни при чем. На улице похолодало. А от холода люди быстрее утомляются, разве не так? Или, возможно, это оттого, что дни стали короче, или оттого, что они последнее время только и знают, что мотаться в больницу и обратно. Он проводит целые дни, подыскивая наиболее приемлемое объяснение, стараясь доказать себе, что ничего страшного не происходит. Ищет соломинку, за которую можно было бы ухватиться. Пока Элси спит, он тихо готовит ленч, потом тихо садится за стол в очень тихой гостиной. Смотрит из окна на улицу и пытается хоть как-то отвлечься. Все соседи договорились наблюдать за Уолтером Бишопом по очереди. С тех пор как пропал ребенок, на улице воцарилась паника. Эрик видел ее в глазах людей. В том, как они спешили поскорее скрыться в своих домах. Никто больше не проводил много времени на улице, даже днем. Никто не стоял на углу или прислонившись к садовой изгороди. Если и встретишь человека, он непременно очень куда-то торопится. И хотя все они наблюдают за Уолтером Бишопом, ощущение такое, словно это не он, а все остальные превратились в пленников. Вот маленькая дочурка Шейлы Дейкин стоит посреди улицы и расшнуровывает ботинки роликов. Он уверен, что Шейла наблюдает за ребенком из окна. Должно быть, девочка каталась по тротуарам, цепляясь для равновесия за изгороди и стенки, затем, постепенно обретая уверенность, сбросила пальтишко и описывала вокруг него круги на заасфальтированной площадке. Он слышал эту уверенность в звуках ее роликов. И вот теперь она сидит на бордюре, освобождает ноги от роликов – колесики все еще вращаются, – затем подбирает свое пальтишко и пытается накинуть на плечи. Наверху слышен какой-то шум. Может, это Элси пробует встать, и ему хочется взбежать по лестнице и помочь ей. Помочь подняться с постели, найти шлепанцы, застегнуть кофточку на пуговицы. Но в глубине души он понимает – впереди еще много дней, когда ему придется этим заниматься. И тогда уже не будет ни желания, ни удивления, останется одна лишь неизбежность, так что если он займется этим сейчас, то как бы признается себе в том, что последний лучик надежды растаял. Тут-то Эрик и видит его – стоит всего на миг обернуться к окну. А ведь прошло не больше минуты. Уолтер Бишоп. Он держит ребенка за руку. То ли пытается помочь девочке, то ли… Лайза кричит и плачет. Пытается вырваться. Эрик распахивает дверь на улицу и слышит, как в гостиной падает и разбивается чашка. – Ты что это тут удумал, а, черт бы тебя побрал? – Гарольд опередил его на несколько секунд. Он оттаскивает девчонку, отрывает ее от Уолтера Бишопа. Малышка визжит уже во весь голос: – Ты плохой человек! Плохой, плохой! Мама говорит, ты крадешь детей! Уолтер отступает. Теряет равновесие, спотыкается о бордюрный камень. Эрик останавливается, спешить на помощь поздно. – Это просто недоразумение. Вот и все, ничего больше. – Голос Уолтера еле слышен, так громко кричит девочка. – Я просто хотел помочь. – Помочь? – Эрик слышит свой собственный крик. – Интересно, как это ты собирался помочь?! – Ее пальто, – говорит Уолтер. – Она никак не могла надеть его. Наверное, стало маловато. Вот я и подошел, хотел помочь. Он указывает на розовое шерстяное пальто с капюшоном, оно валяется у обочины. Гарольд хватает его с таким видом, точно хочет защитить от Уолтера и это пальто. В этот момент дверь дома номер двенадцать распахивается, и на улицу выскакивает Шейла Дейкин, мчится к месту происшествия, размахивая руками, точно это помогает быстрее преодолеть расстояние. Шейла подбегает, Лайза так и прилипает к матери, прячет заплаканное лицо в складках ее свитера. – Да как ты только посмел, – шипит Шейла, – как посмел, гад! Сейчас девочка служит щитом, думает Эрик, – если б не она, Шейла бы набросилась на Уолтера Бишопа с кулаками. – Просто пытался помочь ей, вот и все. Никогда не обижу ребенка. Я люблю детей. – Уезжай. Убирайся отсюда. – Гарольд выплевывает слова изо рта. – Оставь всех нас в покое. Уолтер Бишоп подбирает валяющуюся на тротуаре сумку и поспешно уходит. Голова опущена, пряди волос свисают над воротником куртки. Даже когда спешит, он шаркает подошвами. Сутулится, втягивает руки в рукава, словно старается занимать в этом мире как можно меньше места. Эрик оборачивается к Шейле. Спрашивает, в порядке ли она, но, когда та отвечает, слова пробиваются с трудом. – Я нормально. Просто не очень хорошо себя чувствую. Плохой выдался день. – Тут она шатается и хватается за Лайзу. – Плохой день? – говорит он. – Ну, вроде как годовщина, юбилей, можно сказать. Он прямо чувствует запах бренди, который обволакивает каждое ее слово. – Ступай-ка лучше домой, – советует Гарольд. – Приляг, отдохни. – Да как же я могу отдыхать? – Шейла еще крепче вцепляется в Лайзу. – Как я могу отдыхать, когда этот монстр живет в нескольких шагах от моего ребенка? Все смотрят на дом одиннадцать. Уолтер исчез, скрылся за стенами своего дома. – Мы должны от него избавиться, Гарольд, – говорит Шейла. – Так дальше жить нельзя. Разрази меня гром, рано или поздно этот ублюдок выживет меня из моего дома! Она разворачивается и уходит. Эрик наблюдает за тем, как мать и дочь идут к дому номер двенадцать. Цепляются друг за друга, ищут поддержки. Вот только неизвестно, кому она больше нужна, эта поддержка, думает он. После этой истории Уолтера не оставляют в покое ни на минуту. По всей округе быстро распространяется новость о том, что он собирался похитить еще одного ребенка. Ярость и ненависть нарастают, словно заразная болезнь, передающаяся от одного человека к другому. Эрик наблюдает за всем этим, но молчит. Люди расспрашивают его о том, что случилось. Пытаются узнать его мнение, вовлекают в разговоры, но он не хочет поддаваться. Если они хотят казнить Уолтера Бишопа, так тому и быть, но он не собирается быть поставщиком орудий казни. Гарольд Форбс с особым смаком прикидывает, сколько пуль им может понадобиться. «Средь бела дня, – говорит он, и Эрик это слышит. – О, да, остановил ее на дороге и потащил прямо к себе в дом. Все наши дети в опасности, пока этот тип живет рядом». Пули выстреливают. И Эрик видит тому доказательства. Каждое утро кто-то разбрасывает содержимое мусорного бака Уолтера Бишопа по всему его саду. Выстиранную одежду срывают с веревки и вываливают в грязи. Все наблюдают, ходят за ним по пятам, ждут малейшего промаха. Через несколько дней после истории с Лайзой Эрик заходит в магазин на углу. Пытается купить нечто такое, что может пробудить аппетит у Элси, ну, может, булочки с заварным кремом или какие-нибудь консервированные фрукты. Похоже, она напрочь утратила всякий интерес к еде, что, впрочем, вполне объяснимо. Погода поменялась, ночи стали длиннее и мрачнее. Такая погода вовсе не способствует появлению аппетита. Все так говорят. Он оглядывает полки. Набор продуктов у Сирила невелик, но в его лавке всегда можно отыскать среди банок с сухой горчицей и коробками корнфлекса что-нибудь любопытное. Стоя за пирамидой из банок с консервированными супами, Эрик слышит разговор у прилавка. Слышит голоса Шейлы Дейкин и Гарольда Форбса, и чьи-то еще, незнакомые. Обсуждают Уолтера Бишопа. Интересно, думает Эрик, какие темы для бесед находились у этих людей до появления Бишопа. – Что до меня, то ясно одно: он должен был исчезнуть в ту же минуту, как только все это началось. Чтоб у подонка не было шанса сделать еще какую-нибудь гадость. Это был голос Гарольда, он стоял рядом с коробками с байховым чаем. – А полиции все по барабану. Если он еще раз тронет мою Лайзу, то они арестуют меня. Шейла Дейкин. Эрик двинулся к прилавку. Там были и еще двое, парни, которых он видел в «Британском легионе», тут же и Лайза, втиснутая в свое пальтецо. Похоже, они призывали к порядку Уолтера Бишопа уже давно, потому как ребенок сполз на пол, чтобы было спокойнее грызть ногти. – А мы тут как раз Бишопа обсуждаем, – говорит Гарольд. – Да, слышал. – Эрик ставит коробку с печеньем на прилавок и кивает Сирилу. – Ужас что творится, верно? – спрашивает Шейла. Эрик понимает – это приглашение к танцу. – Так и есть, – соглашается он. – Мы говорили о том, чтобы написать петицию и передать в муниципалитет, – говорит Гарольд. Но звучит это скорее как вопрос, а не утверждение. Эрик отсчитывает монеты. – Не думаю, что какая-то петиция заставит этого типа уехать, – продолжает Шейла. – Его можно изгнать отсюда только грубой силой. Девочка смотрит на Эрика понимающими глазами, он улыбается ей. Шейла говорит о применении грубой силы и преимуществах такого подхода, но тут ее перебивает звон маленького колокольчика над дверью. Все дружно оборачиваются – с таким видом, точно ожидали увидеть человека, придерживающегося того же мнения, нового союзника, сторонника грубой силы и петиций с подписями соседей, – но в дверях углового магазинчика стоит сам Уолтер Бишоп в пальто, промокшем от дождя, и в запотевших очках. Все разговоры мгновенно стихают. Шейла поднимает Лайзу с пола и крепко, что есть сил, прижимает к груди. Уолтер проходит через весь магазин. Ботинки поскрипывают по линолеуму, сумка задевает банки на нижних полках. Вот он приближается к прилавку, снимает очки и протирает серым от грязи носовым платком. Эрик видит, как дрожат у него руки, видит капельки пота на лбу. – Мне бы… – говорит Уолтер Бишоп. – Не будете так любезны продать мне пинту молока? Все молчат. Стоящий за прилавком Сирил складывает руки на груди и воинственно выдвигает вперед челюсть. Уолтер Бишоп ждет. Он улыбается. Но улыбка какая-то вымученная. Продиктованная, скорее, оптимизмом, а не надеждой на успех, но все же улыбка. И Эрик никак не может понять: то ли Уолтер Бишоп просто глуповат, то ли полный болван. – У нас нет молока, – отвечает Сирил. Все молча переглядываются, в глазах нескрываемое любопытство. – Всего одну пинту. – Уолтер указывает на ряды молочных бутылок, выставленные в холодильнике за прилавком. – Нет у нас никакого молока, – говорит Сирил. – Не уверен, что сейчас в магазине есть что-нибудь на продажу. Уолтер выдерживает взгляд хозяина лавки. Улыбка по-прежнему на губах, но постепенно вянет. По лицу видно – он ищет какой-то выход из ситуации. Уолтер топчется у прилавка. Эрик слышит, как Гарольд с хрустом разминает руки, как Шейла барабанит пальцами по прилавку. – У вас все? – спрашивает Сирил. Уолтер разворачивается к выходу. Бормочет слова извинения, сожаления и благодарности – так тихо, что Эрик даже не понимает, шепчет ли он эти слова в реальности или же звуки сопутствуют признанию поражения. После того, как за ним затворяется дверь и затихает маленький колокольчик, все продолжают стоять в полном молчании. Шейла грохает кулаком по прилавку. – Вот что нам надо, – говорит она. – Показать этому Уолтеру Бишопу, что это, черт возьми, значит – быть цивилизованным человеком. Они выходят на улицу. Говорит в основном Гарольд, а Шейла так и впитывает его слова, вместе с выхлопными газами парковки. Эрик старается их не слушать. Они вынашивают планы и петиции, договариваются о встречах в «Легионе», о телефонных звонках в муниципалитет. У Эрика есть более серьезные проблемы, о которых стоит подумать. Он видит впереди Лайзу. Девочка карабкается на каменную изгородь, что огибает тротуар. Тянет руку, пытаясь потрогать нижние ветки деревьев, прикоснуться к самым их кончикам. У нее никак не получается, постоянно не хватает всего одного-двух дюймов. Он не сводит с нее глаз. Странно все же. Такая высокая девочка, а ничего не получается. А потом он вдруг понимает, почему не получается. Розовая ткань так туго натянута на плечах, что не дает рукам дотянуться до веточек. По этой причине она и лезет из кожи вон. Во всем виновата куртка с капюшоном. Она ей маловата. Дом номер четырнадцать, Авеню 20 июля 1976 года – Ну, это-то вас, наверное, не слишком беспокоит? – спросил мистер Форбс. Все мы наблюдали за тем, как мистер Капур приводит в порядок свою длиннющую машину. Я сидела на траве у ног мистера Форбса. Мистер Капур высунулся из-за капота. – Что именно беспокоит? – спросил он. – Жара. – Мистер Форбс указывает на небо, я вижу, как он в своих сандалиях приподнимается на цыпочки. – Жара, она ведь не валит вас с ног? Как всех тут остальных? Мистер Капур нахмурился, отряхнул одежду. Он мыл свою машину специальным шампунем. Без всякой воды, иначе миссис Мортон задала бы ему жару. Оттирал с нее птичий помет. – Просто Гарольд хотел сказать, что там, в ваших родных краях, должно быть, дикая жарища всю дорогу. – Мэй Рупер стояла позади меня, навалившись грудью на изгородь. Я слышала, как жалобно постанывали деревянные плашки под ее весом, особенно когда она начинала говорить. – В Бирмингеме? – спросил мистер Капур. – А разве в Пакистане тоже есть город Бирмингем? – удивилась миссис Форбс. Мистер Форбс многозначительно покосился на жену и нахмурился, потом снова обернулся к Капуру. – Это ведь у вас в генах, правильно? Индийцы, они прекрасно переносят жару. Очень закаленная раса. Там людям со многим приходится мириться. – Будем считать, что так, – кивнул мистер Капур. Он все еще яростно оттирал птичье пятнышко, хотя, на мой взгляд, оттирать там было уже нечего. – Нет, я никакой не расист, боже упаси, – заявил мистер Форбс, переступая с пятки на пятку в своих сандалиях. – Совсем даже не расист. – Ничего подобного, – подтвердила миссис Форбс. – Ни капельки, – сказала Мэй Рупер. – Я просто патриот. – Он произнес это слово нарочито медленно. – Хочу одного: чтобы Британия всегда оставалась великой. Это как закрытый эксклюзивный клуб, верно? Куда не вхожи всякие там простые старина Том, Дик или Гарри. – Правильно, Гарольд, – закивала миссис Форбс. Мистер Капур нагнулся и принялся надраивать номерной знак. Жара способствовала распространению пыли. Пыль была повсюду. Она оседала на автомобилях, тротуарах и домах. Она даже пробиралась под кожу и в волосы. От нее невозможно было избавиться, сколько бы ты ни мылся, ни чистился, ни пытался ее вытереть. От этой пыли все вокруг казалось неопрятным и безобразным. – Вообще-то я человек мультикультуры, – заявил мистер Форбс. Мистер Капур оторвал взгляд от номерного знака. – Мультикультуры? – Ну да. – Мистер Форбс еще немного покачался с пятки на носок. – Определенно, мультикультуры. К примеру, я большой поклонник Сидни Пуатье[43]. – Так и есть, – подтвердила миссис Форбс. – И Луи Армстронга. У цветных такое великолепное чувство ритма. Вы согласны? Я слышала, как мистер Капур что-то пробормотал, но слов не разобрала. – Если вы патриоты, это вовсе не означает, что вы не открыты новым идеям. Просто следует иногда помнить, что Британия правит морями. – Мистер Форбс улыбнулся, донельзя довольный собой. – Тогда, стало быть, у вас в будущем году юбилей? – поинтересовался мистер Капур. – Будете отмечать? – Отмечать? – Сандалии мистера Форбса выбили барабанную дробь. – Не то слово. Мы закатим лучшую в этом городе вечеринку. Я уже сформировал комитет по подготовке, верно, Дороти? – Да, дорогой, – ответила миссис Форбс. И улыбнулась мистеру Капуру. – Я секретарь. – Правда, придется еще довести до ума несколько идей. – Мистер Форбс склонил голову и подмигнул Капуру. – Но мы повергнем все остальные улицы в стыд и позор. – Я слышала, что на Сосновой заказали огромный такой батут в виде замка, – сообщила Мэй Рупер. – В красно-бело-синих цветах. – Изгородь угрожающе затрещала. – А в Тополевом проезде будет выступать фокусник. – Вот как? – Мистер Форбс развернулся и взглянул на Мэй Рупер. В уголках рта у него обозначились капельки слюны. – Интересно знать, откуда у них деньги? Бюджет у нас, знаете ли, совсем не резиновый. Мэй Рупер пожала плечами, изгородь заходила ходуном. Мистер Капур выпрямился и стал отряхивать пыль с одежды. – Возможно, я чем-то могу помочь? – спросил он. – О, нет, не думаю, – ответил мистер Форбс. – Не уверен, что это ваше. – У меня есть друг, – заметил мистер Капур, – работает в сфере ресторанного обслуживания. Он может устроить вам отличный банкет за весьма умеренную плату. Я мог бы с ним договориться. – Устроит? – с сомнением произнес мистер Форбс. – О, да. На зависть всем окрестным улицам. – Что ж, – заулыбался мистер Форбс, крохотные капельки слюны закипали на его деснах, – я бы сказал, это будет очень благородно с вашей стороны. – Весьма благородно, – закивала миссис Форбс. – Особенно если учесть, что это юбилей нашей королевы, – вставила миссис Рупер. – Тогда позвоню ему прямо сейчас. – Мистер Капур распахнул дверь в дом. – Он делает лучший в Брэдфорде карри. И очень мультикультурный человек. Вам понравится, Гарольд. Дверь за ним затворилась. Должно быть, миссис Капур сказала мужу что-то смешное, потому как, едва мистер Капур скрылся из вида, я услышала его громкий смех. Я посмотрела на ступни мистера Форбса. Их пальцы выплясывали маленький танец. Точно клавиши пианино. Дом номер четыре, Авеню 26 июля 1976 года Я решила, что детектив-инспектор Хислоп – куда более важная персона, нежели капрал полиции Грин или капрал полиции Хэй, потому как разъезжал он всегда на заднем сиденье машины и был одет в штатское. – Должно быть, он из отдела по расследованию тяжких преступлений, – сказала миссис Мортон. – Разве не все преступления тяжкие? – спросила Тилли, но ей никто не ответил. Детектив-инспектор не рассуждал о детской субботней передаче, о запахе ткани или хрусте в коленях. Вместо этого вел долгие тихие беседы за плотно закрытыми дверьми, а когда люди выходили оттуда, лица у них блестели от пота и выглядели они как-то растерянно. Когда настал черед папы и на допрос вызвали его, мама принялась расхаживать по дому, скрестив руки на груди, предварительно приготовив три чашки чая, которые так и остались стоять на кухонном столе. Простояли они часа два. Мы с Тилли заняли пост на лестнице, навалившись на перила, и видели лишь голову мамы, которая продолжала расхаживать взад-вперед. Когда отец вышел после разговора с детективом, мама открыла рот, чтобы выдать все накопившиеся вопросы, но, прежде чем прозвучал самый первый, отец вскинул руку, покачал головой и скрылся в гостиной. Он все еще был там, когда я ложилась спать. Мама долго сидела у подножья лестницы, обхватив колени руками и низко опустив голову. Я уже забеспокоилась, что она впала в ступор, но она еще крепче сжала колени, потом подняла голову и крикнула: – Не знаю, как ты, Дерек, но я больше просто не в силах выносить эту проклятую жару! Слова повисели в воздухе еще какое-то время, точно не хотели уходить. Я обернулась к Тилли в надежде увидеть ее улыбку. Но Тилли не улыбнулась, лишь опустила голову, прикусила нижнюю губу и отвела взгляд. В понедельник утром детектив-инспектор Хислоп решил просить телевизионщиков помочь вернуть миссис Кризи домой. Это должна была быть внестудийная телепередача, или сокращенно В. Т., если верить миссис Мортон, которая вдруг проявила неожиданную осведомленность в этих вещах. Мы с Тилли решили надеть на эту передачу самые лучшие свои наряды, потому как никогда не знаешь – вдруг тебя попросят появиться перед камерой в местных новостях в самую последнюю минуту. Шейла Дейкин подтащила шезлонг к самому краю лужайки, чтобы лучше все видеть, миссис Форбс сняла фартук и накрасила губы. Все жители высыпали на улицу, в том числе и мои родители (хоть и стояли в разных концах ограды). Не хватало всего одного человека – мистера Кризи. У него только что состоялся очередной разговор с детективом-инспектором Хислопом, и ему стало нехорошо. Его уложили на диван в гостиной Шейлы Дейкин. Занавески были задернуты, на лбу холодный компресс. Вся улица была забита телевизионными фургонами, кругом тянулись кабели, сновали люди с какими-то дощечками, другие стояли, уперев руки в бока. Пришли два репортера из местной газеты, стояли и наблюдали за тем, как детектив-инспектор Хислоп расхаживает перед домом мистера Кризи с листком бумаги в руке и учит свои слова. – Лично я очень бы хотела работать в местной газете, – заявила Тилли. Мы сидели на каменной ограде у дома миссис Форбс. При других обстоятельствах миссис Форбс непременно сделала бы нам замечание, но сейчас она была слишком занята – пыталась прочесть информацию из блокнота. – С чего это ты вдруг захотела работать в местной газете? – спросила я. Тилли сидела, подложив ладошки под зад. Вытянула ноги и, болтая ими, подставила солнечным лучам. – Тогда бы все люди меня увидели, – сказала она. Я ждала продолжения. Она еще немного поболтала ногами. – Ты о ком-то конкретном? – спросила я. – Ну, – продолжала говорить, болтая ногами, она, – если бы я работала в местной газете, мой папа бы наверняка меня увидел. И стал бы мной гордиться, и связался с нами, захотел поговорить со мной обо всем. – Твой папа живет в Борнмуте, – сказала я. – Не думаю, что в этом Борнмуте продается наша местная газета. Она перестала болтать ногами, взглянула на меня. – Но ведь никогда не знаешь наверняка, правильно? – заметила она. Тут я поняла, что она дарит мне эти слова. И я приняла их, раскатала на языке, а затем вернула Тилли. – Это уж точно, – подтвердила я. – Никогда не знаешь. И подруга заулыбалась и снова стала болтать ногами. Когда детектив-инспектор Хислоп был готов, капрал полиции Грин и капрал полиции Хэй призвали всех к тишине и соблюдению порядка, предупредили, что бегать перед камерой и сталкиваться с человеком с большим пушистым микрофоном никак нельзя. К детективу Хислопу они не вернулись, остались наблюдать за нами, как делают полицейские на футбольных матчах. Человек, стоявший за камерой, отсчитал секунды на пальцах, затем указал на детектива-инспектора Хислопа, который заговорил. А все мы слушали. – Нас все больше беспокоит исчезновение одной местной женщины, – сказал он. – Последний раз миссис Маргарет Кризи видели вечером двадцатого июня по ее домашнему адресу. Он указал пальцем за спину, туда, где находился дом мистера Кризи. И все мы посмотрели на него так, словно никогда прежде не видели. – Семья и друзья миссис Кризи утверждают, что исчезать вот так внезапно и без предупреждения совсем не в ее характере. Он посмотрел на свои записи. А потом, когда поднял голову, лицо его стало еще более озабоченным. – Вдобавок ко всему одно недавнее открытие заставило нас еще больше обеспокоиться фактом исчезновения миссис Кризи и побеседовать с каждым, кто мог бы знать о ее местонахождении. Показалось, люди на улице привстали на цыпочки и так и замерли в ожидании. Миссис Форбс отложила вязание и вытянула шею. Шейла Дейкин подалась вперед в своем шезлонге. Отец выпрямил спину, мама переплела пальцы и заложила руки за голову. Даже Тилли перестала болтать ногами. А детектив-инспектор меж тем продолжил: – Вчера около одиннадцати утра один бдительный гражданин из местных жителей нашел пару дамских туфель. Их осмотрели и установили, что принадлежали они миссис Маргарет Кризи. Все в изумлении ахнули. Вначале втянули жаркий летний воздух в легкие, затем выдохнули и замерли словно в подвешенном состоянии. Порой жизнь дарит тебе такие моменты, подумала я. И обычно это происходит, когда ты меньше всего ожидаешь. – Туфли, – сообщил Хислоп, – были найдены на берегу канала. Секунду-другую на улице стояла мертвая тишина, затем все загомонили. Первой подала голос миссис Форбс: – Так и знала. Кто-то с ней разделался. Я знала это, знала! – Она принялась расхаживать по тротуару взад-вперед, точно метроном. Даже мистер Форбс, ухвативший жену за плечо, был не в силах остановить это колебательное движение. Он шипел что-то на ухо жене, пытался призвать ее к молчанию, но все понимали, что это только напрасная трата времени. Шейла Дейкин вскочила с шезлонга. – Это Бишоп! – выпалила она. – Больше просто некому! Кто еще здесь способен вытворить такое? – Ради бога, Шейла, – пытался урезонить ее мой отец. – Мы ведь даже не знаем, мертва она или нет! С того момента, как детектив-инспектор Хислоп закончил выступление, мой отец стоял прислонившись к каменной изгороди и закрывал лицо руками. Теперь же он выкрикнул эти слова на всю улицу, выкрикнул с такой силой, что моя мама вздрогнула, еще сильнее переплела пальцы рук за головой и быстро и часто ловила воздух ртом. – Ведь ясно же, что она умерла. – Шейла добралась до тротуара. Хотела перейти дорогу, но ноги ее не слушались, и она споткнулась о бордюрный камень. – Где ж еще ей быть, как не в этом канале? – Да, должно быть, прыгнула в воду. – Мэй Рупер ковыляла через лужайку. Брайан пытался остановить ее, но запутался в развешанном на веревке белье – в трех кухонных полотенцах и каком-то ужасно длинном жилете. – Бросилась в канал, и конец. Если хотим устроить похороны, надо бы поискать там драгой. – Ради бога, Мэй, ну что за мрачные мысли! – воскликнул мой отец. – А ведь она права. – Мистер Форбс оставил в покое жену, позволив ей и дальше бегать взад-вперед по тротуару, и смотрел в землю. – Надо вызвать водолазов. – Вот что получается, – заметила миссис Форбс, проходя мимо него. – Вот какое наказание получает человек за то, что сует свой нос в чужие дела. Тут все разом закричали. Голоса слились в сплошной гул, невозможно было разобрать, кто что говорит. Я не сводила глаз с инспектора-детектива Хислопа. Тот сложил свои шпаргалки, убрал их в карман и теперь стоял перед камерой, а на лице его было написано глубочайшее удовлетворение. Я видела, как он кивнул капралу полиции Грину и капралу полиции Хэю, и те почти незаметно кивнули ему в ответ. Я обернулась к Тилли, проверить, заметила ли она это тоже, но та смотрела на лужайку Шейлы Дейкин. Я посмотрела туда же, но увидела его не сразу. На траве лежал мистер Кризи. Свернулся калачиком, словно уснул, но глаза были открыты, а руки крепко прижаты к груди. И еще было похоже, что он что-то пересчитывает. – Знаешь, не нравится мне это, – сказала Тилли. – Может, зайти и посмотреть? Я сказала, что мне тоже не нравится, хотя на самом деле это было не так. Мне страшно хотелось остаться и посмотреть, что же будет дальше, но я соскользнула с каменной ограды миссис Форбс на тротуар. Прежде чем войти во двор, я оглянулась на дом одиннадцать. Шторы в окне одной из спален были раздвинуты, и я увидела Уолтера Бишопа, который стоял, прижавшись лицом к стеклу. Не знаю, точно не скажу, но я была почти уверена – он улыбался. После того, как детектив Хислоп сообщил нам о туфлях, на улице стало очень тихо. Словно все присутствующие истратили всю энергию на один короткий крик – этой энергии вполне хватило, и вместо того, чтоб хлопать дверьми и дверцами, орать и носиться из комнаты в комнату, мои родители просто проскользнули в дом, стараясь держаться как можно дальше друг от друга. Я спрашивала разных людей, считают ли они миссис Кризи погибшей, но никто не смог дать определенного ответа. Мама включила телевизор, отец отделался фразами типа «ну», «знаешь ли», «что ж», а потом нашел себе какое-то неимоверно важное занятие в гостиной. Миссис Мортон сказала, что «ничего толком не знает», и уставилась в никуда. Если люди действительно чего-то не знают, всегда ведут себя очень странно. Дом номер четыре, Авеню 30 июля 1976 года В пятницу утром мы с Тилли сидели у меня в комнате с почтовым каталогом «Кейз» и бутылкой лимонада «Колокольчик и репейник». Шторы были задернуты, чтоб не впускать жару, но она каким-то образом все же просочилась, и всякий раз, когда я переворачивала очередную глянцевую страницу, бумага так и липла к пальцам. – А вот это мне нравится, – сказала я и ткнула пальцем в джинсовую курточку. Тилли подперла подбородок кулачками. Я знала: она ждала, когда я доберусь до раздела игрушек. – Вот эти тоже ничего. – Я указала на пару босоножек на высоченных каблуках и обвела оба рисунка зеленым фломастером. Я собиралась оставить этот каталог со всеми моими пометками в таком месте, где люди могли ими заинтересоваться. – Да, но они жутко дорогие. – Тилли смотрела на страницу в полутьме. – Всего двадцать пять пенсов в неделю с рассрочкой на сорок восемь недель и щадящим первоначальным взносом, – прочитала я и подчеркнула слово «щадящим». – И где ты возьмешь эти двадцать пять пенсов? – Могу разносить газеты. Лайза Дейкин разносит. – Лайза Дейкин гораздо старше, Грейси. Мы слишком малы, чтобы разносить газеты. Нас не возьмут. Я обвела кружочком клетчатый шарф. Иногда я слышала, что собирается сказать Тилли, прежде, чем та раскроет рот. – Ну, если она и старше, то ненамного. – Может, поиграем в «Монополию»? – Что-то не хочется. – Может, тогда сбегаем к миссис Мортон? – Тоже не хочется. Мы сидели молча, я продолжала рисовать кружки. – Почему ты обводишь фломастером все шмотки Лайзы Дейкин? Я перестала обводить кружками шмотки Лайзы и возразила: – Нет, ничего подобного. – Не нет, а да. Почему ты так хочешь понравиться ей? Я посмотрела на все эти кружочки. Иногда вопросы Тилли уже сидели у меня в голове, и не особенно хотелось, чтобы мне их задавали. – Если понравлюсь Лайзе Дейкин, тогда и все остальные в школе меня полюбят, – призналась я. Тилли подняла подбородок. – Вот уж не думала, что для тебя это имеет такое значение, Грейси. У тебя есть я, а у меня ты. – Ну, конечно, имеет. Каждый хочет быть популярным. Каждый хочет нравиться людям, разве не так? – Я перелистывала страницы журнала, смотрела на снимки моделей, которые стояли, уперев руки в бедра, и улыбались друг другу. – Это вполне нормально, согласна? – Но я хочу нравиться только тебе и миссис Мортон. Ну, и еще маме и папе, – сказала Тилли. – А все остальные – это вроде как премия. – Тогда, выходит, ты не совсем нормальная. – Я снова взяла фломастер. – Совсем не такая, как Лайза Дейкин. Я чувствовала, что Тилли смотрит на меня, но глаза на нее не поднимала. Если подниму, то увижу ее лицо, а если увижу лицо, то мне придется извиниться. – Пойду заскочу домой, – сказала она. Я слышала, как она вставала и выходила из комнаты, но продолжала смотреть на кружки. – Тогда пока! – крикнула я ей вслед. Но Тилли уже ушла. В доме было так тихо, что я слышала шуршание кончика фломастера по страницам каталога, но на самом деле мне не хотелось ничего больше обводить. Я прошла в гостиную, но и там было очень тихо. Единственный звук доносился с кухни. Там похрапывал под столом Ремингтон. Странно, но в этот момент мне почему-то вдруг очень захотелось проиграть в «Монополию». Захотелось, чтоб Тилли вернулась. Я знала: рано или поздно подруга вернется. Но, возможно, это всего лишь полдела. Я сунула голову в холодильник, чтобы хоть немного остыть. И вот через несколько минут – так мне, во всяком случае, показалось – я уловила этот звук сквозь урчание холодильника. Шлепанье сандалий Тилли, которая пробегала по дорожке вдоль дома. Бежала она очень быстро, шлепала сандалиями громко, и не успела я вытащить голову из холодильника, как Тилли распахнула дверь с такой силой, что она стукнулась о стенку и стекло в ней задребезжало. – Грейси! – крикнула она. На моей памяти Тилли никогда не кричала. Нет, всего один раз, когда ее ужалила оса, и мы минут десять не могли понять, что же случилось. – Чего ты орешь? – спросила я. Голова моя вернулась из холодильника в кухню, ее так и обдало жарким воздухом. – Идем, скорее! – сказала она. Лицо у нее было красное как помидор, слова с трудом вырывались изо рта, так она запыхалась. – Скорее! – повторила она. – Зачем? – Я приложила руки к груди, прижалась спиной к дверце холодильника и изо всех сил старалась изобразить равнодушие. – Ты ни за что не догадаешься, кто там, в конце улицы. Ни за что не догадаешься! Она повторила «ни за что не догадаешься» еще несколько раз, наверное, для того, чтоб я могла догадаться. Я еще плотнее вжалась в дверцу холодильника. – Кто? – спросила я и принялась рассматривать свои ногти. Тилли набрала в грудь побольше воздуха, постаралась, чтоб слова, которые она произносит, звучали как можно отчетливее: – Это Иисус. Дренажная труба 30 июля 1976 года Вроде бы мы оставили заднюю дверь открытой. Впрочем, не помню, не уверена. Мы выскочили из кухни в вихре расспросов и такой спешке, что кардиган Тилли зацепился за дверную ручку. Ремингтон проснулся – посмотреть, из-за чего весь этот переполох, – и мы едва не налетели на него, мчась на улицу. – Что-то я не понимаю, – пробормотала я. Мы выбежали с тропинки на дорогу, и только тут до меня дошло, что бегу я босиком, без туфель. Впрочем, неважно. Асфальт был теплым как ковер. – Сама все увидишь, – сказала Тилли. Ее возбуждение передалось мне, нас так и несло вперед по улице. Мы пробежали мимо мистера Форбса, он удивленно смотрел на нас со своей лужайки. – Там Иисус, – коротко объяснила я. Он продолжил пялиться, меж бровей залегла морщинка. Шейла Дейкин оторвалась от стряпни, высунулась из окна, опершись о подоконник. Смотрела, щурясь от солнца, а потом махнула нам рукой. Я замедлила бег, чтобы махнуть ей в ответ. – Быстрее! – подстегнула меня Тилли. – Он может уйти! И вот мы добежали до самого конца улицы, где пятна пожухлой травы смешивались со щебенкой. Тилли резко остановилась, схватила меня за локоть. Там стояли два муниципальных гаража, но оба пустовали, двери с них были давно сорваны. Эти бетонные оболочки с прохладным темным нутром молчаливо взирали на нас, но никакого Иисуса видно не было – только радужные озерца пролитого горючего да тихий шорох листьев в пыльных углах. – Куда же он девался? – спросила я. Тилли как-то странно пискнула и указала кивком на ближайший к нам гараж. Я подошла к нему на несколько шагов, за мной шла подруга, не отпуская мой локоток. Мелкие белые камушки больно врезались в ступни. – Вот там, – сказала она. – Смотри! Я посмотрела. Никого там не было. – Нет там никого и ничего, – сказала я. Я-то думала, что Иисус ждет меня, стоит в своем чистом белом одеянии с широкими рукавами, с аккуратно подстриженной бородкой и, возможно, с доброй улыбкой. Но вместо него я видела лишь порванный мешок от мусора да полусгнившую покрышку. А там, где, по моим предположениям, должен был стоять Иисус, высились заросли засохших сорняков, отмечавшие место, где некогда была сложена тротуарная плитка. – Да вон же, – сказала Тилли и ткнула пальцем в пустоту. Я не сдвинулась с места. Тилли вздохнула и потащила меня к стене гаража. – Вот, – сказала она. Я снова посмотрела. И снова ничего. – Вижу только дренажную трубу. – Да ты посмотри на эту трубу, Грейс! Я посмотрела. Труба была сделана из какой-то керамики. И на ней красовались разводы – то ли от краски, то ли от креозота. Должно быть, когда-то она была белой, но теперь краска на ней облупилась и в самом низу виднелось большое коричневое пятно – видно, там что-то пролили. Я не сводила глаз с этого пятна. – Ну, теперь видишь? – спросила Тилли. Я присела на корточки, чтобы разглядеть. Да, там виднелись разводы краски или креозота. Коричневые пятна и отметины в тех местах, где кончик кисти какого-то художника прикасался к этой трубе. И было в этом рисунке нечто странное, почти знакомое. Я отступила на шаг, сощурилась. И тут вдруг увидела Его – совершенно отчетливо и очевидно. Странно, как это можно было сразу Его не заметить. – Иисус! – воскликнула я. И Тилли завизжала от восторга. На визг Тилли мигом примчался из своего сада мистер Форбс. И поскольку Шейла Дейкин видела, что сосед куда-то побежал, то сочла своим долгом последовать за ним, дабы не пропустить нечто интересное и требующее ее участия. Они присели на корточки рядом с нами перед дренажной трубой. Я чувствовала запах крема для загара и табака. Мистер Форбс вертел головой то в одну сторону, то в другую. Он даже снял очки и стал то подносить их к лицу, то отодвигать поближе к трубе. – Ну, видите? – спросила я. Он снова задвигал очками, а потом вдруг так и рухнул на спину, задрав вверх ноги в шортах. – Иисус Христос! – выдохнул он. – Точно! – воскликнула Тилли. Примерно в то же время Его увидела и Шейла Дейкин. Сказала «черт побери» и выпустила в сторону сына Божьего длинную струю дыма крепкой сигареты «Ламберт энд Батлер». Мистер Форбс посоветовал ей быть поаккуратнее, и все мы замахали руками и закашлялись (все, за исключением миссис Дейкин, разумеется, которая, видно, откашляла свое еще в раннем возрасте, когда только начала курить). – Пойду приведу Дороти, – сказал мистер Форбс. – Это ее сразит просто наповал. Шейла втоптала сигарету в щебенку носком шлепанцев. И не сводила глаз с Иисуса. – Почему-то он выглядит жутко несчастным, я права? – заметила она. – А я почему-то думала, что, когда встречу Иисуса, он будет таким веселым и радостным, – сказала Тилли. – Представляла, что на нем будет такое длинное платье и что он будет смотреть прямо в глаза каждому человеку. – Я тоже, – сказала я. И мы с ней снова уставились на дренажную трубу. Я склонила голову набок. – Может, у него сегодня выходной. – Я еще не закончила все дела из списка, Гарольд. Я слышала, как муж ведет миссис Форбс по тротуару. И вот она появилась – с тряпкой, заткнутой за пояс фартука. А мистер Форбс обнимал ее за плечи и вел так осторожно, словно слепую через дорогу переводил. – Ну вот, Гарольд, опять ты меня с толку сбиваешь. – Да ты открой глаза и посмотри, – сказал он. Миссис Форбс стояла совершенно неподвижно и смотрела на гараж, а потом вдруг прикрыла ладошкой рот. Интересно, какие слова она не хотела выпустить на волю, подумала я. – Иисус, – пробормотала она. – Иисус, он на… – На дренажной трубе, – подсказал мистер Форбс. – О, я бы никогда ни за что… Она сразу увидела Его. Ко времени ленча новость об Иисусе на дренажной трубе разнеслась по всей округе и вызвала невероятный ажиотаж. Мистер Форбс принес несколько складных стульев, миссис Форбс настояла на том, чтобы сесть поближе к Иисусу, но чтобы Он хорошо видел всех остальных. Достала бумажный платочек из рукава и громко высморкалась. И все время повторяла: – Это знак. Знак. – Знак чего? – шепотом спросила я. Никто не ответил. В какой-то момент Шейла тихо сказала: «Одному Богу ведомо» и помчалась домой за футболкой, чтоб прикрыть голые места, так, на всякий случай. «С учетом всех обстоятельств», – пояснила она. Примерно через полчаса появился Эрик Лэмб в высоких резиновых сапогах, заляпанных грязью. Он, оставляя следы, подошел к Иисусу, наклонился и уставился прямо Ему в глаза. – Ничего не вижу, – сказал он. – Ну как же ты не видишь? – Миссис Форбс перестала теребить свой нос. – Это же ясно, как… как… – Как апельсин, – выкрикнул мистер Форбс. – Это просто креозотное пятно, Дот. – Эрик выпрямился и скрестил руки на груди. – Самое обыкновенное пятно от креозота. Наверняка выступило из-за жары. Миссис Форбс расширила глаза, изогнула бровь. – Лично мне кажется, это вопрос веры, Эрик, ты не согласен? – спросила она. И сколь ни покажется странным, но Эрик Лэмб отступил на шаг, сощурился, взглянул на дренажную трубу под другим углом и все-таки увидел Христа. – Да будь я трижды проклят, – пробормотал он. Миссис Форбс закивала, а потом попросила мистера Форбса принести всем лимонада. Шейла Дейкин намекнула, что стаканчик хереса пришелся бы сейчас как нельзя более кстати, но никто не обратил внимания на эти ее слова. Мистер Форбс вернулся с лимонадом и еще несколькими складными стульями, и вот все мы расселись в тени гаража, рядом с прогнившей покрышкой, пыльными листьями и Иисусом. – И что же это все означает? – спросила Шейла Дейкин. Тощий Брайан в своей куртке из кожзаменителя уселся прямо на траву. До этого он пытался пристроиться на складном стуле, но вскоре слез, поскольку при каждом его движении стул норовил сложиться. – Думаю, это предупреждение, – сказал он. – Знак беды. Все равно что увидеть трещину на зеркале или сороку. Это означает, что нас всех ждут неприятности. – Не смеши меня, парень. – Гарольд Форбс достал трубку. – Все это предрассудки. А тут религия. – Но это же очевидно. Он здесь, чтоб что-то сообщить нам. – Миссис Форбс убрала платочек и отпила глоток лимонада. – Он принес нам весть. – Какую весть? – спросила Тилли. – Ну, не знаю. – Миссис Форбс прикусила губу. – Но ведь именно этим занимается Иисус, верно? Приносит вести. Люди заерзали на полотняных сиденьях, Тилли поджала коленки к груди. – Тогда что же собирался сказать Иисус всем нам? – спросила она шепотом. Гарольд Форбс многозначительно кашлянул, все зашаркали ступнями по щебенке. – Думаешь, Иисус хочет сказать нам, что Маргарет Кризи все еще жива? – спросила миссис Дейкин. – Что она не утонула в канале? – Ой, не смеши меня, Шейла. Ну, это же понятно, что ее уже нет в живых. – Гарольд Форбс подтянул шорты. – Потому как туфли людей просто так, без всякой причины на берегу канала не находят. Миссис Форбс перекрестилась и украдкой взглянула на дренажную трубу. – Нужно позвать викария, – пробормотала она. – Чтоб он нам все растолковал. Было уже половина четвертого, когда появилась миссис Мортон. Ее вызвали по телефону сразу после радиосериала «Арчеры», и она зачем-то прихватила с собой очки для чтения. – Мне всегда казалось, что Он очень высокий, – сказала она. Она долго всматривалась, хмурилась, как все остальные, затем миссис Форбс отвела ее на пару шагов назад, и тут она увидела и была настолько потрясена, что так и рухнула на стул. – Здорово, правда? – заметила я. – Кто его нашел? – спросила миссис Мортон. Тилли прошла по траве и поравнялась с ней. – Я нашла, – ответила она. – Просто бродила здесь, никак не могла решить, то ли домой пойти, то ли вернуться к Грейси и извиниться. Миссис Мортон взглянула на меня, но комментировать не стала. – Что ж, ты можешь собой гордиться, – сказала она Тилли. – Не так-то просто было его найти. Специально выбрал укромное место. Тилли обернулась ко мне. – Наверное, газеты захотят взять у нас интервью, – предположила она. – И тогда нас увидят самые разные люди. Возможно, даже кто-нибудь из Борнмута. – Вполне возможно, – сказала я. – Тогда, наверное, мне нужно будет надеть платье. – Она потерла грязное пятно на рукаве свитера. – Хотя, с другой стороны, люди могут меня и не узнать, если я буду в платье, а не в свитере. Но ведь смысл в том, чтобы люди нас сразу узнали, верно, Грейси? – Само собой, – ответила я. – Это ведь ты нашла Его, Тилли, а не Грейс, – заметила миссис Мортон. – Но ведь мы подруги. – Тилли взглянула на меня. – И все всегда делим пополам. Даже Иисуса. Тут обе мы снова посмотрели на дренажную трубу и заулыбались. Дом номер два, Авеню 30 июля 1976 года – Что это значит, Иисуса? – Мэй Рупер заворочалась в море своего вязанья. – На дренажной трубе. Видел Его собственными глазами. – Ты, должно быть, на солнце перегрелся, Брайан? – Шейла Дейкин считает – это знак. – Знак того, что она нахлесталась хереса. Брайан отвернулся к окну. По улице шествовала большая толпа, в центре ее вышагивал Гарольд Форбс в шортах. – Все вышли на улицу, мам. Думают, появление Иисуса как-то связано с исчезновением Маргарет Кризи. – Не надо быть Иисусом, чтобы понять, что произошло с этой Маргарет Кризи. Достаточно взглянуть на дом номер одиннадцать. Брайан нахмурился, но промолчал. – Они ждут, что викарий из храма Святого Антония подойдет чуть позже, – сказал он. – Викарий? – Может, даже епископ. Ты же понимаешь, какое событие произошло. Чудо, вот что! – К чему это, скажи на милость, Господу Богу Всемогущему понадобилось сотворить чудо на нашей улице? – спросила миссис Рупер. – Сильно сомневаюсь, что викарий уделит этому вашему Иисусу время. – А я уверен, что уделит. – Брайан еще раз выглянул за улицу, затем опустил занавеску. – За все отвечает Дороти Форбс. Она там главная. – Дороти Форбс? Главная? – Ну да. Это она за все отвечает. – Он отвернулся от окна. – Что это ты делаешь, а? Мать выбралась из вороха вязаных одеял и спустила ноги на пол. – Как что? Я должна там быть, обязательно, – сказала она. – Уж если кому и отвечать за Иисуса, так только мне. Дренажная труба 30 июля 1976 года День прошел незаметно, у всех было немало впечатлений. Миссис Форбс отказывалась покидать сына Божьего, а Мэй Рупер отказывалась покидать миссис Форбс. Эрик Лэмб заметил, как это приятно, просто посидеть на солнышке, Шейла Дейкин то и дело клевала носом. Вот мы и сидели все вместе, обмахиваясь ладонями и болтая о разных пустяках. Другие люди приходили и уходили – люди, которые не жили на нашей улице, но услышали об Иисусе в лавке на углу или же за развешиванием белья во дворе. Они восхищались Иисусом, стоя на почтительном расстоянии, установленном миссис Форбс, за условной чертой, проведенной от левой ноги Шейлы Дейкин. Ни к чему нам рисковать, так она это объяснила. Это были люди, которые вмешиваются в чужие дела в нашем маленьком уголке мира, пусть даже и с самыми лучшими намерениями. Мы же успели сродниться через Иисуса, стать единым целым, вот и сидели кружком близ Него, точно фрагменты мозаики, ждущие, когда им найдут подходящее место. Я ходила домой пить чай и вернулась назад вместе с мамой и папой. Уговорить маму оказалось легко, поскольку выбирать ей пришлось между Иисусом и мытьем посуды. А вот с отцом возникли проблемы. – Ты что, серьезно? – спросил он. Я ответила, что да, и тогда он принялся ковырять в зубах зубочисткой, а потом сказал, что жара точно повлияла на всех нас. – Ну давай взглянем хотя бы одним глазком, Дерек, – попросила мама и поставила неоткупоренную бутылку «Фэйри» на подоконник. – Ведь вреда от этого не будет. И вот мы ждали, пока наш папа закончит ковыряться зубочисткой в зубах, затем наденет рубашку, застегнет на рукавах запонки, потом посадит Ремингтона на поводок (на самом деле никакой поводок вовсе не был нужен, просто каждому хотелось покомандовать собакой). И вот мы дошли до конца улицы в густом свете вечернего солнца и облачках вьющейся над головами назойливой мошки под аккомпанемент вздохов и ухмылок отца и его причитаний о том, что весь мир окончательно спятил. Мистера и миссис Форбс убедили сходить домой и пообедать, перед уходом миссис Форбс назначила ответственной за Христа миссис Мортон. Та заняла пост на освободившемся стуле миссис Форбс и была настроена очень серьезно, следила за происходящим кругом и одновременно умудрялась вязать. Эрик Лэмб устроился рядом с ней и отматывал шерстяную нитку от толстого синего клубка. Отец приподнял бровь. – Смотрю, нашел себе новое занятие? – спросил он. Эрик Лэмб улыбнулся. – Ради разнообразия, – ответил он. – Навевает приятные воспоминания. Отец стал заглядывать им за спины. – Ну, и где же тут Он у вас? – Он осмотрел гаражную стену. – Грейс говорит, Иисус прилепился к дренажной трубе. Мама сложила ладошки вместе и всем телом подалась вперед, едва не упала. – Вон там. – Миссис Мортон указала спицей номер семь. – Но только осторожнее. И не надо на Него дышать, мы пока не знаем, насколько он устойчив. Родители прошли вперед и встали между сыном Божьим и вязаньем миссис Мортон. Я поняла, когда мама увидела Его. Она тихо вскрикнула и отшатнулась. – Он выглядит не слишком счастливым, я права? – пролепетала она и снова шагнула вперед. Отец приблизился на шаг, сощурился и скроил гримасу, ощерив зубы. Склонил голову влево, затем – вправо, потом отошел назад и нахмурился. – Лично по мне, так очень смахивает на Брайана Клафа, – сказал он. Миссис Мортон возмущенно фыркнула. Отец снова завертел головой. – Да точно вам говорю! Разве сами не видите? – И он хотел было указать пальцем, но миссис Мортон остановила его вязальной спицей. – Те же брови и… – Нет, это определенно Иисус, – возразила миссис Мортон. – Вы посмотрите на нос. Только у Него мог быть такой нос. – Просто стыд и позор, – заколыхалась на своем стуле Шейла Дейкин. – Да наш Кейти примчался бы сюда как угорелый, если б ему сказали, что тут появился портрет Клафа. Дом номер восемь, Авеню 30 июля 1976 года Их было уже одиннадцать. Джон видел все из окна гостиной, несмотря на то что подоконник был завален горами писем и фотографий, так что с трудом удалось отыскать щелочку, чтоб выглянуть на улицу. Там вот уже несколько часов творилось что-то непонятное. Шейла Дейкин выбежала из дома с футболкой, Гарольд тащил куда-то складные стулья. Он видел, как из своего дома вышла Мэй Рупер, засучила рукава и с воинственным видом зашагала куда-то, словно на бой. Ему очень хотелось пойти посмотреть, что же происходит, но он боялся вопросов. Со времени обнаружения туфель Маргарет он старательно избегал встреч с соседями. Пару раз в дверь к нему стучалась Шейла, и еще он видел, как Брайан ошивается возле его дома, поглядывает на окна, но пока ему вполне успешно удавалось скрыться из вида. Спрятаться, скрыться от их глаз. Капрал полиции Грин проявил больше настойчивости, что и понятно – уж таковы они все, эти полицейские. Он стучался и в парадную, и в заднюю двери, но лишь когда начал кричать в щель почтового ящика, Джон решил, что лучше ответить, пока капрал Грин не поднял на ноги всю улицу этим своим криком. Грин хотел знать, не хочет ли он вступить в контакт с их сотрудником по связям с общественностью. Джон очень вежливо объяснил, что у него нет ни малейшего желания вступать в контакт с кем бы то ни было, и уж тем более – с полицией. Капрал полиции Грин посоветовал ему сохранять спокойствие, в ответ Джон заметил, что это вряд ли возможно. Особенно с учетом того, что детектив-инспектор Хислоп выдвигает самые нелепые предположения о случившемся с Маргарет. Ведь совершенно очевидно, что она в добром здравии и скоро вернется. К тому же близится годовщина их свадьбы, и она ни за что не пропустит такое событие, и что лично ему все равно, что думают по этому поводу капрал полиции Грин, капрал полиции Хэй и даже сам детектив-инспектор Хислоп, вместе взятые. Капрал полиции Грин уставился на него с разинутым ртом, что, как совершенно справедливо заметил Джон, является основной причиной дурного запаха изо рта и даже может привести к различным заболеваниям ротовой полости. После этого капрал полиции Грин оставил его в покое. Джон понимал, что надо бы позвонить детективу-инспектору Хислопу и рассказать ему всю правду, вот только они все равно ничего не поймут. А он лишь навлечет на себя большие неприятности. Так что звонить не обязательно. Джон вообще не слишком доверял полицейским. Он и себе не очень-то доверял, понимал, что может сболтнуть лишнего. В конце он почти всегда мог ляпнуть нечто такое, чего вовсе не собирался. И если б он не выболтал одну тайну Брайану, которому тогда было всего двенадцать, то не оказался бы в такой неприятной ситуации сейчас. 16 ноября 1967 года На улице царит тьма. Длинные тени тянутся по тихим замерзшим лужайкам, свинцовые тучи давят всем своим весом на серо-стальные крыши. Джон Кризи видит это из окна. Осторожно помешивает чай, стараясь, чтобы ложка не задевала краев фарфоровой чашки, опасается, что даже малейший шум может разбудить тьму, и тогда она ворвется в дом и поглотит его. Чай слишком горячий и сладкий. После смерти отца мама только и знала, что пичкать сына углеводами. Может, думал Джон, таков был ее способ удержать его в доме, как-то подсластить его существование, чтобы он стал слишком толст и ленив и уже не помышлял о побеге от нее. «Мы должны поддерживать силы», – говорила она. А вот он не понимал, для чего это, собственно, необходимо. Он слышит ее и сейчас, слышит, как она замешивает стоицизм в густое тесто, отмеряет столовыми ложками выдержку и терпение, взбивает их в мисочке. Он вытирает край чашки чистым носовым платком и снова смотрит в окно. Видит Эрика Лэмба – тот идет с поднятым воротником. Видит, как Шейла Дейкин плотнее запахивает кардиган, словно старается спрятать потайные свои мысли и чувства в теплой шерсти. Наблюдает за тем, как соседи торопливо забирают бутылки с молоком со ступеней, как они резко задергивают шторы перед наступлением ранних ноябрьских сумерек. Наблюдает за тем, как нарастает тишина. Она заползает в каждый уголок улицы, и вскоре все вокруг, похоже, вплывает в продолжительное молчание, скрепляемое разве что короткими кивками и безмолвными взглядами. Он видит, как Брайан переходит улицу и останавливается напротив дома одиннадцать. Брайан делает это почти каждый день, Джон тому свидетель. Иногда к нему подходит Гарольд Форбс и останавливается рядом. Руки скрещены на груди, взгляд устремлен на пыльную дверь в дом Уолтера Бишопа. Джон видел, как Шейла делала то же самое. Видел, как она ставила тяжелые сумки с покупками прямо посреди дороги, поднимала голову и смотрела на окна дома номер одиннадцать, злобно поджимала губы и, видимо, бормотала проклятия. Похоже, они занимаются этим по очереди, думает Джон. Брайан, Гарольд, Шейла, Дерек. Наладили круглосуточное дежурство, составили расписание, кто будет просто наблюдать, а кто, возможно, попытается выманить Уолтера Бишопа в круг света от фонаря, чтоб тыкать в него пальцами, осматривать и оценивать со всех сторон. Но несмотря на все их усилия, Уолтер остается в тени. Никто его пока что не видел. Может, думает Джон, Уолтер выбирается на улицу по ночам, обретает уверенность в темноте, успокаивается только тогда, когда слышит лишь звук своих шагов, эхом разносящийся по темной мостовой. И, хотя он ни за что не признается в этом Брайану, Гарольду или Шейле, Джон понимает, что чувствует в этот момент Уолтер. Он снова вытирает чашку и ставит ее по центру стола, как можно дальше от края, где есть опасность нечаянно задеть ее локтем или взмахом газеты. Похоже, этот момент привлекает внимание Брайана, и Джон ловит себя на том, что машет ему в ответ через стекло, хоть и старается спрятаться за большой искусственной пальмой, которую мать выставила в центре подоконника. «Невероятно похожа – никто не отличит от настоящей!» Наклейка с этой надписью все еще свисает с одного из стеблей. Джон отступает от пальмы в глубину комнаты. Брайан отходит на несколько шагов и стоит, привалившись спиной к изгороди, отделяющей сад Гарольда Форбса от участка Беннетов. Джон тоже прислоняется спиной к изгороди. Даже не хочется думать о том, сколько на ней разных микробов, но со временем он усвоил: гораздо проще поступать так, как все остальные от тебя ожидают, меньше будет проблем. Он спрашивает Брайана, что происходит, тот вместо ответа кивком указывает на дом Уолтера Бишопа. И тогда Джон тоже начинает смотреть на дом Уолтера, ведь раз Брайан этим занимается, то от него ждут того же самого. Джон поступает так еще со школьных времен, старается во всем подражать Брайану. Брайан всегда служил ему образцом поведения и поступков, которые может потребовать от него мир. Оба продолжают пялиться на дом номер одиннадцать, хоть Джон и не уверен, что это занятие принесет какую-то пользу. – Он свое получит, – произносит после долгой паузы Брайан. Опираться на изгородь неудобно. Джон чувствует, как мелкие деревянные щепки царапают ноги, проникают даже сквозь ткань брюк. – Ты и правда думаешь, что Уолтер похитил ребенка? – спрашивает он. Брайан скрещивает руки на груди. – Кто ж еще, как не он? Джон окидывает взглядом улицу и молчит. В садовой стене Шейлы Дейкин сорок семь кирпичей – даже больше, если добавить еще и половинки кирпичей, – но они могут испортить результат, а потому он решает не брать их в расчет. По улице идет Сильвия Беннет. Тяжелые сумки с покупками оттягивают руки, и они подбирают ноги, чтоб дать ей пройти. Она замечает это, но не отрывает глаз от тротуара. Когда она проходит мимо, Джон улавливает запах ее духов. Он тяжелый, насыщенный и надолго зависает в воздухе после ее ухода. Брайан провожает ее взглядом. – Что, до сих пор по ней сохнешь, да? – спрашивает Джон. Краска так и бросается в лицо Брайану. – Нечего молоть всякую хрень, – грубо отвечает он. – Она замужем. – Но она всегда тебе нравилась. Еще со школы. Джон знал, что Брайан подстерегал Сильвию в коридорах, так планировал день, чтобы можно было бросить на нее украдкой еще один взгляд. Ох уж это детство, переполненное тихим отчаянием, когда не знаешь, как встать и куда деть руки и ноги. Ни одному из них не везло с девушками. И до сих пор не везет. Джон кивком указывает на дом четыре. – Она немного смахивает на Джули Кристи[44]. – Ага, как же, Джули Кристи. Поцелуй меня в задницу. И оба они продолжают наблюдать за домом Уолтера Бишопа. День подходит к концу, силуэты деревьев и очертания мокрых серых крыш становятся все менее отчетливыми. Уличные фонари начинают гудеть, пощелкивать, затем наливаются мутно-розовым цветом. – Ну, и как долго ты собираешься здесь торчать? – спрашивает Джон. – Пока не удастся выманить его наружу. Гарольд сменит меня в четыре. – А потом? Что вы будете с ним делать, если удастся выманить? Брайан не отвечает. Просто смотрит на дом. – Ты что, серьезно? – Да он урод, Джон, чертов извращенец. Ему не место на нашей улице. Все хотят, чтобы он свалил отсюда куда подальше. Брайан приваливается к изгороди другим плечом. – А я-то думал, ты первым обрадуешься, увидев, как он удирает отсюда сломя голову. Джон чувствует, как сердце его тревожно забилось, толчками так и подкатывает к горлу. – Что-то я не пойму, – бормочет он. – Чего тут непонятного? То же самое было с твоим папашей. Впервые за все это время Джон обрадовался, что ему есть на что опереться – колени подогнулись, ноги стали ватными. – Не пойму, о чем ты, – бормочет он в ответ. Брайан смотрит на него, потом переводит взгляд на дом номер одиннадцать. – Да прекрасно ты все понял. Да, он понял. Он до сих пор не забыл тот разговор, торопливый и шепотком, в школьной раздевалке, после того как все уже ушли. Тогда он искал образчик для подражания, надеясь обрести уверенность. Искал человека, который объяснил бы, что происходит со всеми остальными. Ему следовало бы поступить так, как советовал отец, и держать язык за зубами. И вот он отвечает, не глядя на Брайана: – Ты все неправильно понял. Я просто растерялся. Это недоразумение. Брайан не отрывает взгляда от дома Уолтера Бишопа. – Ничего подобного, Джон. Если считать половинки, тогда кирпичей получится шестьдесят. В минуте шестьдесят секунд, шестьдесят минут в часе. Хорошее число шестьдесят – надежное и безопасное. С таким числом трудно ошибиться. Звук захлопнувшейся двери заставляет обоих посмотреть через улицу. По тротуару идет Гарольд в озерце оранжевого света от фонаря. Руки заложены за спину, спина прямая. Он похож на старого солдата, хотя Джону прекрасно известно, что Гарольд ни минуты не служил в армии для своей страны. Очевидно, страна этого не захотела, он ей не пригодился. Тема крайне деликатная, так всегда говорила Дороти, стоило кому-то упомянуть об этом. – Докладываю, прибыл на дежурство ровно в шестнадцать ноль-ноль, – сообщает Гарольд, подходя к ним. – Были какие перемещения? Брайан отлипает от изгороди. – Никак нет, – тоже по-военному отвечает он. – А мы с Джоном как раз только что говорили о том, как было бы здорово, если б этот извращенец убрался из нашего города, верно, Джон? Брайан выразительно смотрит на приятеля, но Джон молчит. Верхушку ограды сада Шейлы Дейкин венчают тринадцать черепиц. Джон разворачивается и уходит. Прочь от всех этих взглядов и вопросов, подальше от копания в его прошлом и настоящем. Тринадцать всегда было для него плохим числом. К крыльцу его дома ведут тринадцать ступенек. Но их может быть и двенадцать, если не считать последнюю, когда ты восходишь на крыльцо, ведь это больше походит на площадку, чем на ступеньку. Он закрывает за собой калитку, потом шагает по тропинке через сад. Тогда он был в смятении. И это было просто недоразумение. Мама так всегда говорила. Дренажная труба 31 июля 1976 года Было уже около десяти, но толпа перед Иисусом не рассеивалась. Мистер и миссис Форбс сидели за раскладным карточным столиком, который мистер Форбс приволок из гаража, и учили Шейлу Дейкин и Эрика Лэмба играть в канасту. – Нет, одиннадцать карт, Шейла. Теперь колода закрыта, ясно тебе? Полчища муравьев кишели в миске из-под овсянки, которая валялась на траве у ног миссис Форбс, над головой у Эрика Лэмба кружила назойливая оса. – Но я не понимаю, почему нельзя взять еще одну карту. Ты же только что взял себе. Миссис Мортон стояла прямо перед Иисусом со стаканом апельсинового сока и газетой «Дейли телеграф», зажатой под мышкой. – А лично я вот чего не понимаю, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Почему мы сразу не заметили Его? Эрик Лэмб устало откинулся на спинку стула, та ответила недовольным скрипом. – Мы ведь не всегда видим и замечаем окружающее, верно? – рассудительно проговорил он. – Каждый день проходим мимо одних и тех же сцен и вещей и даже не удосуживаемся как следует рассмотреть их. – Ну, наверное, так, – согласилась миссис Мортон. Отошла на несколько шагов влево, снова взглянула на Иисуса и отпила еще глоток апельсинового сока. – Но ведь Он же так очевиден и заметен, разве нет? Стул под Эриком Лэмбом снова недовольно скрипнул. – Чаще всего мы упускаем из вида именно самое очевидное. – Плюс к тому, – вставил мистер Форбс, – учтите воздействие жары. Миссис Мортон развернулась к нему, щебенка захрустела под ее ногами. – Жары? – Жара могла проявить Его, – сказал мистер Форбс. – Во время жары, знаете ли, происходят самые странные вещи. Шейла Дейкин поправила на себе футболку, миссис Мортон осторожно обошла выпавшую из-за пояса фартука миссис Форбс пыльную тряпку, которую та не удосужилась подобрать. – Да уж, тут не поспоришь, – согласилась она. – Это ведь жара выгнала тебя из дома, да, мам? – спросил Тощий Брайан. – Разве? – Мэй Рупер задрала голову к небу и улыбнулась. – А я как-то даже и не заметила. Середина утра. Миссис Мортон решила вздремнуть, Эрик Лэмб еще выше закатал штанины, а миссис Форбс отправилась за печеньем, чтобы люди, как она выразилась, могли подкрепиться. Отец сидел и смотрел в газету, мама сидела и смотрела на отца, а миссис Дейкин велела сыну держаться на безопасном расстоянии. Я слышала, как Кейти лупит по мячу, метит в одну из дальних стен гаражей, как потом, через несколько минут, бросается искать закатившийся в самую гущу сорняков мяч. Появилась Тилли с коробкой для завтрака и в чистеньком кардигане – на тот случай, если вдруг появятся репортеры и газетчики. И мы с ней уселись прямо на траву и стали читать старый выпуск журнала «Джеки», который я нашла дома под диваном. Тилли читала гораздо медленнее меня, время от времени я останавливалась и просто пялилась на очередную страницу, пережевывая сандвич, и ждала, когда она меня догонит. Время от времени я притворялась, что не догоняю, и заставляла Тилли ждать, чтобы та ничего не заподозрила. И вот как раз в такой момент я услышала чьи-то шаги. – Ну, ни за что бы не догадался, – сказал вновь прибывший. – Значит, вот где вы все. Это был мистер Капур. Он подошел к дренажной трубе, нагнулся и начал всматриваться. – Так, что же у нас здесь такое? Мистер Форбс поднялся со стула и подошел к нему. – Это Иисус, – громко сказал он и указал пальцем. – Из Библии. Тилли подняла голову. – Разве мистер Капур глухой? – спросила она. Я нахмурилась. – Да нет, не думаю. Отец тоже встал и подошел к трубе, и все трое мужчин принялись ее разглядывать. – Сын Божий. – Отец улыбнулся и кивнул мистеру Капуру. – Понимаю, человеку другой веры понять это трудно. – И он продолжал улыбаться и кивать даже после того, как договорил эту фразу. Мистер Капур еще немного нагнулся и прищурился. Потом обошел трубу и еще больше наклонился, а затем вдруг выпрямился, обернулся к отцу и сказал: – Если честно, то, по мне, он больше смахивает на Брайана Клафа. Мой отец сказал «Ха!», рассмеялся и хлопнул мистера Капура по спине. Тут Капуру немного не повезло, потому как папа в простоте душевной не всегда умел рассчитывать свои силы. Викарий прибыл в четыре, как раз во время раздачи макарон, блюдо с которыми мистер Форбс пустил по кругу, вместе с чаем и половинками пакетиков с солодовым молоком. Миссис Форбс поднялась со своего стула, чтобы викарию было лучше видно. И тот принялся расхаживать вокруг Иисуса, заложив руки за спину и время от времени покачиваясь. На нем были самые обычные брюки и самая обычная рубашка. Но даже от них немного попахивало свечным воском. – А где же его мантия? – шепотом спросила Тилли. Я пожала плечами. – Не знаю. Наверное, он носит ее только перед Богом. Кто-то кашлянул, послышалось шарканье по щебенке. Миссис Форбс осмелела и спросила: – Ну, и?.. Викарий насупился, выдохнул сквозь зубы. – Не думаю, что до этого Иисус когда-либо посещал Западный Мидленд, – ответил он после паузы. Мэй Рупер так и расцвела в улыбке, словно этот визит Христа был целиком и полностью ее заслугой. – Но ведь вы видите Его, не так ли? – Шейла Дейкин шагнула вперед. Викарий снова со свистом выпустил воздух сквозь зубы. – Дело в том… – начал было он, но тут же осекся. Умолк и по очереди оглядел каждого из нас. Мистер Форбс все еще раздавал макароны. Эрик Лэмб снял резиновые сапоги и лежал на траве в закатанных до колен брюках. Шейла Дейкин подливала ему в стакан лимонаду. Мистер Капур и отец играли в канасту, а миссис Форбс улыбалась во весь рот. Вообще-то все улыбались. Викарий все хмурился, но лицо его подобрело. – Думаю, у нас тут произошло нечто из ряда вон выходящее, – заявил он. Миссис Форбс зааплодировала. А потом через несколько секунд вдруг перестала. – Надеюсь, что к нам сюда не нагрянут паломники, – озабоченно произнесла она. – А то устроят настоящий кавардак. Посещение Иисуса вскоре перестало быть для нас чем-то необычным. Чаще всего первой являлась миссис Форбс, занимала стул прямо перед дренажной трубой, хотя как-то раз ее едва не опередила миссис Рупер, и дамочки устроили настоящую гонку по улице в домашних шлепанцах. Миссис Капур научила мою маму печь индийское печенье, а Шейла Дейкин стала чемпионкой по игре в канасту. Эрик Лэмб приносил всем нам помидоры и сладкий горошек из своего сада, а Клайв из «Британского легиона» приходил с собакой и угощал всех свиными ребрышками. Кейти играл в футбол с Сахидом и явно добился успехов. Он уже не терял мяч так часто, потому как партнер всегда отбивал его. Возвратившись с работы, мой папа и мистер Капур усаживались рядышком на складные стулья, и мистер Капур много рассказывал ему об Индии. Причем не только о нищете и антисанитарии, но и о прекрасных храмах и садах, о стране, полной таких ярких красок, света и музыки, что все мы, даже мама, захотели как-нибудь непременно увидеть это своими глазами. Нет, разумеется, мы понимали, что никогда не поедем в Индию, впрочем, особого значения это не имело. Тилли говорила, что все так счастливы из-за погоды. Говорила, что все дело в солнце, это оно согревает своим теплом лица людей, а легкий ветерок шепчет в листьях ольхи. Она говорила, что запах лета заставляет людей улыбаться, поскольку солнце выталкивает из земли цветы и травы, помогает Эрику Лэмбу собирать полные корзины помидоров. Лично я так не считала. Думала, дело тут в чем-то другом. Мне хотелось бы думать, что Уолтер Бишоп был прав: все это происходит потому, что каждый нашел нечто, во что можно верить. Время от времени я наблюдала за людьми – в тот момент, когда они думали, что никто на них не смотрит, – каждый поглядывал на дренажную трубу и начинал улыбаться. Так, словно он договорился о чем-то с Иисусом, словно все вдруг стали смотреть на мир под другим углом. Оглядываясь назад, я никак не могла припомнить, в какой именно момент все вдруг изменилось. Это трудно передать словами, но внезапно вдруг улавливаешь нечто такое в воздухе. Ну, как приближение дождя. Дренажная труба 2 августа 1976 года – Уже шесть недель прошло, – сказала Шейла Дейкин. Миссис Форбс оторвалась от сборника с кроссвордами. – Со времени чего? – спросила она. – С того времени, как исчезла Маргарет Кризи. Мы с Тилли лежали на траве под ольхой. Я толкнула подружку локтем в бок. Миссис Форбс не ответила. Снова занялась кроссвордами. Думаю, то было не самое подходящее занятие, решать все эти словесные задачки, особенно для человека, который и без того всегда чем-то озабочен. – Я смотрю, тебя мучает все тот же вопрос, верно? – спросила миссис Дейкин. – Какой еще вопрос? – удивилась миссис Форбс. – Ну, думаешь, вернется она когда-нибудь или нет. – Ну, конечно, нет! – Гарольд Форбс поднялся со стула и принялся расхаживать перед дренажной трубой. – Лежит где-то на дне канала. Ясно как божий день. Миссис Дейкин покосилась на меня и Тилли. Мы это предвидели и притворились спящими. – Тогда почему они не прочесали дно драгой, Гарольд? – Шейла сняла солнечные очки и, щурясь, смотрела на него. – И еще я думаю, сюда уже давно следовало прислать водолазов. – Все упирается только в одно. – Мистер Форбс потер пальцы, жест этот означал деньги. – Не хотят тратить бабки, вот и все. – А ведь он прав, – заметила Мэй Рупер. – Сегодня у всех на уме только деньги, ничего больше. Миссис Рупер и мистер Форбс покивали в знак согласия. – Я точно вам говорю, там она. – Мистер Форбс остановился перед дренажной трубой. Заложил руки за спину, покачался на каблуках, посмотрел на Иисуса. – Лежит себе на дне канала. Мертва, мертвее не бывает, и предана забвению. – Она не умерла. Все мы обернулись. Это был Джон Кризи. Он стоял на краю тротуара. Рубашка выползала из штанов, взгляд был мрачный и неуверенный. – Джон! – Мистер Форбс сложил ладони вместе и даже слегка подогнул колени. – А мы все думали-гадали, когда же ты появишься. Давай сюда, присядь. Иди, познакомься с Христом. И мистер Форбс подвел его поближе к трубе и усадил на стул. – Она не умерла. – Джон Кризи не сводил глаз с Иисуса, проходя мимо. – Ничего подобного. – Нет, нет, конечно, – пробормотал мистер Форбс. А затем: «Присаживайся, Джон» и «Выпей стаканчик лимонада, Дороти приготовила». В руках мистера Кризи оказался стакан с лимонадом. – Нет, я правду говорю, Гарольд. Она не умерла. Мистер Форбс присел на корточки рядом с его стулом. – Думаю, мы должны быть храбрыми славными моряками, Джон. Надеяться на лучшее, готовиться к худшему. Все дело в туфлях, понимаешь? Если бы не эти туфли… – Туфли не имеют никакого значения. – Мистер Кризи все еще держал стакан в руке. – Ни малейшего значения, правда. Я заметила, что Гарольд Форбс выразительно покосился на миссис Дейкин, приподняв бровь, он явно искал поддержки. – Но разве их нашли бы прямо рядом с каналом, Джон, – начала она, – если бы с Маргарет все было в порядке? – Я уже сказал вам. – Мистер Кризи с такой силой опустил стакан на землю, что лимонад выплеснулся и пролился на траву. – Эти туфли ничего не значат. Миссис Дейкин смотрела на него, недоуменно хмурясь. – С чего ты это взял, Джон? – спросила она. Он скрестил руки на груди, снисходительно взглянул на нее. – Да с того, что я сам поставил их там. – Как это, черт побери, сам поставил? – Гарольд Форбс вскочил и принялся отряхивать руки от пыли и мелких камушков. – Она их просто забыла, понимаешь? – Мистер Кризи подался вперед, стукнул себя кулаком по груди. – Ушла босая. Без всяких там туфель. И он принялся медленно раскачиваться на стуле. – О господи! – Шейла Дейкин откинулась на спинку стула и затеребила кончик носа. Я обвела взглядом присутствующих. Все застыли, а Мэй Рупер, доставшая шоколадное печенье из коробки, так и не донесла его до рта. – И все же я никак в толк не возьму, – пробормотал мистер Форбс, – к чему тебе, скажи на милость, понадобилось оставлять туфли на берегу канала? – Маргарет всегда любила ходить по тропинкам, по берегу канала. Часто сидела там и ела сандвичи. Вот я и оставил их рядом с тем местом, где она любила сидеть, чтобы ей было легче найти. Нельзя же все время ходить босиком, без туфель. – Ага. Это как перчатки у двери и зонтик у лестницы, – заметила миссис Дейкин, продолжая теребить нос. – Да! – улыбнулся ей мистер Кризи. – Вы все правильно поняли. – Черт возьми, Джон. – Миссис Дейкин закрыла лицо ладонями. – Какого дьявола ты все сразу не рассказал? – Просто не думал, что это кого-то волнует. И потом как-то не обратил внимания, что к подошве приклеен квиток от сапожника. – Господи ты боже мой, Джон! – воскликнул мистер Форбс. Миссис Форбс покосилась на дренажную трубу. – Так что она вернется, вот увидите, – повторил мистер Кризи. – Причем вернется очень скоро, ведь у нас годовщина свадьбы. Все молча смотрели на него. Показалось, что я слышу, как кто-то нервно сглатывает. Миссис Мортон проснулась и смотрела недоуменно. – А когда у вас годовщина свадьбы, Джон? – спросила миссис Рупер каким-то странно тоненьким голоском. – Двадцать первого, – улыбнулся Джон Кризи. – И Маргарет ни за что на свете этого не пропустит. Миссис Дейкин порылась в сумочке и протянула ему двухпенсовую монетку. – А это еще зачем? – спросил он. Она снова обхватила голову руками и вздохнула. – Это чтобы ты из автомата позвонил в долбаную полицию. Два часа спустя мистера Кризи высадили из полицейской патрульной машины. Мистер Форбс сказал: еще повезло, что его не обвинили в ложном вызове. За то, что напрасно потратил их время. Я не понимала, как можно арестовать человека только за то, что он напрасно потратил чье-то время, но миссис Мортон объяснила: это относится только к полицейским. И я успокоилась. Позже мы все еще сидели с Иисусом и наблюдали за тем, как мистер Кризи прошел по дорожке через сад к двери дома под номером восемь. Тилли потянула меня за рукав. – Так это значит, миссис Кризи все еще жива, да? – шепотом спросила она. – Думаю, да, – ответила я. Мы посмотрели на лица присутствующих. – Тогда почему все так волнуются? Дом номер четыре, Авеню 2 августа 1976 года – Ну, что, ты, наверное, рад, да? Я пряталась наверху и видела маму через перила. Она стояла на кухне, уперев руки в бедра. Отец сидел за столом. Он выглядел поникшим и маленьким, словно из него выпустили весь воздух. – Чему рад? Ты о чем? – спросил он. – Что она жива. – Ну, конечно же, я рад, что она жива. Что за странный вопрос? – Рад, что скоро увидишь свою пассию, – сказала мама. Голос у нее был выше обычного не меньше чем на октаву. – Ради бога, Сильвия! Ну сколько можно? Никакая она мне не пассия. Мама подняла со стола кружку лишь затем, чтоб с грохотом водворить ее обратно. – Я видела твое лицо, когда Джон Кризи признался, что сам оставил эти туфли у канала. На нем читалось такое облегчение, Дерек. Облегчение и счастье. Впервые в жизни я обрадовалась тому, что Тилли сейчас со мной нет, что на ступеньках только я с Ремингтоном. Наш пес терпеть не мог, когда мои родители ссорились. Не любил этого даже больше, чем я. Он сидел, обернув хвост вокруг моих ступней, и смотрел на меня смущенными и печальными глазами. – И не надо говорить мне, что ты не испытал облегчения. Оно было написано у тебя на физиономии крупными буквами, – говорила меж тем мама. – Ну, само собой, а ты как думала? Разве каждый нормальный человек не испытал бы облегчения, узнав, что один из его соседей вовсе не лежит сейчас на дне канала? – Особенно если ты был последним, кто видел ее в живых. Отец тихо кашлянул. – Да, видел. И что с того? – Так, значит, ты это признаешь? Признаешь, что она была вместе с тобой в офисе, когда ты якобы находился на заседании круглого стола в «Британском легионе»? Отец молчал несколько секунд. А потом заговорил, и голос у него был просто измученный: – Да, Сильвия. Признаю. – Наконец-то, – пробормотала мама. Сняла руки с бедер, взмахнула ими. А голос у нее был как у человека, который только что выиграл состязание, в котором вообще не собирался участвовать. – Это не то, что ты думаешь, – сказал отец. – О, нет, Дерек, конечно, совсем не то! – Мама принялась ходить вокруг кухонного стола, пропадая из вида время от времени и разрезая руками воздух, точно пловец. – Никогда и совсем не то, что думают люди! – Я серьезно, Сильвия. Не то. Отец ухватил маму за руку, когда та проходила мимо, она остановилась. – Сядь, пожалуйста. Раз уж я собрался рассказать тебе все, ты должна сесть. Мама села. – Она мне помогала, – начал отец. – Маргарет Кризи делала мне большое одолжение. – Помогала? Но чем, черт возьми, она могла тебе помочь? Отец откинулся на спинку стула. Я слышала, как ножки стула заскрипели по линолеуму. Затем он выложил руки на стол. – Еще до того, как вышла замуж за Джона, она занималась бухгалтерскими расчетами. Отец выдержал паузу, мама тоже молчала. – Она помогала мне с гроссбухами и отчетами, Сильвия. Помогала разобраться с финансовой отчетностью. – Разобраться с финансами? Что-то я никак не пойму… Я слышала, как отец глубоко вздохнул. – Мы разорены, Сильвия. Мы в полной заднице. Я пытаюсь выплачивать сотрудникам зарплату, уж не говоря об арендной плате за офис. – Он снова вздохнул. – Ничего не получается. Мы идем на дно. Они долго молчали. Должно быть, я сделала какое-то неосторожное движение, потому что Ремингтон нервно застучал хвостом об пол у моих ног. – Но почему ты раньше молчал? – еле слышным шепотом произнесла мама. – Пытался как-то оградить тебя. Тебя и Грейс. Показалось, что я слышу рыдания отца, но мой отец никогда не плакал, так что я, должно быть, просто ослышалась. – Что же мне делать, Сильвия? Ведь я бизнесмен. Всегда был успешным бизнесменом. Как теперь смотреть людям в глаза? – Мы пробьемся, Дерек. Мы всегда вместе справлялись. – Да, но какой позор, – пробормотал отец. – Я этого не вынесу! Не вынесу, когда люди узнают, что я не тот, за кого себя выдавал. Я почувствовала, как Ремингтон тычется мордой мне в колени. Он хотел, чтобы я почесала его за ушком. И я чисто автоматически принялась ласкать пса. – Все хорошо, Ремингтон, не волнуйся, – тихо сказала я. – Ничего не изменится. Все останется по-прежнему, как было всегда. Некоторые собаки устроены именно так. Тоже нуждаются в утешении. Дом номер три, Рябиновый участок 3 августа 1976 года – А почему она не придет? Миссис Мортон затворяла заднюю дверь. Запах духов матери Тилли все еще висел в воздухе. Запах сырой земли. – Ее мама считает, что девочке лучше сегодня передохнуть. Выглядит немного изможденной. – Изможденной? – Но ты же знаешь, Грейс, Тилли хрупкий ребенок. Слабенький. Я вспомнила о том, как Тилли открывала жестянки с мармеладом, когда у меня не получалось, как помогала моей маме тащить тяжелые сумки с продуктами, когда та выбивалась из сил. – Да ничего она не слабенькая, – возразила я. Миссис Мортон нахмурилась и вытерла руки кухонным полотенцем. – Очень любезно со стороны ее мамы, что она нас предупредила, – заметила она. – Выглядела она встревоженной. Мать Тилли всегда выглядела встревоженной. Я уже научилась не обращать на это внимания, потому что тревожилась она постоянно и по любому поводу. Тревога так и тянулась за ней, словно шлейф старинного платья. – Мама Тилли всегда выглядит встревоженной, – сказала я. – У нее это очень хорошо получается. Миссис Мортон уселась за кухонный стол напротив меня. – Так бывает, когда ты неравнодушен к кому-то. – Она разгладила клеенчатую скатерть. – И когда ты волнуешься за этого человека. Я двинула локтем, и на скатерти образовалась морщинка. – Как я волновалась, что Ремингтон заболеет прошлым летом? – Ну, наверное. Хотя я не стала бы сравнивать Тилли с лабрадором. Не слишком подходящее сравнение. – Не беспокойтесь, очень даже подходящее, – заметила я. И заглянула миссис Мортон в глаза. Она тоже явно была встревожена. – Ведь Тилли скоро поправится, правда? – Конечно. – И всегда будет в полном порядке, да? – Так и есть. Порой, когда говоришь со взрослыми, разрыв между твоими вопросами и их ответами слишком велик, и эта пропасть – лучшее место, где можно спрятать все твои тревоги и волнения. Я огорчилась, поскольку больше всего на свете мне в тот момент хотелось поговорить с Тилли о случайно подслушанном мной вчера вечером разговоре родителей. Миссис Мортон сказала, что я могу говорить с ней о чем угодно, но миссис Мортон вела тихую, неслышную, как поступь по ковру, жизнь, и ее часы всегда показывали точное время. Так что не думаю, чтобы ей было многое известно о бедности и разорении. В отличие от нее Тилли долгое время прожила в отеле, где на всех была только одна ванная комната, где самое интересное и красивое было ограничено видом из окна, и потому она лучше разбиралась в таких вещах. И вот мы с миссис Мортон решили вместо разговоров поиграть в «Монополию». Тилли всегда доставался башмачок, а мне – гоночная машинка, так что миссис Мортон сказала, что возьмет цилиндр. Я бросила кости и прошла несколько квадратов. – Разве не положено выбросить шестерку, чтобы начать первой? – спросила миссис Мортон. – Только Тилли обращает внимание на такую ерунду, – ответила я и поставила свою машинку на «Уайтчейпел». – Будешь покупать? – спросила миссис Мортон. Я посмотрела на доску. Тилли всегда покупала «Уайтчейпел» и «Олд-Кент-роуд». Говорила, что ей просто жаль их, ведь они такие коричневые и неинтересные, а у людей, которые живут на этих улицах, наверняка совсем мало денег. – Как думаете, люди, которые живут на Олд-Кент-роуд, счастливы? – спросила я. – Думаю, да, – кивнула миссис Мортон, потом перестала перебирать карточки с надписью «Общественная казна» и нахмурилась. – Ну, по крайней мере, счастливы в той же степени, что и все остальные. Не больше и не меньше. Я окинула взглядом доску. – Как и те люди, что живут на Мейфэр или Парк-Лейн? – Разумеется. – Или Пэлл-Мэлл? – Естественно. – А как вы думаете, люди, которые живут на Олд-Кент-роуд, чаще разводятся? Миссис Мортон отложила карточки. – Что за вопросы, Грейс? Что это на тебя нашло? – Да так просто, интересуюсь, – ответила я. – Ну так что? – Не думаю. Не думаю, что чаще или реже, чем все остальные. – Даже если они совсем бедные? Миссис Мортон как раз надумала покупать «Кингс-Кросс стейшн», а потому ответила не сразу. – Думаю, если у людей совсем мало денег, они, конечно, из-за этого переживают. Но вовсе не перестают любить друг друга, – сказала она. – Или заботиться друг о друге? Или беспокоиться? Она улыбнулась. – А вы обо мне беспокоитесь? – не унималась я. – Все время. – Она бросила кости и заглянула мне прямо в глаза. – Каждый день, с тех самых пор, когда ты была еще совсем крохой. Дренажная труба 6 августа 1976 года Мои родители сидели рядом, неподалеку от Иисуса. Время от времени мама сжимала руку отца в своей и одаривала его в точности такой же улыбкой, как меня, когда я шла в кабинет к дантисту. Отец же рассматривал мыски своих туфель. Мистер Форбс сидел на стуле, сложив руки на коленях, Клайв отошел в сторонку, кормил своего пса остатками свинины и вытирал жирные пальцы о брюки. На раскладном столике лежали игральные карты, все, за исключением короля червей, которого Эрик Лэмб, целиком погруженный в свои мысли, вертел в руке. Миссис Руперт растирала больные ноги и ждала, когда Брайан принесет ей мазь. И единственным звуком, который я слышала, лежа на траве, было неодобрительное клацанье вязальных спиц миссис Мортон. Тилли разгладила свое платьице. – Ну, как, чувствуешь себя уже не такой изможденной? – спросила я. – Да, спасибо, мне гораздо лучше. Это мама все время обо мне беспокоится. – Значит, твоя мама просто очень любит тебя. Я продолжала наблюдать за своими родителями. Мама по-прежнему держала отца за руку, а вот держал ли он ее – не знаю, не уверена. – Как думаешь, может, газетчики сегодня приедут? – спросила Тилли. Я оглядела присутствующих. – Если даже и приедут, толку от интервью с этими людьми никакого. – А я все же надеюсь, что приедут, – сказала Тилли. – Будет жутко обидно, если они не сфотографируют Христа. Миссис Форбс приподняла голову. – Мы и сами могли бы сфотографироваться, если б у нас была камера. – Она посмотрела на мистера Форбса, потом – на Клайва. – Ну, скажи, Эрик, разве я не права? Эрик Лэмб посмотрел на всех нас и стряхнул засохшую грязь с резиновых сапог. – Чего это вы вдруг затихли? – Тилли снова разгладила платье. – И где миссис Дейкин? – Решила сбегать за чем-то домой, – ответила я. – В очередной раз. И снова мы погрузились в необъятный океан тишины, как вдруг миссис Форбс резко вскочила и хлопнула в ладоши. Король червей упал на траву, Мэй Рупер перестала растирать ногу и подняла глаза. – Знаю, что нам всем сейчас нужно, – громко заявила миссис Форбс. – Немножко взбодриться, вот что! А потому я сбегаю за настольной игрой и еще принесу печенье со сладким заварным кремом. Все снова уставились в землю. Я указала на дренажную трубу. – Посмотри на Иисуса, – попросила я Тилли. – Он выглядит еще более несчастным, чем вначале. – Может, от жары? – предположила она. Июль выдался жарким, но в августе пекло́ совсем невыносимо. Жара заливала всю страну, поглощала реки и ручьи, сжигала леса. – Люди умирают, – заметила мама, когда смотрела новости по телевизору. – Человеческое существо просто не создано для того, чтобы выносить такую жару. Это аномалия, Дерек. – Словно мой отец мог хоть как-то на это повлиять. В то утро я взглянула на свое пальто, висевшее на крючке за дверью спальни, и просто не сумела представить, что когда-нибудь смогу надеть его. Через несколько минут вернулась миссис Форбс, принесла три пачки печенья и коробку с игрой «Скрэббл». Пока она отсутствовала, миссис Рупер проскользнула в первый ряд и уселась с коробкой шоколадного ассорти на коленях на ее стул прямо рядом с Иисусом. Уселась и закрыла глаза. – О, – сказала миссис Форбс. Это было очень тихое «о», но от мамы я уже давным-давно усвоила, что слова вовсе не обязательно должны быть громкими, чтобы произвести впечатление на людей. – Думаю, пришло время кое-что немножко изменить, – сказала миссис Рупер. – Вижу. – Миссис Форбс положила печенье и коробку с игрой на стол. Потом подошла к своему стулу. Тень ее нависла над миссис Рупер и еще умудрилась захватить часть левой ноги моего папы. Установилась тишина, все мы смотрели и ждали дальнейшего развития событий. – Вам, очевидно, неизвестно, – проговорила миссис Форбс, – что это мое место здесь, рядом с Иисусом. Миссис Рупер не открывала глаз. – Я на это правило не подписывалась, – сказала она. Миссис Форбс тихо и многозначительно кашлянула. – Выбор пал на меня не случайно. И дело не только в том, что я отвечаю за украшение алтаря цветами, а по вторникам дважды в месяц начищаю все медные детали в храме. А потому я ближе к Богу, чем остальные. Миссис Рупер приоткрыла один глаз. – Для того, чтобы заслужить уважение, нужно нечто большее, чем тряпка для пыли и баночка с полиролем, – парировала она, и глаз закрылся. Миссис Форбс резко втянула воздух собранными в бантик губами, и все мы откинулись на спинки складных стульев. – Из всех здесь присутствующих, – сообщила она, – я имею больше прав сидеть рядом с Иисусом. Миссис Рупер открыла уже оба глаза и выпрямила спину. – А лично я считаю, что ни у кого здесь нет больше прав сидеть рядом с Иисусом, чем у меня. – А я считаю, – тут же парировала миссис Форбс, – что это мое право, потому как я с самого начала сидела здесь, рядом с Иисусом, вот! – «Он сказал им в ответ: у кого две одежды, тот дай неимущему». – И миссис Рупер скрестила руки на груди. – «Евангелие от Луки», глава три, стих одиннадцать, – подхватила миссис Форбс и завела руки за спину. Тут на дороге появилась миссис Дейкин, неверной походкой приблизилась к нам и плюхнулась на стул рядом со мной. – Из-за чего сыр-бор? – Выясняют, кто больше достоин сидеть рядом с Иисусом, – ответила я. Тилли встала и сдвинула шапочку со лба. – А я всегда думала, что Бог объединяет людей. – Я ваш стул не украла. Начать с того, что он вообще не ваш, – сказала миссис Рупер. – «Как вор, когда поймают его, бывает осрамлен», – тут же парировала миссис Форбс. – «Иеремия», глава два, стих двадцать шесть. И прекрати лгать, Дороти Форбс. – «Посему, отвергнувши ложь, говорите истину каждый ближнему своему». – «Послание к Ефесянам», глава четыре, стих двадцать пять. Джон Кризи начал нервно раскачиваться на своем стуле в самом дальнем углу. – Нет, мне всех этих цифр ни за что не упомнить, – жалобно произнес он. – Я пришел сюда ради тишины и покоя, – вступил Эрик Лэмб. – А вовсе не для того, чтобы слушать дурацкие споры о том, кто из вас чего более достоин. – И принялся натягивать резиновые сапоги. – Ну уж нет, Дороти. Иисуса Христа распяли вовсе не для того, чтобы ты могла выбирать, где тебе сидеть, – Мэй Рупер повысила голос почти до визга. – Он был распят для того, чтобы все мы сами, черт побери, могли решать, где нам, черт, вздумается сидеть! Я просто упивалась этой сварой между миссис Форбс и Мэй Рупер, и вот в самый ее разгар вдруг заметила, что все присутствующие обернулись и смотрят куда-то. Даже спор прекратился, когда миссис Форбс вдруг похлопала миссис Рупер по плечу и указала на тротуар. Там был Уолтер Бишоп. Он стоял на обочине и смотрел на нас. В одной руке батон, в другой две коробки с рыбными палочками. – А я как раз возвращался из магазина, – сказал он. – Услышал что-то о Христе, вот и решил подойти и посмотреть. – Не думаю, что это возможно. – Миссис Рупер поднялась со стула и встала плечом к плечу с миссис Форбс перед дренажной трубой. – Здесь частная собственность. Уолтер Бишоп взглянул на муниципальные гаражи. – Неужели? – спросил он. Мистер Форбс поднялся и подошел к узкому проходу между ольховыми деревьями, засыпанному щебенкой. К тому месту, где стоял со своими покупками Уолтер Бишоп. – Нечего тут смотреть, – отрезал он. – Ничего интересного. И на вашем месте я бы спокойно отправился домой. Он указал на дорогу, и я заметила, как кончик пальца мистера Форбса слегка дрожит. Я подумала, мистер Бишоп начнет спорить или, по крайней мере, скажет, что имеет право смотреть на что угодно, равно как и любой другой, но ничего подобного не случилось. Он просто кивнул мистеру Форбсу, развернулся и зашагал прочь. Миссис Рупер раскинула руки, словно прикрывая дренажную трубу. – Иисус, он, знаете ли, не для каждого встречного-поперечного, – выкрикнула она. Когда мистер Бишоп удалился, Эрик Лэмб обернулся ко мне с Тилли и улыбнулся. – Не обращайте внимания, – сказал он. – Взрослые порой говорят такие глупости. Тилли глубоко вздохнула. Я знала, что́ за этим последует, потому что, прежде чем задать вопрос, Тилли всегда набирала в грудь побольше воздуха, желая подготовиться. – Могу я спросить? – начала она. Эрик Лэмб кивнул, и все мы ждали. – Вы слышали, что говорила миссис Рупер, ну, насчет того, почему распяли Христа? Мы провожали глазами Уолтера Бишопа, шагавшего по тротуару навстречу солнцу. – Ну, не из-за раскладных же стульев его распяли, Тилли, – сказала я. – Знаю. – Она снова глубоко вдохнула. – Нет, правда, за что именно Его распяли, мистер Лэмб? – воскликнула она. – Зачем понадобилось убивать Его? – Сложный вопрос, – сказал Эрик Лэмб. – Все потому, что у него были другие верования, другие взгляды на жизнь. В те дни люди жестоко расправлялись с теми, кто думал не так, как остальные. Я слышала, как хрустел гравий под ногами удаляющегося от нас Уолтера Бишопа. – Он был аутсайдером, Тилли. – Эрик Лэмб окинул взглядом нас обеих. – Чужаком. Поэтому Его и распяли. – Получается, – заметила Тилли, – что в этом случае Иисус тоже был козлищем, так, что ли? – Ну, да, наверное, – ответил Эрик Лэмб. – Вообще-то, вероятнее всего, Он был самым большим козлищем среди них всех. Мы взглянули в сторону дороги и увидели, как Уолтер Бишоп исчезает в доме под номером одиннадцать. – Возможно, ты права, – сказал Эрик Лэмб. – Возможно, Он действительно был таковым в их глазах. Вскоре волнение, вызванное появлением Уолтера Бишопа и всеми этими спорами, улеглось. Тилли с особым усердием принялась разглаживать платье, миссис Мортон разбирала ее резинки для волос. Эрика Лэмба убедили снова снять резиновые сапоги, а миссис Форбс все-таки выторговала себе место на ближайшем к трубе стуле, хотя через каждые полчаса миссис Рупер поднималась со своего места и расхаживала прямо перед Христом, закрывая всем вид. Я как раз собиралась немного вздремнуть, но тут вдруг на тропинке показалась Лайза. Она шла, разбрасывая щебенку модными босоножками. – Наконец-то и ты решила посмотреть на Иисуса, – сказала миссис Дейкин. – Что, любопытство одолело? Лайза кружила возле матери, как оса. – Я не на Иисуса пришла смотреть, – заявила она и покосилась на дренажную трубу. – Пришла сказать, что у нас кончилось молоко. Миссис Дейкин принялась искать кошелек. Вообще-то он валялся на траве, прямо у ее ног, просто она его не видела, так что пришлось мне поднять и передать ей. – По крайней мере, могла бы подойти и посмотреть, Лайза, раз уж ты здесь. Я смотрела, как Лайза Дейкин лениво ступает по траве. Вот она встала прямо перед дренажной трубой, уперев руки в бедра, прищелкивая языком и отпихивая кусочки щебенки босоножками. – Хоть убейте, не понимаю, – протянула она. – С чего это вдруг вас так заинтересовало какое-то пятно на стене гаража? Тилли покосилась на меня и принялась выводить узор на траве кончиком пальца. Я притворилась, что этого не заметила. Лайза лягнула еще несколько кусочков щебенки. – И с чего это вдруг все так всполошились? Я поднялась и подошла к трубе. – Надо отойти на пару шагов и прищуриться, – посоветовала я. – тогда сразу Его и увидишь. – Да не хочу я Его видеть! – Она выговорила эти слова так, точно они принадлежали не ей, а кому-то еще. – Тут всего лишь чертово креозотное пятно, Грейс. Дурацкая шутка. – Что ж, – заметила я, – может, это всего лишь пятно от креозота. – Слова выходили изо рта с запинкой, словно до конца не верили в то, что это я могла произнести их. – Так, значит, здесь у нас висит Иисус? Голос был громкий, незнакомый. Человек растягивал гласные, точно хотел выдать себя за американца, но получалось у него не самым лучшим образом. Все мы обернулись и увидели маленького мужчину. Костюм был ему велик и болтался складками, как на вешалке, на подрубочных швах пыльные пятна – даже стежков не видно. Вокруг шеи толстый ремешок, а на нем огромная камера. Вес ее оттягивал голову вниз и вперед, отчего вид у него был нелепый и беспокойный. – Энди Килнер, местная газета. – Он протараторил эти слова слитно, можно было подумать, что место работы является частью его имени. Кивнул всем и в то же время – никому в отдельности, а потом улыбнулся мне и Лайзе: – А вы, должно быть, те две девочки, которые Его нашли. Замечательно. Просто прекрасно! Стойте там, где стоите, я вас щелкну несколько раз, если не возражаете, конечно. О’кей?.. Фантастика, супер, блеск, красота! Я заметила, что Тилли перестала рисовать узоры на траве, подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Миссис Мортон выдвинулась вперед и вроде бы хотела что-то сказать, но затем нахмурилась и молча и неодобрительно взглянула на меня. Когда я снова нашла глазами Тилли, она была бледна и выглядела очень одинокой. И хотя находились мы лишь в нескольких футах друг от друга, почему-то показалось, что она страшно далеко. Я пыталась притянуть ее к себе, удержать рядом, но она целиком растворилась в улыбке Лайзы Дейкин. Мы с Лайзой принимали разные позы перед Иисусом, следуя указаниям Энди Килнера, под бесконечные его причитания: «Фантастика, супер, блеск, красота!» Все это время Тилли не сводила с нас глаз, сидя на траве. – Вот это, я понимаю, находка, да? – спрашивал Энди Килнер. – Да! – Лайза Дейкин сверкала наманикюренными ногтями, то и дело прижимая к губам тюбик с гигиенической помадой. – Вот это находка! Улыбка Лайзы то вспыхивала, то гасла под щелканье фотоаппарата. Потом она положила руку на бедро, свела коленки вместе и получила очередную порцию: «Фантастика, супер, блеск, красота!» А я все продолжала смотреть на Тилли на траве. Позже я видела эти снимки лишь один раз. Мама постоянно делала памятные вырезки из местной газеты – верхняя часть моей головы плыла среди карнавальных костюмов, половинка лица мелькнула на юбилейной вечеринке год спустя. Она даже вырезала снимок, на котором полиция остановила отца за превышение скорости. Но ни одной моей фотографии на фоне дренажной трубы не сохранилось. Я увидела эти снимки в витрине офиса местной газеты несколько недель спустя. Лайза Дейкин сверкала улыбкой, Иисус на заднем плане между нами выглядел разочарованным, а я смотрела куда-то вдаль, видно, искала глазами Тилли. И теряла ее. Газета цитировала высказывания Эрика Лэмба и миссис Форбс, безбожно переврав их имена и фамилии. И еще: «Вот это находка, – сказала Лайза Дейкин, обнаружившая Иисуса вместе со своей подругой Грейс Беннет». А заголовок гласил: «Второе водопроводное пришествие». Ко времени, когда Энди Килнер закончил съемку, Тилли куда-то исчезла. Я высматривала подругу в толпе, но не находила и тогда с надеждой взглянула на миссис Мортон. Та тоже окинула меня взглядом, но чего-то привычного в нем недоставало. Дом номер десять, Авеню 6 августа 1976 года Гарольд и Клайв стояли в дальнем конце улицы. Эрик Лэмб заметил их краешком глаза, но ошибся, подумав, что они не увидели его. Очень уж ему не хотелось подходить и разговаривать с ними. – Эрик! Ты тот, кто нам нужен! Этот Гарольд вечно осложнял ему жизнь. – Ну и дела, с ума сойти, правда? – Гарольд кивком указал в сторону муниципальных гаражей. Эрик не знал, кого или что тот имеет в виду: Иисуса, Уолтера Бишопа или целое представление, которое разыграла со складным стулом Дороти, а потому отделался улыбкой, как бы допуская все три варианта. – Непонятно, что с этим теперь делать, верно, Клайв? – заметил Гарольд. Клайв не ответил, издал лишь звук, который мог бы сойти за нет, а может, просто начал откашливаться. – Эта новая семейка вроде бы ничего? – спросил Гарольд. Эрик согласился, что вроде бы очень даже ничего. – И сад у них вроде бы тоже неплох, с учетом… э-э… обстоятельств. Эрик подтвердил, что так и есть, а затем добавил, что уже пришла пора пить чай, если Гарольд и Клайв не против, он, пожалуй,… – Тут вот в чем проблема. – Гарольд подошел поближе и слегка понизил голос. – Дороти и все эти ее комментарии о снимках. Что именно она имела в виду? Гарольд и Клайв смотрели прямо в глаза Эрику. И он решил, что солгать им, пусть даже по мелочи, просто невозможно. – Думаю, лучше спросить Дороти, а не меня, – ответил он. – Потому как не моего ума это дело. И Эрик хотел было уйти, но взгляд Гарольда словно сковал его. Несмотря на сгорбленную спину, несмотря на поседевшие волосы, по-стариковски свисающие с морщинистого лба, Гарольд обладал упрямством и неистовостью подростка. – Ведь это она нашла камеру, верно? – настаивал Гарольд. Эрик не ответил. В самом вопросе уже крылся ответ. – Господи Иисусе, – вымолвил Клайв и прислонился к стене. Гарольд вскинул руку: – Не стоит паниковать, Клайв. Мы ничего плохого не сделали. Эрик приподнял бровь. – Да, не сделали, Эрик. Это услуги населению. И мы имели полное право их принять. – Гарольд покосился на Клайва. – К тому же одному Богу ведомо, что было у него на той пленке. – Может, черный дрозд на бутылке молока? – Эрик понял, что против собственной воли значительно повысил голос, но сдержаться не смог. – Или Беатрис Мортон, которая завязывает шнурки на ботинках? – А Дороти не думает, что мы имеем какое-то отношение к пожару? – спросил Клайв. – Мы ведь забрали камеру за несколько часов до того, как он начался. – Не знаю, что она там думает, но она вовсе не такая уж тупая, какой ты ее считаешь, Гарольд. – Может, она решила, что мы отобрали камеру у мародеров, – сказал Гарольд. – У мародеров? – Эрик провел рукой по волосам. – Ты хотел сказать, у людей, которые вламываются в пустующие дома и забирают чужую собственность? Клайв принялся расхаживать по тротуару быстрой и напористой походкой. Словно хотел убежать как можно дальше от подозрений и обвинений. – Ты должен понять. – Гарольд отвернулся, перестал наблюдать за Клайвом. – Мы понятия не имели, что там творится. Просто хотели посмотреть, кое в чем убедиться, а Бишоп был в отпуске. Прекрасная возможность. Почему бы не воспользоваться? – Нельзя вот так, запросто, брать чужие вещи лишь потому, что выдался удобный случай, Гарольд. – Все равно ее уничтожил бы огонь, – сказал Гарольд. – Если б мы знали заранее, то и не подумали бы туда соваться. Оставили бы все как есть. Эрик промолчал. – Мы не могли рисковать, Эрик. – Гарольд вдруг словно внезапно состарился и казался очень усталым. – Если бы люди тогда узнали, – пробормотал он. – Если б люди узнали… – голос его понизился до шепота, – я бы такого позора не перенес. Эрик затворил за собой дверь, запер на задвижку. Подошел к кухонному окну и задернул занавески – так плотно, чтобы в комнату не смог пробиться ни единый лучик солнечного света. Если б он питал пристрастие к выпивке, то наверняка напился бы. Но он лишь уставился на кресло Элси, такое гладкое и пустое, и попытался представить, что бы она сказала, если б была здесь. Кресло молчало. Порой кажется странным, как часто прошлое без спроса врывается в настоящее – словно незваный гость, опасный и нежеланный. А вот когда ты специально приглашал прошлое войти в настоящее, оно словно таяло, превращалось в ничто, заставляя усомниться: да было ли такое на самом деле? Все это началось в прошлом. Началось с того, что Уолтер Бишоп похитил ребенка, и все, что происходило дальше, раскручивалось именно с этого момента. Даже сейчас память о нем бродила по всей улице. И, как бы ни старались люди не упоминать об этом, сколькими другими воспоминаниями ни пытались вытеснить это, самое главное, оно отказывалось уходить. Упрямо заползло в настоящее; затеняло и расцвечивало новыми красками все, что происходило после, – до тех пор, пока настоящее настолько не смешивалось с прошлым, что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Эрик откинулся на спинку кресла и принялся грызть ногти. Прежде он грыз ногти только ребенком. Возможно, прошлое уже ушло в небытие, подумал он. А может, и наоборот. Все абсолютно не сомневались в том, что тогда случилось, но, быть может, настоящее уже успело заползти в наши воспоминания, взбудоражить и перевернуть их, и если так, то прошлое не будет казаться столь определенным, как хотелось бы думать. 7 ноября 1967 года Чтобы добраться до больницы автобусом, надо сделать две пересадки. Каждый из этих отрезков пути недолог, нет времени хоть немного расслабиться. Дорога коротка и извилиста, на ней полно светофоров, объездов и острых углов. Эрик Лэмб сидит с маленькой сумкой на коленях, автобус раскачивается, он сам раскачивается, стараясь не задеть сидящих или стоящих рядом людей и не соскользнуть с сиденья в проход или же наступить кому-то на ногу. Ко времени, когда автобус подъезжает к больнице, он уже весь вымотан от этих усилий, от всех этих стараний никому не причинить беспокойства. Другие пассажиры входят и выходят из автобуса, он через окна наблюдает за жизнью проходящих мимо людей: за парами, которые шепчутся друг с другом, за матерями, которые пытаются совладать с детскими колясками и сумками с покупками. За молодым человеком с книгой, страницы которой переворачиваются одновременно с кренящимся автобусом. По мере приближения к больнице попадается все больше людей в униформах – темно-серых, которые носят санитары, и сестринских, бледно-голубых. Мелькают тапочки, в них ходят по коридорам. Кто-то почесывает лодыжку. Кто-то вытягивает шею. Униформы прячутся под пальто и куртками с капюшонами, таятся под кардиганами, но время от времени их все же видно, словно их обладатели должны всегда помнить, кто они такие на самом деле, сколько бы слоев одежды из другой жизни ни носили поверх. Он навещает Элси. Навещает ежедневно днем и вечером, а в перерывах между этими посещениями возвращается домой, где созерцает пол, стены и пустующее кресло, где Элси привыкла сидеть. Он смотрит на это кресло и начинает тосковать еще больше, словно только что понял: жена была центром всего, а теперь ее нет, хоть весь дом обыщи сверху донизу. «Анализы, – говорят они. – Нам надо сделать еще несколько анализов. Мы должны выяснить, почему вы такая бледная, слабая и худенькая». – Просто я старею, – отвечает Элси с улыбкой, но доктор и не думает смеяться. Вместо этого тихо строчит что-то в своем блокноте, и звуки пера, царапающего бумагу, заполняют всю комнату. Лечь в больницу ей предложили через неделю, и она уложила в сумку свою лучшую ночную рубашку, домашние тапочки, книжку, которую в то время читала, и маленькое саше с лавандой – предназначения этого предмета Эрик никак не мог понять, в частности еще и потому, что всегда начинал чихать от запаха лаванды. – Просто помогает мне расслабиться, – говорила она. Он пытается выяснить, что еще ей нужно, чтобы расслабиться, но Элси лишь качает головой и сжимает его руку, и говорит, что постель здесь совсем другая, и еда непривычная, и что приходится весь день сидеть и ждать, когда появятся врачи. – Успокойся. Ну что ты так всполошился, Эрик. А он изо всех сил старается выглядеть так, будто ничуточки не волнуется, и от этих усилий над собой начинает волноваться еще больше. Вот и сегодня он на всем пути по длинному серому коридору тоже старается сделать вид, что нисколько не беспокоится. В коридоре всегда полно родственников, ждущих, когда откроются двери. Он медленно проходит мимо отделений гинекологии, педиатрии и ортопедии, мимо тяжелых двойных дверей в операционный блок, мимо наполненного многозначительной тишиной отделения кардиологии. Перед ним простирается нечто вроде дороги жизни, и лишь в отдалении виднеются палаты онкологии и отделение паллиативной терапии. Здесь, в конце коридора, самые большие очереди – целые толпы людей, и все ждут, когда стрелки на часах покажут два, отсчитывают каждую секунду. Палата Элси – третья от начала. «Палата 11, женская хирургия», – гласит вывеска на голубых дверях. – Не каждый, кого помещают в хирургическую палату, попадает на операционный стол. – Медсестра, принимавшая Элси, увидела их лица. – Так что беспокоиться не о чем. У них были все причины для тревоги, но Эрик уже научился управлять своими эмоциями, никак их внешне не показывать. Сегодня Элси кажется какой-то особенно маленькой. Словно больница, палата и кровать поглощала ее, и она судорожно цеплялась за простыни, точно боялась, что может исчезнуть совсем, слиться с жесткими белыми подушками. Они поговорили о книге, которую она читала, о том, как идут дела в саду, о том, что погода может измениться, – словом, о разных мелочах. Такого рода беседу они могли бы вести без всякой задней мысли и дома, за завтраком, вот только здесь, у больничной койки, слова звучали как-то натянуто и фальшиво. Врачи уже завершили утренний обход, говорит Элси, приходила целая толпа в белых халатах. Были похожи на булочников, со слабой улыбкой добавляет она. Могли бы предложить свежую выпечку или полдюжины печений к чаю, тут она смеется. Нет, она не стала спрашивать их о результатах анализов. Они ведь невероятно занятые люди. Как-то неловко было их беспокоить. Но завтра она непременно спросит. Эрик разглядывал свои руки. – Нормально ли ты питаешься? – спрашивает Элси. – Надеюсь, не только томатным супом? – И они снова выплывают на мелководье тем, и слова опять звучат фальшиво. По дороге домой он раскачивается в автобусе из стороны в сторону, пытается прогнать тревожные мысли. В окнах проплывают мимо размытые акварельные улицы, ничего надежного, за что можно было бы уцепиться, ничего отчетливого, чтобы хоть немного отвлечься. Сиденья вокруг него то освобождаются, то снова заполняются, но людей он не видит, замечает лишь их очертания, смутные образы, скользящие вне встревоженного сознания. И лишь когда автобус сворачивает к их городку, лишь когда его глаза узнают знакомые очертания крыш, а тормоза шипят, пропев знакомую песню, ему удается, наконец, отвлечься от мыслей об Элси, о том, как она осунулась и похудела, – кожа да кости. Обручальное кольцо болтается на пальце… И вот он медленно идет по тротуару, отмеряет время. У него четыре часа. Через четыре часа он поедет обратно в больницу, и это время надо чем-то заполнить – созерцанием, размышлениями, попытками отыскать карту, на которой обозначен его жизненный путь. Поначалу Эрик не замечает Сильвию. Та неожиданно возникает прямо перед ним, выскакивает словно из ниоткуда, лицо бледное от страха, губы дрожат, но она не в силах произнести ни слова. Он не видел такого ужаса двадцать пять лет. Со времени получения тех телеграмм. «С глубоким прискорбием вынуждены сообщить вам…» Эрик ставит маленькую сумку на тротуар и кладет руки соседке на плечи. Но страх так глубоко проник в нее, что она не в силах пошевелиться. И тогда очень осторожно он спрашивает, что случилось, и повторяет этот вопрос снова и снова, пока, наконец, она не встречается с ним взглядом. Вначале она шепчет – так тихо, что Эрик едва различает слова, – и он вынужден наклониться поближе. Затем слова становятся громче, и в них звучит отчаяние. Она выкрикивает их на всю улицу, снова и снова, до тех пор, пока Эрику не начинает казаться, что не осталось ни единого человека на свете, который бы их не услышал. – Грейс пропала! – кричит она, а потом закрывает уши руками, словно слышать ей самой эти два слова просто невыносимо. Дом номер четыре, Авеню 7 августа 1976 года На следующий день Тилли не пришла к дренажной трубе. Обычно она появлялась здесь к десяти, но даже после того, как мистер Кризи прождал на автобусной остановке с пяти до одиннадцати, даже когда он зашагал домой, глубоко засунув руки в карманы, она так и не появилась. А перед Христом сидели только миссис Форбс, выкрикивающая вопросы из кроссворда, да Шейла Дейкин, которая загорала и притворялась, что ее не слышит. И я решила пойти домой. Как-то невесело было здесь без Тилли. Мама сидела на кухне и пришивала пуговицы к отцовской рубашке. Взглянула на меня, когда я вошла. – Мне кто-нибудь звонил? – спросила я. Она покачала головой и снова занялась рубашкой. Мама вела себя как-то странно тихо после того, как Энди Килнер нас фотографировал. Когда Тилли ушла, даже не попрощавшись, я думала, что мама одарит меня белозубой, благодаря стараниям дантиста, улыбкой или скажет, что Тилли повела себя как-то не так, но этого не случилось. Нет, она лишь молча поглядывала на меня время от времени, а затем вновь возвращалась к своему занятию. В обычных обстоятельствах я бы сдалась. В обычных обстоятельствах я бы навестила миссис Мортон, но миссис Мортон сказала, что страшно занята сегодня и что у нее просто нет времени сидеть со мной и готовить сладкий заварной крем. И еще сказала, что мне не мешало бы посидеть дома и как следует обдумать свое поведение. Я поднялась к себе в комнату и пыталась найти какое-нибудь серьезное занятие, которое помогло бы отвлечься от мыслей о Тилли и о том, когда она, наконец, объявится, вот только найти такое занятие никак не удавалось. Я то и дело прислушивалась – не хрустит ли гравий под ее сандалиями, но слышала за окнами лишь раскаленную от жары тишину. Было так жарко, что даже птицы не пели. В три часа у нас зазвонил телефон. Я сидела на постели и переставляла своих куколок и галаго, а затем вновь расставляла их по обычным местам. Телефон у нас в доме звонит не слишком часто, а потому всякий раз, когда он звонил, я считала своим долгом выйти на лестницу и подслушать, о чем разговор. – Если это Тилли, скажи ей, что я очень занята! – крикнула я через перила и уселась на пол. А затем тотчас вскочила. – Ну, не так уж занята, что не смогу с ней поговорить. Но все же занята, – добавила я. Было слышно, что мама не слишком торопится подойти. Но вот она подошла. Я пыталась расслышать, о чем речь, но она отвернулась лицом к стене и заговорила так тихо, что не было слышно почти ни единого слова. Закончив разговор, мама очень медленно опустила трубку на рычаг и прошла в гостиную. Там сидел отец, занимался какой-то бумажной работой. Мама вошла и затворила за собой дверь. Показалось, что я просидела на лестничной площадке целую вечность. Спина ныла, ноги начали затекать, но я по-прежнему не сводила глаз с двери в гостиную, все ждала, когда она откроется. И лишь когда дверь, наконец, отворили, стало ясно: уж лучше бы так и осталась закрытой. Мама подняла голову и крикнула: – Грейс, спустись-ка сюда на минутку. Мы хотим с тобой поговорить. Я не ответила. Через минуту ее лицо возникло у подножья лестницы. – Ну, я правда страшно занята, мам, ты же знаешь. Слова эти прозвучали шепотом. – Это важно, – сказала мама. И одарила меня своей фирменной улыбкой. Я поднялась и почувствовала – ноги у меня как ватные. Я уселась в кресло рядом с камином. Родители уселись напротив, на диван, папа обнял маму за плечи. Оба они были бледны и выглядели как-то странно, словно вот-вот сломаются. – Нам надо с тобой поговорить, – сказал отец. Я приподнялась из кресла. – Вообще-то я собиралась зайти к миссис Мортон, так что можете поговорить со мной и позже. Или вообще завтра, – предложила я. Отец наклонился вперед и заставил меня сесть. – Грейс, – сказал он. – Мы должны сообщить тебе кое-что. И тут мама вдруг заплакала. А я опустила глаза, взглянула на свои руки и увидела, как они дрожат. 7 ноября 1967 года На крики Сильвии Беннет из своих домов сбегаются все соседи. Первой появляется Шейла Дейкин. Она вытирает руки кухонным полотенцем и рассерженно хмурится. Спрашивает, из-за чего этот визг и крик. Шлепает в домашних туфлях по садовой дорожке. – Грейс. – Эрик все еще обнимает Сильвию за плечи. Боится разжать руки, боится, что, если отпустит ее, та упадет. – Говорит, что Грейс куда-то исчезла. Шейла выбегает из ворот на улицу. Кухонное полотенце падает на тротуар. – Исчезла? Сильвия еще плотней прижимает руки к голове. – Люди так просто не исчезают. – Шейла отстраняет Эрика, берет Сильвию за запястья, отводит их. Эрик предоставляет свободу действий Шейле. Он не силен в утешениях. Всегда в таких случаях ставил чайник на плиту, звонил по телефону и отдавал указания. Нет, его никак нельзя было назвать человеком черствым, просто он сразу же начинал сострадать, огорчаться, а потому пострадавший страдал еще больше. И вот Сильвия начинает стонать и бессвязно лепетать что-то. – Послушай меня! – снова говорит Шейла, и Сильвия затихает и смотрит на нее послушно, как малое дитя. Шейла так и выстреливает вопросами. Делает паузы, давая Сильвии возможность ответить, но та запинается и не успевает, потому что тут же звучит следующий вопрос. Но когда Сильвии все же удается ответить, фразы ее фрагментарны, слова отрывисты и невнятны, страх изгоняет смысл из этих предложений. Грейс была на кухне, говорит она, в прогулочной коляске. Они собирались выйти ненадолго. Она, Сильвия, пошла наверх переобуться, а когда вернулась, Грейс и коляска исчезли. – Как долго ты пробыла наверху? – спрашивает ее Шейла. Сильвия смотрит на мостовую, и Шейла нагибается, чтобы поймать ее взгляд. – Долго или нет? – Недолго, – отвечает та. – Не очень долго. Эрик снова кладет ей руку на плечо. – Да, но сколько именно времени, милая? Это очень важно. Сильвия проводит руками по волосам, откидывает их назад. От этого глаза ее кажутся еще больше, особенно белки. – Я села на кровать. Думаю, могла задремать, – говорит она. – Но совсем ненадолго. Всего на минутку. Не знаю… Эрик смотрит на Шейлу. Они обмениваются многозначительными взглядами, и Сильвия это замечает. – Я ни в чем не виновата! – Она снова кричит. – Вы никогда не поймете, что это такое. Никто не поймет! Все больше людей появляется на улице. Мэй Рупер стоит у изгороди своего сада, слушает, глаза от любопытства большие, как блюдца. Она что-то жует и начинает жевать все медленнее с каждым новым высказыванием, словно для того, чтобы сосредоточиться, нужно задействовать должным образом все лицо. С левой стороны от матери возникает Брайан, но она отодвигает его, чтобы не загораживал вид. – А ты в доме-то хорошо смотрела? – спрашивает Шейла. – Проверила каждую комнату? Сильвия кивает. Теперь она плачет, ее сотрясают горькие мучительные рыдания. Шейла озирается по сторонам и видит Мэй. – Поди, посмотри в доме еще раз, – командует она. – Чтоб уж наверняка. Мэй прижимает руку к груди. – Кто, я? – бормочет она. – Давай, действуй, Мэй! И поживее. Мэй переползает на другую сторону дороги, точно перезрелое насекомое, и Шейла снова оборачивается к Сильвии. Теперь на улице уже целая толпа. Гарольд и Дороти Форбс, Джон Кризи, Тощий Брайан. Все они окружают бьющуюся в истерике Сильвию плотным кольцом, точно дикое животное, пойманное в ловушку. – Теперь расскажи нам, что случилось утром, – говорит Шейла. – Все до мелочей. Ты кого-нибудь видела? Может, постороннего? Говорила с кем-нибудь? Эрик слушает, как Сильвия вспоминает события утра. Вполне обычный день. Странно, что худший день в твоей жизни часто начинается как самый обычный. Ты даже можешь пожаловаться себе на его обыденность. Можешь возжелать, чтоб произошло что-нибудь интересное, такое, что разрушило бы рутину; и как раз в тот момент, когда начинаешь думать, что просто не в силах долее выносить эту монотонность, случается нечто, разрушающее твою жизнь. – Ну, мы дошли до углового магазина. – Сильвия сжимает голову ладонями, точно воспоминания невыносимы для нее. – За молоком. – Кто еще был в том магазине? Какой-нибудь незнакомый человек? – спрашивает Шейла. – Может, потом он пошел следом за тобой? – Мы никого такого не видели. Никого, если не считать почтальона. Вышли из магазина, дошли до перекрестка с Лаймовой улицей, ну и потом по аллее. Было тепло. И я говорила Грейс, что совсем не обязательно было надевать на нее кофточку. – Сильвия замолкает и поднимает глаза на Шейлу. – И что дальше? Что-нибудь еще помнишь? – Вообще-то мы встретили одного человека, – говорит Сильвия. – Остановились поболтать с ним по дороге домой. – Кто это был? – спрашивает Эрик. – Кто-то знакомый? Прежде чем ответить, Сильвия всматривается в каждое из лиц вокруг. А когда отвечает, голос звучит тихо, еле слышно. – Это был Уолтер Бишоп. Все они смотрят через улицу на дом номер одиннадцать, каждый так и сверлит этот дом взглядом секунду-другую, не больше, а затем снова оборачиваются к Сильвии. – И что он тебе сказал? – спрашивает Шейла. – Он сказал… – Тут снова рыдания. Сильвия рывками ловит ртом воздух, а потом выталкивает отдельные слова: – Он сказал, какая красивая у меня дочурка. Сказал, что очень любит детей. Брайан разворачивается лицом к дому номер одиннадцать. – Что ж, – говорит он, – вот вам и ответ. – Давайте не будем делать поспешных заключений. – Эрик понимает: надо как-то успокоить людей. А их становится все больше, здесь уже не только соседи по Авеню, но и обитатели с других улиц, беда притягивает словно магнит. Джон Кризи организует группы, чтобы начать прочесывать окрестные дома. Вызвали полицию. Кто-то сбегал к телефону-автомату позвонить Дереку. – Напрашивается только один вывод. – Брайан не сводит глаз с дома Уолтера. – Мы должны навестить его. Потрясти хорошенько. – Нельзя просто так ворваться в дом к человеку и обвинить его в похищении ребенка. – Теперь говорит уже Шейла. Она специально развернулась спиной к Сильвии, словно пытаясь защитить ее. – Полиция скоро будет здесь, – говорит Эрик. – Вот пусть они этим и займутся. Брайан сует руки в карманы. – А знаете, он весь день просиживает в том парке. Рядом с эстрадой для оркестра. Сидит и смотрит на детишек. Самый настоящий извращенец! – Брайан прав, так и есть. Я сама там его видела. – Дороти Форбс подобрала с тротуара кухонное полотенце Шейлы и то нервно складывает его, то опять разворачивает. – Он вечно торчит у этой эстрады. Просто сидит и наблюдает за малышами. Начинается волнение. Эрик чувствует его кожей. Волнение пробирается в толпу, словно змея, заставляет людей повышать голос, заставляет их глаза блестеть ярче. Он пытается призвать всех успокоиться, хорошенько все обдумать, но Гарольд берет верх, внося еще большую сумятицу и беспокойство. – Лично я иду прямо туда, – говорит он. – Все остальные стойте здесь, если понадобится, придете на помощь. Где этот Бишоп? Где он? И вот Гарольд направляется к дому номер одиннадцать. Брайан устремляется за ним. Эрик кричит, требует, чтобы они остановились, но понимает: это бессмысленно. Всей толпой они переходят на другую сторону улицы, ждут продолжения. Эрик тоже идет следом. А что еще ему остается? Передняя дверь дома Уолтера Бишопа выглядит так, словно ее не открывали лет десять. Краска на дверной раме облупилась, сползает, как кожура, от пыли черный цвет стал мертвенно-серым. Гарольд барабанит в дверь кулаком. Тишина. Он стучит снова. Кричит. Дергает ручку возле почтового ящика, но ржавчина давно проела петли. Тогда он кричит снова. В окошке в двери, через матовое стекло, Эрик видит, как внутри мелькнула чья-то тень. Бренчит цепочка, дверь приоткрывается на несколько дюймов. Достаточно для того, чтобы увидеть в этой щели бледную небритую щеку, блеск стекол очков. – Да? – Голос Уолтера Бишопа тих, еле слышен. К тому же он немного шепелявит, отчего это простое кроткое слово становится почти неразборчивым. – Тут ребенок пропал. Грейс Беннет. – Слова Гарольда по контрасту остры и необычайно отчетливы. – Ты об этом знал? Уолтер качает головой. Эрик видит, как он одет: вещи какие-то серые. И весь он какой-то полинялый и поблекший, словно уже давно отказался от попыток оставить свой след в этом мире. – Ты говорил с ее матерью сегодня утром, – добавляет Гарольд. – На аллее, рядом с перекрестком. – Я говорил? – Да, ты! Рассказывал, как любишь малых детишек. – Гарольд сдерживается изо всех сил, но гнев прорывается в каждом слоге. Уолтер топчется за дверью, не снимая цепочки, Эрик замечает, что щель немного сузилась. – Я просто беседовал, – отвечает Уолтер. – Чисто по-дружески. – По-дружески? – Но ведь именно так поступают люди, разве нет? – На лбу Уолтера блестят капельки пота. – Коротают время, любуются чьими-то детьми. – А потом через несколько часов исчезает ребенок. Эрик чувствует, как сзади напирает толпа. Чувствует, как она колышется. За спиной у него раздаются чьи-то голоса, пока негромкие и неразборчивые, но Эрик понимает: достаточно хотя бы одному голосу окрепнуть, как это моментально развяжет всем руки, и толпа станет неуправляемой. – А не скажешь ли ты нам, дружище, где сейчас Грейс? – спрашивает Гарольд неспешно и многозначительно. – Не знаю. Не могу сказать. Уолтер пытается закрыть дверь, но Гарольд поспешно просовывает в щель ногу. – Дело в том, что все здесь ищут ее. Может, желаешь к нам присоединиться? – Уж и не знаю, с чего начать поиски. – Голос Уолтера слегка дрожит. – Понятия не имею, где она. – Тогда, может, не возражаешь, если мы посмотрим у тебя в доме? Гарольд продолжает блокировать дверь, и Эрику удается лучше разглядеть Уолтера. Лицо слишком бледное, молочного оттенка, волосы слишком длинные. Вокруг за оправой и стеклами очков озабоченные морщинки, лоб сплошь в бусинках пота, в глазах читается тревога. Ничего подозрительного Эрик в том не видит. Ясно одно: человек напуган, хочет как-то защититься. – Это частная собственность, – говорит Уолтер. – И я вынужден просить вас уйти. – Не уйдем до тех пор, пока не найдем Грейс. Так что советую открыть дверь и впустить нас. Эрик слышит шарканье подошв, толпа продолжает напирать. Голоса крепнут, люди заражаются друг от друга силой и ненавистью. Он чувствует, что в спину ему уперся локоть, подталкивает вперед. – Я настаиваю… – Уолтер дышит часто, нервными рывками. – Я вынужден просить вас уйти. У плеча Эрика возникает Тощий Брайан. Молодой человек преисполнен ярости, Эрик знает: это того рода чувство, что клокочет и кипит в груди, чтобы дать себе выход. Он вспоминает, как, случалось, и сам пылал такой же ненавистью, но со временем научился отшлифовывать ее, точно наждачной бумагой, сглаживать, превращать в нечто более удобоваримое и управляемое. Толпа готова взорваться в любую секунду. Он понимает это по возгласам, все возрастающему напору. Он смотрит на дверь. У Уолтера Бишопа нет шансов. И когда он осознает, что самое страшное вот-вот произойдет, когда готовится взять себя в руки и противостоять напору обезумевшей толпы, откуда-то из самой ее глубины раздается возглас: – Полиция! Этот оклик словно развязывает узел. Люди вмиг рассыпаются, разбредаются в разные стороны, идут по мостовой и по тротуарам, ныряют в проулки. Гарольд Форбс оборачивается, и в ту же секунду Уолтер Бишоп захлопывает дверь. – Подошли к самому краю, – говорит Эрик Лэмб. – Я уж забеспокоился. – Забеспокоился? Да ведь он забрал чужого ребенка, Эрик. Украл ребенка, черт побери! – Гарольд оборачивается на дверь. – Хорошо хоть полиция быстро приехала, а то бы без беды не обошлось, – продолжает Эрик. Гарольд отходит и снова оборачивается. – До поры до времени, – грозит он. Дом номер четыре, Авеню 13 августа 1976 года – Хочу съездить в больницу. – Я сказала это отцу и матери, сказала миссис Мортон, повторяла то же самое каждую ночь в темноте, когда лежала в постели и пыталась заснуть. Но они не отвечали. Просто улыбались или пожимали плечами, точно я сказала нечто совсем несуразное. Иногда пытались отвлечь меня конфетами или журналами. А отец всякий раз, когда говорил, начинал фразу с «давайте». «Давайте посмотрим телевизор. Давайте пойдем гулять в парк. Давайте сыграем в «Монополию». Заодно и меня научишь, Грейс». Но мне совсем не хотелось принимать предложения, что начинались с «давайте». Мне больше всего на свете хотелось увидеть Тилли. Мама ходила по комнатам, пыталась скрыть тревогу. Пыталась спрятать ее за широко раскрытыми блестящими глазами и улыбкой, такой натянутой и фальшивой, что мне казалось: ни за что и никогда больше не поверю этой ее улыбке. Часто заходила миссис Мортон. Сидела на кухне с родителями, пила чай с печеньем. Уж не знаю, почему я не замечала этого раньше, но теперь миссис Мортон казалась мне совсем старенькой. Возможно, прежде я была слишком увлечена чаем, или чтением книги, или больше смотрела телевизор, а не изучала ее, но теперь я видела, как сильно она изменилась. Лицо сплошь испещряли мелкие морщинки, и еще челюсть как-то странно смещалась, когда она жевала. И вот я решила восстать против всех, когда в один прекрасный день они сидели на кухне и тихо перешептывались за столом. Я встала в дверях, и шепот тотчас смолк. Мама нацепила фальшивую улыбку, миссис Мортон никак не удавалось изгнать из взгляда грусть. – Я хочу поехать в больницу, – сообщила я. Отец поднялся со своего места. – Давай-ка лучше угостим тебя чем-нибудь вкусненьким, а? Хочешь сладкого заварного крема? Или, может, чипсов? – Я хочу поехать в больницу, – повторила я. Отец сел. – Больница – не самое подходящее место для детей. – Теперь мама улыбалась уже во весь рот. – Но Тилли там, – возразила я. – А Тилли ребенок. Отец всем телом подался вперед. – Тилли очень плохо себя чувствует, Грейс. И будет лежать в больнице, пока ей не станет лучше. Я заметила, как отец с матерью переглянулись. – Но она и прежде лежала в больнице, – сказала я. – И нянечки вплетали ей в волосы блестящие ленточки. И ей стало лучше. – Я почувствовала, что к горлу подступил ком, а на глаза навернулись слезы. – И она вернулась домой. – Думаю, пусть уж лучше за ней приглядывают врачи и медсестры. – Мама тщательно взвешивала каждое слово. – Они должны выяснить, что с ней такое. – У нее что-то не так с кровью. – Я поняла, что повысила голос, поскольку Ремингтон подошел и сел у моих ног. – Мы должны пойти и сказать им. Возможно, врачи и медсестры этого еще не поняли. – Им это известно, Грейс, – вступила миссис Мортон. – Как раз и стараются понять, как с этим справиться. Я смотрела на эту троицу, они смотрели на меня. Непроницаемая стена. – Я поеду в больницу. Тилли мой друг, и у меня есть для нее подарок. Когда друг попадает в больницу, человек просто обязан навестить его. Миссис Мортон осторожно опустила чашку на блюдце и посмотрела на моих родителей. – Мне кажется, – начала она, – иногда детям все же надо разрешать видеться и общаться наедине. Иначе они могут заполнить эти провалы бог знает чем. Отец кивнул и посмотрел на маму. Теперь все мы трое смотрели на маму. – Ладно, – чуть помедлив, сказала она. – Не обращайте на меня внимания. Делайте, что считаете нужным. – Вот и хорошо, – сказал отец. – Мы едем. Мама была разочарована. Привыкла к тому, что последнее слово всегда остается за ней. Дренажная труба 13 августа 1976 года – Почта! – Кейти кинул на колени Шейле пачку писем, и его велосипед тут же скрылся за углом гаража. – Господи боже, Кейти! – Шейла открыла глаза и выпрямилась в шезлонге. – Так и сердечный приступ получить недолго. Одно из писем было весьма необычное – в белом конверте, а адрес напечатан на машинке. Она сразу выхватила его из пачки, остальные коричневые конверты посыпались на траву. Брайан наклонился, стал их подбирать. – Не трудись, Брайан, – заметила Шейла. – Если и затеряются счета из электрической компании, за ними не заржавеет, они тут же пришлют новые. Она посмотрела на пустующие шезлонги. – Тихо-то как, правда? Брайан уселся на свое место. – Гарольд ушел. Говорит, что больше не уверен, что это Иисус. Говорит, что все мы только сами себе голову морочим. Шейла покосилась на Иисуса, прищурилась. – Ну, а все остальные где? – Дороти как-то пришла и сказала, что очень расстроена из-за Тилли. Сказала, просто больше не может видеть этого Иисуса, и пошла домой прилечь. – Есть новости? Брайан отрицательно помотал головой и уставился в землю. – Бедная малышка! – Шейла выпрямилась, поставила ноги на покрышку, из которой соорудила нечто вроде табурета. – Знаешь, эта история мне просто сердце разбила. Ну, сам поймешь, когда обзаведешься своими детишками. – Шансов немного. – Брайан засмеялся, но глаза смотрели невесело. Она окинула его оценивающим взглядом. Тощий, неуверенный в себе парень, мужчина, который так и остался подростком. Даже в Кейти уверенности было больше. – Ты должен уехать из дома номер два, пока еще не слишком поздно. Обрубить концы, развязать домашний фартук, Брайан. – Слишком уж туго она затянула узлы, – пробормотал он. – Так что и тут шансов совсем мало. Шейла покачала головой и снова взглянула на конверт. – Вроде бы из муниципалитета, – сказала она. – Насчет волонтерской работы. Маргарет говорила, что мне понравится. – Она протянула конверт Брайану: – Прочти мне, пожалуйста. Я очки дома забыла. Но конверт остался у нее в руке. Она удивленно посмотрела на него. – Брайан? – Тебе вовсе не обязательно читать его сейчас, – сказал он. – Ведь там ничего важного, верно? Прочтешь позже. – Но мне надо знать, что там понаписали. – Она подсунула ему письмо поближе. – Хотелось бы знать, берут они меня или нет. Он поднял на нее глаза. – Не могу, Шейла. – Что это значит, не можешь? – Она видела, что Брайан начал краснеть, сначала шея залилась краской, потом – щеки. Он смотрел на стулья и шезлонги, на дренажную трубу, на свои ноги – на что угодно, только не ей в глаза. – Брайан?.. – Я же сказал, не могу, – пробормотал он. – Не могу, и все тут. – Придурок несчастный! Почему же ты раньше молчал? Брайан стоял у дренажной трубы, курил сигарету Шейлы, хотя вроде бы говорил раньше, что бросил курить, и первые минут десять вообще не мог произнести ни слова, потому что раскашлялся. – Но как я мог? – пробормотал он. – Как я мог сказать людям такое? – Они бы поняли, Брайан. – Они бы поняли, какой я тупой, – тоскливо проговорил он. – Какой я законченный дурак и идиот. – Никакой ты не идиот. Ты мог прочесть хотя бы немного? Ну, хоть несколько слов? – Ну, разве что несколько. – Он снова затянулся сигаретой. – Но все буквы так и расплываются по странице, я не могу выстроить их в правильном порядке. Все они путаются и перемешиваются. Он посмотрел на нее, Шейла не сводила с него глаз. – Вот видишь, даже ты не понимаешь. Даже ты считаешь меня тупицей. – Я так не считаю, Брайан. – Она видела: его отчаяние постепенно переходит в гнев. – Я пытаюсь понять, Брайан, правда, честное слово. – Маргарет Кризи понимала. – Он сделал последнюю глубокую затяжку. – Она мне помогала. – Как это она тебе помогала, интересно? – Назначила встречу, – ответил он. – Она учила меня читать. Велела принести книгу из библиотеки. Ну, которая бы мне понравилась, хотя бы по виду. – Ох, Брайан. – Шейла отложила письмо и поднялась. – Ну почему ты молчал все время, чего ждал? Какого черта не рассказал никому? – Маме говорил. А она сказала, что это неважно. – Он посмотрел на Шейлу. Каким-то детским взглядом, полным покорности. – Она сказала, если мне надо будет что-то прочесть, она всегда сможет прочесть это вслух сама. Он бросил окурок, вдавил его подошвой ботинка в щебенку. – Сама подумай, ну как я мог кому-то сказать? Как мог выставить себя на посмешище? – Он двинулся прочь. – Тогда вы все бы подумали, я просто псих ненормальный. Дом номер четыре, Авеню 15 августа 1976 года – Ты ведь знаешь, что в палату тебя не пустят? – спросил отец. Я ответила, что да, знаю, поскольку мне говорили это уже раза четыре, если не больше. – А все для того, чтобы Тилли не подхватила от тебя каких-нибудь микробов, – пояснил он. – Там должна быть стерильная чистота. – Но я чистая, – сказала я. – Суперчистая. – Он взял ключи от машины. Мама стояла в дверях и барабанила пальцами по дереву. – Придется пройти через все это, – сказала она. Прежде я никогда не бывала в больнице, ну за исключением разве что одного раза – когда родилась, – но я решила, что это не считается. Это было длинное, похожее на змею здание на самой окраине города. И было видно, где к этой «змее» пристраивали новые корпуса, потому как все больше становилось людей неимущих, а их тоже надо было где-то лечить. Пришлось припарковать машину довольно далеко от входа и идти пешком через всю автостоянку. Мама шла, зябко обхватив себя руками за плечи, папа затолкал свои мысли в карманы вместе с кулаками. И вот, наконец, мы добрались до главного коридора, но понятия не имели, куда двигаться дальше. Когда попадаешь в больницу, то очень просто, как мне кажется, отличить работающих здесь людей от других. На персонале мягкая обувь, и эти люди, когда бесшумно идут, всегда глядят прямо перед собой. А все остальные поглядывают на вывески, развешанные по всему коридору, смотрят на схемы, следуют за маленькими стрелками на полу, нанесенными краской. – Сюда, – сказал отец, и мы прошли до конца очень длинного коридора. На стенах картины с цветами, на персонале уже абсолютно бесшумная обувь. В самом конце коридора располагалось детское отделение. На стене напротив входа красовалось изображение Тигры[45]. – Тилли наверняка все это не нравится, – сказала я. – Ей и Тигра никогда не нравился. Считает его слишком шумным. Отец заговорил с медсестрой, сидевшей за столиком, та заглянула ему за плечо, увидела меня, улыбнулась, а потом кивнула. Пока они болтали, я озиралась по сторонам. Тилли нигде не было видно. Я думала, в детском отделении должно быть шумно. Я рассчитывала увидеть здесь разные игры, фломастеры и картинки для раскраски. Я думала, здесь стоит крик, как в школе во время перемены, но только вместо учителей врачи. Ничего подобного. Дети лежали на узеньких матрасиках, вплотную к койкам были придвинуты стулья для родителей, и спящие на них матери упирались руками в кроватки. Только одна маленькая девочка сидела за столом и что-то рисовала. А потом, когда она обернулась ко мне и улыбнулась, я увидела, что из носа у нее тянется пластиковая трубочка, изгибается и исчезает где-то за ухом. Я подошла к маме и уткнулась лицом ей в ноги. Она обняла меня за плечи и сказала: – Так я и знала. – И сердито покосилась на отца. Медсестра провела нас еще по одному коридору, мимо рисунков на стене, целого ряда больших раковин и стопок полотенец на металлических полках. Я заметила, как отец взглянул на маму. – Сюда, пожалуйста, – сказала медсестра. – Мамочка Тилли только что ушла в столовую. Я сделала еще несколько шагов, догнала ее. – Знаю, что мне не разрешат войти, – сказала я. – Но у меня есть подарок для Тилли. Мы остановились у двери. На двери надпись крупными печатными буквами: «МОЙТЕ РУКИ!». Не надпись, а просто крик какой-то. – Сюда ничего приносить нельзя, – сказала медсестра. – Риск инфекции. – Но это очень важно, – произнесла я высоким дрожащим голосом. – Возможно, – начал отец, – вы передадите подарок Тилли, когда ей станет лучше? Я видела, как посмотрела медсестра на отца. – Ладно, – сказала она, не отрывая от него глаз. – Так и сделаем. Я протянула сверток ей, она сунула его в карман халата. По одну сторону двери находилось большое окно, и шторка на нем была отдернута. Но располагалось оно очень высоко, и тогда папа приподнял меня, чтоб я могла заглянуть внутрь. Свет в палате не горел, и поначалу я не могла ничего разобрать. Видела только край кровати и угол раковины, все остальное тонуло в темноте. И лишь когда глаза мои с ней освоились, я начала различать и другие предметы, а затем поняла, что смотрю прямо на Тилли. Очков на ней не было, резинок для волос тоже, и она выглядела очень худенькой и бледной. Просто утопала в кровати. Голова была слишком маленькая в сравнении с подушками, а пальцы сжимали края одеяла, точно она изо всех сил старалась уцепиться за ускользающий от нее мир. Лежала она с закрытыми глазами, но я все равно помахала ей рукой. Махала все сильнее и сильнее – казалось, если махать сильно, она почувствует это и откроет глаза. А потом я окликнула ее по имени. – Не надо кричать, Грейс, – попросил папа. Я снова крикнула. А потом – еще и еще. – Проснись, – кричала я. – Просыпайся, просыпайся! Ну, давай! – Грейс! – Отец опустил меня на пол. – Это больница, здесь нельзя кричать! – Он уже сам кричал на меня. – Это не Тилли! – воскликнула я. – Если б это была Тилли, она бы сразу поняла, что я здесь, и проснулась. Медсестра присела рядом со мной на корточки. – Она очень слабенькая, Грейс. Слишком слаба и потому все время спит и никак не может сейчас проснуться. – Черт, да с чего это вы взяли? – крикнула я. Выпрямилась и побежала. Пробежала мимо картин, раковин и полотенец, мама с папой устремились следом за мной, и вот мы снова оказались в большом коридоре. – Тилли просто не может исчезнуть, – кричала я. – Вы не должны позволить, чтоб Тилли исчезла! Мама остановилась. Я слышала ее голос за спиной, он эхом разносился по коридору. – Я же говорила, что это плохая идея, Дерек! – кричала она. – Я, черт возьми, сразу тебе сказала! И все скользившие в бесшумной обуви люди останавливались и оборачивались на нас. Дренажная труба 15 августа 1976 года Я сидела на щебенке прямо перед Иисусом. Едва мы вернулись домой, как я снова выбежала на улицу. Мама хотела, чтобы я осталась, но папа сказал, что сейчас меня лучше не трогать, «пусть ребенок выпустит пары». Я не совсем понимала, что за пары я должна выпустить, но почему-то подумала, мне станет легче, если я увижу Иисуса. И вот я говорила с Ним уже минут десять, но никакой разницы не чувствовала. Мистер Форбс забрал все складные стулья и карточный столик, и единственным предметом, напоминавшим о наших здесь посиделках, была домашняя туфля Шейлы Дейкин, прислоненная к дальней стене гаража. Я смотрела на Иисуса. – Почему Ты заставляешь Тилли исчезнуть? – спросила я. Он молча взирал на меня в ответ креозотными глазами. – А я-то думала, если найду тебя, то все мы будем в безопасности. Думала, раз ты здесь, и все мы, остальные, тоже никуда не денемся. Полуденное солнце поднималось по стене гаража. Прокатилось над Иисусом и дренажной трубой, поднялось к самому верху стены, где вдруг высветило паука, ткущего и раскидывающего паутину. Тилли обожала пауков. Говорила, что они очень умные, терпеливые и нежные. Она не понимала, почему все люди так их боятся, и мне бы очень хотелось, чтобы она увидела сейчас этого паука. Но Тилли здесь не было. Здесь была только пустота, огромный пробел в моей жизни, который прежде заполняла Тилли. А Иисус просто наблюдал. Контуры его начали размываться, очертания лица крошились и становились все более невнятными. – Пожалуйста, не дай ей уйти, – прошептала я. Но похоже, что, как и всем остальным в нашем мире, Иисусу тоже предстояло исчезнуть. Дом номер четыре, Авеню 17 августа 1976 года Мы сидели в гостиной, я и родители. Передо мной на столе стояла чашка сладкого заварного крема, который приготовила мама. – Почему не ешь? Не нравится? – спросила мама. Я смотрела в окно. – Просто не голодна. В окно я видела, что миссис Дейкин сидит в шезлонге, Эрик Лэмб копается у себя в саду, миссис Форбс машет метлой, подметая ступеньки крыльца. Словно ничто в этом мире не изменилось, словно жизнь продолжала идти своим чередом, хотя, по моим ощущениям, из нее был вырван огромный кусок. – Почему бы нам не посмотреть каталог? – спросила мама. – Может, хоть это тебя немного развеселит? Она очень старалась. Переворачивала страницы, указывала на разные модели, посмеивалась над ними, выбирала для всех нас воображаемые подарки. И вот мы добрались до страницы с моим зеленым кружком. Мама взглянула от отца. – Давай закажем тебе эти босоножки, Грейс, если они тебе так нравятся, – сказала она. Я удивленно подняла глаза: – Но мы не можем себе этого позволить. Мы же бедные. – Мы вполне можем позволить себе выплачивать двадцать пять пенсов в неделю с рассрочкой на сорок восемь недель и щадящим первоначальным взносом. – Она потрепала меня по плечу и указала на зеленый кружок. Я посмотрела на модные босоножки. – Вообще-то, не думаю, что они мне подойдут, – пробормотала я. – И потом, я как-то уже привыкла к своим сандалиям. Мама убрала волосы, упавшие мне на лоб, погладила по голове и одарила ослепительной улыбкой. – Вроде бы полиция подъехала, – сказал папа. Мы услышали, как, затихая, тарахтит мотор, затем – хлопают дверцы автомобиля, и папа бросился к окну, посмотреть, что происходит. – Инспектор Хислоп, а с ним еще какой-то коп, – сообщил папа. – Забыл, как там его?.. – Грин? – спросила мама. – Да, точно. Грин. – Как думаешь, может, нашли Маргарет? – спросила она. – Не знаю. – Отец еще немного раздвинул шторы. – Но все уже там, на улице. Каталог «Кейз» упал на ковер, мама вскочила. Когда мы вышли из дома, детектив Хислоп стоял в окружении целой толпы. Все кричали и забрасывали его вопросами: и мистер Форбс, и Мэй Рупер, и Тощий Брайан в куртке из кожзаменителя. И Дороти Форбс, которая размахивала руками и уже впадала в истерику. Капрал полиции Грин пытался призвать всех к порядку, детектив Хислоп выставил руки вперед и зажмурился, отказываясь открывать глаза до тех пор, пока все они не заткнутся. Мистер и миссис Капур стояли в дверях своего дома и взирали на происходящее с недоумением. – Мне нужно перемолвиться словечком с мистером Кризи, если вы меня пропустите, – сказал детектив Хислоп. Он пытался подойти к дому номер восемь, но толпа потекла вместе с ним – целым потоком любопытных лиц. Джон Кризи стоял на краю тротуара. Он был здесь единственным человеком, который не шумел. – Все, что вы собирались сказать мне, можете говорить прямо здесь, – заявил он. – При всех. И эти его слова возымели больше эффекта, нежели все призывы к порядку детектива Хислопа и капрала полиции Грина, – толпа мгновенно стихла. Детектив оглядел присутствующих. Затем обернулся к капралу полиции Грину, который просто пожал плечами и вытащил из нагрудного кармана блокнот. – Что ж, очень хорошо, – сказал Хислоп. Затем выдержал паузу, и все мы молчали вместе с ним, ждали, затаив дыхание. – Я приехал сюда сегодня, чтобы сообщить следующее: ваша жена явилась в один из полицейских участков засвидетельствовать, что она жива и находится в добром здравии. Все в толпе дружно задышали снова, как мне показалось, ловили ртами воздух, а не выдыхали его. – Так и знал, – сказал мистер Кризи. – Я ведь говорил вам, разве нет? Говорил, что она жива! Никто ему не ответил. Все молчали, но мне показалось, что один голос я все же расслышала – кто-то в заднем ряду произнес: «О боже ты мой!» – Где она была? – спросил Джон Кризи. – Она рассказала, почему ушла? – Вроде бы говорила, что много о чем передумала, – ответил детектив Хислоп. – Использовала одно из новомодных выражений, которыми сейчас так увлекаются женщины. Что там она сказала, Грин? Капрал полиции Грин заглянул в записную книжку. – Сказала, что ей надо было пораскинуть мозгами, сэр, – ответил он. – Именно, – детектив Хислоп удрученно покачал головой. – Пораскинуть мозгами. Я определенно слышала, что и на этот раз в толпе кто-то тихо ахнул: «О боже ты мой!» – Она просила передать это вам, – сказал детектив Хислоп. Капрал полиции Грин протянул мистеру Кризи конверт. Детектив взглянул на толпу. – И еще сказала, что вы все поймете. Джон Кризи смотрел на конверт, все мы смотрели тоже. Детектив Хислоп и капрал полиции Грин направились к патрульной машине. – А она вернется домой? – крикнул им вдогонку мистер Кризи. – Она что-нибудь об этом говорила? – О, думаю, да, сэр. – Детектив отворил заднюю дверцу полицейской машины и втиснулся на сиденье. Капрал полиции Грин включил мотор, детектив Хислоп опустил стекло и окинул взглядом всех нас. – И еще она сказала, что собирается сперва заскочить к нам в участок и переговорить кое о чем, – заключил он. Полицейская патрульная машина отъехала. Мы провожали ее глазами до тех пор, пока она не скрылась за углом. Вокруг царила такая тишина, что мы еще целую вечность слышали урчание мотора. Мистер Кризи так и застыл с письмом в вытянутой руке. – Ты не собираешься вскрыть конверт, Джон? – спросил мистер Форбс. Мистер Кризи перевернул конверт. – Тут написан адрес. Всего одно слово: «Авеню». – Стало быть, письмо адресовано всем нам? – спросила Шейла Дейкин. Мистер Кризи кивнул. Потом вскрыл конверт и вытащил листок бумаги. Прочитал написанное, поднял глаза, нахмурился и стал перечитывать снова. – Ну? – спросила Шейла. – Что там сказано? – Я не понимаю… – Он снова уставился на листок. – Ради бога, дружище, давай выкладывай, – сказал Гарольд. Джон Кризи откашлялся, затем заговорил: – Здесь сказано: «Евангелие от Матфея, глава 7, стих 1–3». Все мы ждали продолжения. – И это все? – спросила Шейла Дейкин. – Что, черт побери, это означает? – Мистер Форбс вскинул руки к небу. – Эта женщина, она что, окончательно спятила? Миссис Форбс и миссис Рупер переглянулись. А потом выпалили в один голос: – «Не судите, да не судимы будете». Дом номер двенадцать, Авеню 17 августа 1976 года Шейла Дейкин рывком отворила дверь кладовой и принялась снимать банки с полок. – Мам? Ты чего там делаешь? Она помнила, что допила бутылку, но решила проверить, просто на всякий случай. Всегда стоило проверить. Иногда она просто забывала, куда что спрятала. Так что шанс оставался. На пол посыпались макароны-«ракушки». – Мам? – Лайза стояла в дверях, голова обмотана полотенцем. – Да просто ищу кое-что, Лайза. Может, есть еще одна, где-то под раковиной. Она помнила: как-то раз запрятала одну бутылку там. Кажется. Она обошла Лайзу и гладильную доску. – Восемьдесят два градуса. – Шейла указала на градусник на подоконнике. – Восемьдесят два долбаных градуса. Ну, скажи, может человек нормально жить в такую жарищу? Она встала на четвереньки и заглянула в шкафчик под раковиной. Там рядами, точно кегли, выстроились бутылки и аэрозоли для мытья стекол и полировки. – Да что, черт возьми, происходит, мам? Шейла взглянула на нее через плечо. – Маргарет Кризи, вот что происходит. Маргарет Кризи возвращается. – Но ведь это хорошо? – сказала Лайза. – Ничего не хорошо. Совсем даже ничего хорошего. – Шейла полезла в шкафчик. – Потому что она возвращается не одна, Лайза, ясно тебе? – Не одна? – Нет, Лайза, не одна. – Баллончик полироли «Мистер Шин» покатился по полу. – Она возвращается со всеми нашими тайнами и секретами. У нее их целый чемодан. Она знает все. – Вот оно. Конец нам всем. – В дверях, вздымая руки вверх, возникла Дороти Форбс. Она продолжала биться в истерике в облаке своего темно-серого одеяния. – О господи, Дот! Только тебя мне и не хватало. Должно быть, Дороти последовала за ней с улицы. – Я ведь говорила тебе, Шейла. Говорила с самого начала: эта женщина все разыграла как по нотам. А потому конец нам всем! – Ладно, не надо драматизировать, Дот. – Шейла отбросила коробку с жесткими мочалками и села на пол. – Нам просто надо все обдумать, согласовать наши истории. – Да я уже сама больше не соображаю, какая она, эта моя история. Каждый раз, как начинаю думать, все в голове путается. Лайза сняла с головы полотенце и уставилась на них обеих. – Все вы окончательно сбрендили, – сказала она и, развернувшись, громко затопала по лестнице и скрылась наверху. Шейла поднялась на ноги и потянулась за сигаретами. А когда обернулась, увидела – Дороти собирает с пола раскатившиеся баллончики и пакеты и укладывает в шкафчик под раковиной. – Прекрати наводить порядок в чужих домах, Дот. Что за манера! Ты просто сводишь меня с ума. – Ничего не могу с собой поделать. – Дороти потянулась за банкой с белилами, закатившейся под кухонный стол. – Чисто нервное, – добавила она. – Мы должны сохранять спокойствие. – Шейла принялась расхаживать по комнате, дымя сигаретой. – Должны все вспомнить и составить общую картину. Что ты говорила Маргарет? Что именно ты ей сказала, а? Шейла ждала ответа. Чувствовала, как часто стучит сердце, прямо к горлу подкатывая. Дот тупо смотрела на нее и моргала. – Дороти? – Можешь повторить вопрос, Шейла? Теперь пульсация ощущалась уже по всему телу Шейлы Дейкин, желудок выворачивало наизнанку, болело в груди, ломило в висках. Она смотрела, как Дот аккуратно складывает кухонное полотенце. Сначала вдоль, потом поперек. Квадратики вафельной ткани так и мелькают в руках. – Может, оставишь в покое это чертово кухонное полотенце? – Ничего не могу с собой поделать. Вошло в привычку, – ответила Дороти. – Иногда даже не замечаю, как это делаю. Шейла глубоко затянулась сигаретой. – И вообще складывать кухонные полотенца вовсе не обязательно. Так Уолтер Бишоп говорил. Иначе в них скапливаются микробы. Дороти перестала складывать полотенце и положила его на сушильную доску. Шейла уставилась на полотенце. На кухне установилась тишина, прерываемая лишь тиканьем часов. Шейла снова взглянула на полотенце. Сложено. И лежит на сушильной доске. – Уолтер Бишоп не складывает кухонные полотенца, – сказала она. Дороти растерянно заморгала. – А ты складываешь, Дот. Я права? Ответа не последовало. – Дороти! – уже громче произнесла Шейла. Дороти Форбс смотрела то на кухонное полотенце, то на Шейлу. Глаза расширенные и какие-то неестественно голубые. – Но вся улица хотела, чтобы он убрался отсюда, Шейла. Вы все это говорили. Что так будет лучше для всех нас. Впервые за всю свою жизнь Шейла Дейкин не нашлась что сказать. Дом номер три, Рябиновый участок 17 августа 1976 года Миссис Мортон повесила телефонную трубку. Она думала, что звонят что-то сообщить о Тилли, но звонила Мэй Рупер. Она стояла в будке телефона-автомата с целой пригоршней двухпенсовиков и сообщала всем и каждому новости о Маргарет Кризи. У миссис Мортон возникло ощущение, что список тех, кого она обзванивала, очень длинный. В их краях так было всегда. Целая цепочка людей, объединенных скукой и любопытством, передавала весть о чьем-то несчастье из уст в уста, из рук в руки, словно драгоценный дар. То же самое происходило, когда умер Эрнест. То же самое было и после похорон. Миссис Мортон вернулась в гостиную к своему креслу и вязанию, но, хотя ее, как обычно, ждали клубки шерсти с воткнутыми в них спицами и вязанье было прервано в самый неподходящий момент, вернуться к этому занятию она почему-то не смогла. Поднялась из кресла, поправила подушки. Потом приоткрыла окно немного пошире и отодвинула табуретку подальше, но толку не было никакого. Ощущение покоя покинуло ее, нахлынула тревога. И она никак не могла понять, было тому виной злорадное предвкушение в голосе Мэй Рупер или же тот факт, что с недавнего времени каждый день прошлое нагло вторгалось в настоящее. Но, возможно, ни то ни другое. Возможно, виной всему было ощущение, что она что-то упустила – нечто в том дне, который сохранился в глубине памяти, затаился там и ждал, когда она его обнаружит. Когда все вспомнит. 7 ноября 1967 года На каминной полке лежат двадцать две открытки. Миссис Мортон пересчитывает их, хоть и знает, что цифра эта за последние три часа не изменилась. Они разложены по диагонали, между тарелкой, которую она привезла из Лландидно в прошлом году, и их свадебной фотографией, при одном взгляде на которую сразу было видно – этих молодых объединяет самое искреннее чувство. На кухонном столе тоже лежат открытки. Еще несколько – на телефонном столике в холле, но ей не хватает духа вскрыть конверты и прочесть их. Ведь во всех одно и то же – бесконечный поток бессмысленных слезливых слов и выражений глубокого соболезнования. По открыткам, которые выбирают люди, можно многое о них сказать. Есть вполне нейтральные и надежные, с лилиями и бабочками, с прямолинейными посланиями и простыми текстами. Есть с намеками на вмешательство неких высших сил, с изображениями восходов и закатов, радуг, целых горных хребтов с причудливыми вершинами. Ну и, разумеется, еще одна категория, так называемого религиозного содержания – открытки, которые предполагают, что вы страдаете по весьма веской причине, и обещают, что Господь не оставит вас. И все это изящными золотыми буквами с завитушками, потому что когда вещает Бог, вещать Он может только красивейшим шрифтом. «Призови меня в день несчастья, и я спасу тебя», – говорилось в одном из таких посланий. Беатрис Мортон не уверена, что ее удалось спасти – не только от отчаяния и печали, но и от позора. Она сидит в комнате с задернутыми шторами, сквозь ткань пробивается слабое ноябрьское солнце. Шторы задернуты вот уже две недели, дом застыл между потерей и ее осознанием. Она задернула их сразу после того, как ушел полицейский, посмотрела, как он идет по тропинке через сад, а потом задернула. Полицейский оказался застенчивым молодым человеком и определенно не знал, как тактичнее сообщить жене, что ее только что скончавшийся муж подсадил к себе в машину пассажира, особу женского пола, где-то между «Чизвик флайовер»[46] и «Ридинг сервисез»[47]. Миссис Мортон хочется облегчить ему задачу, сказать, что ей уже давным-давно известно об этой пассажирке, что последние пятнадцать лет она провела, живя в ее тени, хочется поведать о невероятных усилиях, которые она предпринимала, чтоб как-то смириться с существованием этой женщины. Ей хочется предложить полицейскому еще одну чашечку чая, как-то сгладить острые углы в разговоре, вместе с ним преодолеть неловкость и смущение. Но у полицейского список заранее составленных вопросов, и он должен поставить галочку напротив каждого, прежде чем уйдет, оставив нетронутую чашку чая на подлокотнике кресла. «Да, Эрнесту даже никогда не нравились эти «Нью Сикерс», – говорит она, словно выискивая в деталях нечто такое, что могло бы вернуть мужа к жизни. Тогда полицейский, деликатно откашлявшись, сообщает, что та женщина-пассажирка выжила в катастрофе. И не просто выжила: в данный момент она сидит в отделении «Скорой помощи» Королевской больницы в Беркшире, попивает чай из пластиковой чашки и рассказывает все его коллеге. «Простите», – заключает он, а миссис Мортон не понимает, за что он извиняется – за смерть ее мужа или за то, что его любовница выжила. Так вот, провожая его глазами, она уже знает. Знает, о чем он будет говорить с женой сегодня вечером за ужином, как, откинувшись на спинку стула, он с каждым глотком будет пережевывать детали и подробности чужой жизни. А назавтра его жена будет сидеть в кресле у своей парикмахерши, пересказывать этот разговор, предупредив, чтоб никому ни слова. И парикмахерша, зажав расческу между зубами и накручивая волосы клиентки на голубые пластиковые бигуди, будет соображать, с кем же в первую очередь поделиться этим секретом. И что теперь каждому встречному и поперечному станет известен секрет, который сама миссис Мортон с таким трудом хранила все эти годы. Теплые солнечные лучи касаются подоконника, и запах истлевших цветов наполняет комнату. Дом до сих пор переживает кончину хозяина. Цветы буквально повсюду, в вазах и стеклянных банках, в глиняных кувшинах. Листья изъедены, превратились в хрупкие скелетики, опавшие лепестки собрались на ковре неряшливыми кучками. Беатрис следовало бы заняться уборкой, вылить протухшую воду, наполняющую все вокруг сладковатым запахом разложения, но у нее просто нет сил навести в доме порядок и хотя бы попробовать начать новую жизнь. Ведь, в конце концов, весь этот беспорядок не ее вина. Цветы оставляют у двери на ступенях, их привозит приятная молодая женщина в красном фургоне. В дом никто не заходит. Через три дня после несчастного случая Шейла и Мэй, подпитываемые любопытством и бутылочкой хереса, топчутся на крыльце, но ретируются, когда к ним выходит вдова в бежевом кардигане, совсем не расположенная к разговорам. И уж определенно ни слова не говорится ни о покойных мужьях, ни о любовницах покойных мужей. Соседок интересует, как она справляется «в подобных обстоятельствах», но то были обстоятельства, которые она не стала бы обсуждать ни с кем. Она организует похороны. И эти похороны дают новую пищу к размышлениям. Ее глупость очевидна всем; похороны – лишь еще один повод к сплетням и пересудам по поводу ее несчастья и предательства мужа. Миссис Мортон понимает: чем бы теперь она ни занялась в будущем, этот шлейф будет тянуться за ней повсюду, а фоном к новым пересудам послужит глупость. Она даже не оборачивается, услышав рыдания. Еще бы – ведь целых пятнадцать лет она провела на передовой, глядя беде прямо в глаза, и не собиралась отводить взгляд теперь. Надо бы сходить в магазин за продуктами, но каждый выход из дома сопряжен с трудностями. Она старается выбирать самые безлюдные пути, самое тихое время дня, но все равно чувствует себя экспонатом, объектом всеобщего любопытства. Она знает: каждое ее появление на улице вызывает цепную реакцию разговоров и пересудов – они вспыхивают, точно гирлянды огоньков на елке. Стоит ей отойти на несколько шагов, и люди тут же начинают обсуждать ее несчастье, ее странности, перемывать и смаковать все подробности. Осторожно, точно хищный зверь, она крадется от одного магазина к другому. Женщина в овощной лавке хватает ее за руки. – Как вы себя чувствуете? – спрашивает она, склонив голову, точно миссис Мортон является загадкой, которую следует разгадать, причем немедленно. – Как фунт помидоров, – отвечает миссис Мортон. – И как самый лучший здесь кочан капусты. Она сама понятия не имеет, как себя чувствует. Или как должна чувствовать. Нормальны ли ее чувства? Соответствуют ли ситуации? Да откуда ей знать, ведь прежде она не теряла мужа. В глубине души она осознает: надо бы горевать побольше, и она каждое утро готовит себя к проявлениям печали. Но печаль почему-то так и не приходит. Вместо этого возникает странное ощущение какого-то сбоя. Словно она заранее спланировала для себя путешествие, а теперь вынуждена двигаться другим маршрутом. И еще она далеко не уверена, вызвано это потерей Эрнеста или просто удивлением, что маршрут вдруг изменился. Миссис Мортон переходит на ту сторону Хай-стрит, где магазинов меньше. Здесь ее тоже провожают взглядами, но справиться с этим легче, потому как людей отделяет от нее проезжая часть. На этой стороне улицы два банка, парикмахерская и магазин, где продают одежду для малышей. Как раз начались распродажи, об этом кричат красные и белые баннеры в каждой витрине. – Беатрис! Она так увлеклась созерцанием скидок в обувном магазине на другой стороне, что едва не врезалась в Дороти Форбс. – Как поживаешь? – громко, на всю улицу спрашивает Дороти. – Грех жаловаться, – отвечает она. – Грех? Вон оно как? – Дороти явно разочарована. – Но что от этого толку, верно? – Миссис Мортон пытается выдавить улыбку, но она тут же спохватывается: улыбающаяся вдова – это нечто из ряда вон. И вместо улыбки получается странная гримаса, исказившая пол-лица. – Да, но в подобных обстоятельствах… – начинает Дороти. Неоконченная фраза повисает в воздухе. Все только и знают, что говорить об обстоятельствах, но никто не желает точно сказать, в чем они заключаются. Миссис Мортон бормочет нечто вроде «прошу прощения» и пытается обогнуть хозяйственную сумку Дороти, большую клетчатую и на колесиках. – Достойные были похороны, – говорит Дороти и слегка смещается влево. – Прошли почти идеально. На передних зубах миссис Форбс отпечаток мандариновой помады. Губы быстро двигаются, выплевывая слова, и от этого оранжевого отблеска рябит в глазах. – Эта ужасная накладка между псалмом двадцать три, когда вдруг заиграл орган. Помнишь? Она в ловушке, застревает между клетчатой тележкой на колесах, входом в магазин и «мандариновым» сочувствием Дороти Форбс. – Просто в шоке. Безобразие. Не знаю, что и думать, – говорит Дороти. – Ты уж извини меня… – А ты ее знаешь? – Мне надо бы… – Гарольд говорит, она не из местных. – Но мне правда надо… – Наверное, они с Эрнестом были очень близки? Она так убивалась. – Мне нужно кое-что купить, – решительно говорит миссис Мортон. – Вот здесь. – И проскальзывает в дверь магазина, оставляя все вопросы по ту сторону, видит через стекло, как разочарованно вытягивается физиономия Дороти. Магазин товаров для детей. Она никогда не бывала здесь прежде. Пахнет шерстью и махровой тканью для полотенец – чистый неиспорченный запах без всяких примесей. Так может пахнуть только от младенцев. Девушка за прилавком поднимает на нее глаза и улыбается. Она совсем молоденькая, слишком молода, чтобы иметь ребенка, но миссис Мортон знает, что давно потеряла способность судить о чьем-либо возрасте. Ее «барометр» сломался со временем и калиброван лишь устоявшимися представлениями о самой себе. Девушка возвращается к работе, складывает какие-то вещички в стопку. Она не смотрит на миссис Мортон заинтересованным взглядом. В ее глазах нет ни сочувствия, ни одобрения, ни осуждения. Наверное, витает мыслями где-то далеко-далеко. Или же слухи так и не смогли пробиться сквозь все эти стопки подгузников и пеленок. Беатрис Мортон оглядывает полки. От каждой так и веет комфортом. Все здесь предназначено для успокоения, завертывания, баюканья. Даже цвета успокаивающие: нежно-голубой, бархатисто-розовый и мягкий, слегка размытый абрикосовый. Настоящий оазис среди людской суеты. Возникает ощущение, что все рано или поздно пройдет; чувство покоя прячется в складках пледов и одеял, между косичками умиротворяющего вязания. – У вас очень красивый магазин, – говорит она. Впервые за последние две недели она заговорила о предмете, никак не связанном со смертью. Девушка снова поднимает на нее глаза и улыбается. – Здесь так тихо, – продолжает миссис Мортон. – Так спокойно. Девушка продолжает складывать вещи. Укладывает одеяльца в прозрачные пластиковые пакеты, они издают тихое шуршание. – Само собой. Младенцы – самые спокойные люди на земле, если, конечно, не плачут. В голосе отчетливо звучит ирландский акцент. – А вы не из наших краев? Девушка улыбается между складками одеяла. Улыбка натянутая. – Нет, – отвечает она. – Я аутсайдер. – На вашем месте я не стала бы называть себя аутсайдером. Девушка поднимает глаза. В них танцуют насмешливые искорки. – А ведь так и есть. В этих краях людей почему-то всегда возбуждает нечто выходящее за рамки ординарного. – Что ж, это верно. – Миссис Мортон сворачивает в следующий проход. На полках мотки шерсти, сложенные пирамидами, целые ряды образцов рисунков для вязания. Рисунки для всех мыслимых и немыслимых предметов одежды, в которых может нуждаться новорожденный. – Поэтому мне и нравится общаться с детьми, – произносит девушка. – Они видят только тебя. Их не интересует, что происходит с вами. Миссис Мортон не так уж часто доводится общаться с детьми. Но нескольких она знает. К примеру, Лайзу Дейкин, но девочка теперь почти все время проводит в школе и постепенно превращается в уменьшенную копию Шейлы. Грейс Беннет, должно быть, около года. Она часто видит Грейс с мамой на прогулке в городе, и они останавливаются, болтают, проводят какое-то время вместе, но Сильвия выглядит такой вымотанной, словно только что проснулась. Миссис Мортон рассматривает один из образчиков для вязанья. На нее смотрят несколько младенцев. Головки круглые и гладкие, как яйца, глазки ясные, простодушные. Вот что ей нужно. Глаза, в которых бы не читался приговор. Человек, который бы не лез в душу. Если б она могла проводить больше времени с человеком, который не будет смотреть на нее и видеть только глупую старую женщину, возможно, тогда она бы смогла вспомнить, какой была прежде. – Ищете что-то особенное? – спрашивает девушка. – Может, подарок? Миссис Мортон оборачивается на рисунки. – Да, – отвечает она. – Именно это мне и нужно. Подарок. – Для кого? Мальчика или девочки? Возраст? – Для девочки. Ей скоро годик. – Она подходит к прилавку, мимо взирающих на нее с тихой укоризной полок. – А зовут ее Грейс. Она выходит из магазина с мягкой игрушкой – слоником. У него большие кремовые уши с бархатной оторочкой и очень грустные глаза-пуговки. Она прячет слоненка в сумку, под пакеты с фунтом помидоров и капустой – из страха, что кто-то увидит и сочтет, что она окончательно и бесповоротно тронулась умом. Колокольчик над дверью звякнул, когда она уходила. – До свиданья, миссис Мортон. Всего хорошего, – говорит девушка за прилавком. Она хмурится и собирается что-то ответить, но девушка уже занята работой. Городок погружен в сонную послеобеденную тишину. По дороге домой она никого не встречает. Просто благословение господне, можно спокойно смотреть перед собой, а не вниз, на собственные ноги. Она разглядывает деревья, тронутые ноябрьскими холодами, роняющие последние листья, которые напоминают детские ладошки. Осталось всего несколько дней до наступления зимы – зима соберет все свои юбки и покрывала и окутает вечера темнотой; последний раз можно увидеть белые как мел облачка на голубом фоне и яблочно-зеленые лужайки, скоро ворвутся первые морозы и сотрут все это. Улица тиха, окна смотрят тупо и равнодушно. Люди работают, или едят, или проводят время где-то еще и за другими занятиями. Миссис Мортон проходит мимо домов незамеченной. Проходит мимо дома Шейлы Дейкин; игрушки Лайзы разбросаны по траве, точно раненые пехотинцы, ветер раскачивает хлипкую калитку, и она щелкает задвижкой. По другую сторону дороги расположен подъезд к дому Дороти и Гарольда. Там царит тишина, дорожка подметена аккуратно, почти все мелкие камешки и мусор сдались под напором метлы еще до того, как начало темнеть. Она останавливается рядом с домом Грейс – завязать шнурок на ботинке. Завязывая, поднимает на миг глаза и оглядывает всю улицу. Интересно, заметил ли кто-нибудь ее, наблюдает ли сейчас через затененное стекло. Но у каждого окна выражение непроницаемое, точно это лицо игрока в покер. Дом Грейс отстоит немного дальше от дома Дороти. Аккуратные прямоугольники газона, ухоженные цветочные клумбы, но по сравнению с садом Форбсов любой другой выглядит запущенным и неопрятным. Миссис Мортон проходит по площадке, где Дерек обычно оставляет машину, мимо маленьких окошек с матовым стеклом кладовой и холла, мимо выставленных на подоконнике в кухне цветочных горшков и подходит к задней двери, краска на которой успела облупиться еще прошлым летом. Дверь чуть-чуть приоткрыта. Она стучит, и дверь приоткрывается больше. И она видит колесики прогулочной коляски и толстенькие брыкающиеся ножки Грейс на сиденье. Она кричит: «Привет!» Распахивает дверь еще шире. И входит в дом. Кухня залита бледным солнечным светом, здесь пахнет теплом и едой. Из одного крана мерно падают капли воды, отсчитывая время в раковину, из радио на подоконнике доносятся невнятные обрывки мелодии. Грейс одна. Увидев миссис Мортон, малышка смеется и трясет крохотными кулачками, еще сильнее начинает сучить пухлыми ножками. Тут нельзя удержаться и не рассмеяться в ответ. Это неизбежно. Очевидно, Грейс понимает, насколько она забавна, и продолжает смеяться, морща личико, трясти ручонками и ножками – до тех пор, пока коляска не начинает ходить ходуном. И миссис Мортон чувствует, как спина ее распрямляется, скованные плечи – тоже, и ее охватывает чувство облегчения, настолько глубокое и мощное, что она выдыхает весь воздух из легких. Она подходит к раковине и заворачивает кран. Потом оборачивается и видит: Грейс всем телом перегнулась на сиденье, так и тянется к открытой двери. – Что такое? – спрашивает миссис Мортон. – Хочешь посмотреть на садик? Она отворяет дверь еще шире и проталкивает коляску с Грейс вперед, к освещенному бледным ноябрьским солнцем квадратику на кухонном полу. Грейс сразу успокаивается, видно, ей это нравится. Миссис Мортон входит в тишину холла, ступает по ковру и ощущает некое чувство тревоги – от того, что вот так, незваной гостьей, вторгается в чужую жизнь. В гостиной и столовой ни души, лишь тикают часы, и она стоит у подножья лестницы и, задрав голову, смотрит вверх, на лестничную площадку. И решается снова окликнуть тихонько: «Привет». Ответа нет. Она возвращается на кухню и видит, что Грейс совсем извертелась на своем сиденье и продолжает тянуться кулачками к распахнутой двери. Малышка пытается объяснить, чего хочет, но издает лишь невнятные возгласы и пускает пузыри. Взгляд при этом у нее вполне осмысленный. – Ну что, подождем мамочку в саду, да? – спрашивает миссис Мортон. И она вывозит Грейс во двор, под ветви вишневого дерева, лепестки с него уже давно облетели. По ветвям скачут и чирикают воробьи; и Грейс с миссис Мортон с интересом наблюдают за этой болтовней и возбужденной перебранкой птичек. Пытаются понять, чем вызвано их волнение. – Вон, видишь, Грейс? – спрашивает миссис Мортон. Но малышка уже сама все сообразила, всем телом тянется к тропинке, огибающей дом, протягивает ручонки к коту миссис Форбс. – Виски? – спрашивает она. – Хочешь посмотреть на Виски, да? И они следуют за котом по тропинке, заворачивают за угол дома, проходят мимо цветочных горшков на кухонном подоконнике, мимо матовых окошек холла и кладовой и выходят на площадку, где отец Грейс обычно оставляет машину. – Ну, вот, дошли до самого конца тропинки, – говорит миссис Мортон. – А теперь дойдем до конца дорожки и вернемся. И будем ждать твою мамочку. Под громкий и возмущенный крик воробушков в ветвях вишни кот крадется вдоль кирпичной ограды. Колесики прогулочной коляски дребезжат по бетонному покрытию. Они доходят до конца и смотрят на пустую улицу. Через пластиковое окошко коляски миссис Мортон видит, как Грейс оборачивается, провожает глазами и обращается к каждому предмету с одинаковой заинтересованностью: к желтому клювику черного дрозда, к еле слышному шепоту опавшей листвы, к серебристой крышке мусорного бака. Ко всем этим предметам она относится с одинаковым вниманием и почтением. Миссис Мортон оборачивается, смотрит на дом. Тот терпеливо поджидает их. Но ведь и через несколько минут дом будет стоять на том же месте и ждать их. – Ладно, доедем до почтового ящика, – решает миссис Мортон. Но от почтового ящика они переходят в конец дороги, а в конце дороги пожарное депо, а сразу за пожарным депо видны ворота в парк. Ручки коляски все равно что спасательный круг, держат на плаву, приподнимают над несчастьем и позором, и миссис Мортон позволяет себе на несколько секунд представить, как бы сложилась жизнь, если б у нее был ребенок. Она уже не думает о том, что зашла слишком далеко. Она не замечает ни деревьев, ни тротуаров, ни фонарных столбов. Все эти предметы где-то на самой окраине сознания, и она двигается по городу, огибает границы жизней других людей, заборы, и стены, и тщательно подстриженные кусты живой изгороди. Это не просто прогулка – ее перемещение в пространстве соткано из мыслей, плавно переходящих одна в другую. Целый комок чувств, плотный, как камешек, позволяет двигаться из одной точки в следующую. Но вот она оглядывается и видит: ее путешествие вовсе не походит на обычное. Вернее, совсем не походит на путешествие. Оно складывается из цепочки с виду незначительных решений, одно бездумно сменяется другим. И лишь когда она останавливается и оборачивается, то понимает, что достигла места назначения, и теперь важность всех этих решений становится очевидной. Они громоздятся у нее за спиной, все эти «возможно», и «когда-нибудь», и «в другой раз», и «в самом скором времени», это они удерживали ее на месте, там, где она вовсе не собиралась останавливаться. Теперь же решения, которые она принимала, становятся ее частью. Они плотно вшиты в ту личность, которой она стала, и когда она останавливается посмотреть, в кого же, собственно, превратилась, то находит, что одежда, которая была прежде скроена на нее, начинает сковывать, душить. Добравшись до парка, миссис Мортон решает, что неплохо бы посидеть на эстраде, укрывшись от осеннего ветра, от одинокого продавца мороженого, от целого одеяла опавшей листвы на поверхности пруда, где летом катаются на лодках. Поблизости есть скамейки, но все они пустуют, за исключением одной, в самом дальнем конце дорожки. Там сидит какой-то старик, дремлет над газетными страницами, а его йоркширский терьер разочарованно прислушивается к храпу хозяина. Они подходят к эстраде для оркестра, и тут миссис Мортон вспоминает об Уолтере Бишопе. Уж не сидит ли он где-то поблизости, на своем обычном месте? Сидит, поедает сандвичи из пластиковой коробки, которая стоит у него на коленях, и украдкой наблюдает за жизнью других людей, которые проходят перед ним. Но нет – ни на эстраде, ни поблизости нет ни души, если не считать голубя – птица коротает время, выклевывая что-то из брошенной вчера обертки и сегодняшней утренней газеты. Миссис Мортон разворачивает коляску с Грейс лицом к скамейке, и малышка смотрит на нее влажными голубыми глазами. – Скоро поедем домой, – говорит ей миссис Мортон. – Вернемся и посмотрим, как там твоя мамочка. Грейс улыбается. Во все свое крохотное личико. – Но сначала посидим немножко. Чтобы отдохнуть, отдышаться. Она наблюдает за тем, как Грейс копирует ее мимику, точно зеркало. Губки пытаются выговорить какие-то слова, глаза огромные, точно блюдца, такие бывают у персонажей мультфильмов. Она явно играет на свою публику, и когда миссис Мортон смеется, Грейс взвизгивает и извивается на сиденье. И когда она делает это, возникает ощущение некой невероятной силы, которая движет этим крошечным существом, – в нем искра начала. Не того начала, которое доводилось наблюдать миссис Мортон, глядя на радуги, закаты и горные вершины, не того, что таилось в опавших лепестках цветов на ковре в гостиной. Ничего подобного не услышать в пустых словах, не уловить в брошенных на нее через дорогу косых взглядах. Миссис Мортон даже до конца и не уверена, что это начало, вплоть до последнего момента, но когда, наконец, убедилась, что это и есть, просто представить не могла, почему не замечала его прежде. – Может, твоя мамочка захочет, чтоб я время от времени приходила и помогала ей? – спрашивает она. – Может, мы с тобой подружимся? Голубь резко взмахивает крыльями и взмывает вверх, под перекрытие эстрады, – это явно встревожило Грейс. – Не бойся, – говорит миссис Мортон. Наклоняется и переплетает крошечные пальчики малышки со своими. – Пока ты со мной, ничего плохого с тобой не случится. Буду охранять тебя, как стойкий оловянный солдатик. Они сидят и наблюдают за тем, как последние косые лучи солнца заливают парк своим светом, оттеняют серость клумб, некогда расцвеченных петлями красных, синих и белых соцветий. Лучи скользят через перекрестья тропинок и дорожек, вдоль рядов пустующих скамей, до самого пруда, и солнечные блики танцуют и мерцают на поверхности воды, а затем растворяются, превращаясь в ничто. Лишь когда этот свет становится более насыщенным, когда обретает глубокий оранжевый оттенок, миссис Мортон спохватывается, что пора домой. А потом вдруг вспоминает о слонике. – Вот приедем домой, – говорит она, – и увидишь, у меня есть для тебя маленький подарочек. Но сперва надо проверить, правильно ли это. Спросить твою мамочку, могу ли я подарить его тебе. Этого требуют хорошие манеры. И вот она катит коляску с Грейс вдоль пруда, к шаткому деревянному мостику и темному строю камышей. Солнце уже золотит верхушки крыш, время близится к закату. Миссис Мортон останавливается, смотрит вверх, затем разворачивает коляску к тротуару. – Наверное, будет лучше, – говорит она, – если мы немного срежем дорогу к дому. По пути они никого не встретили. А если бы даже встретили, миссис Мортон не заметила бы. Она поглощена разговором с Грейс. Рассуждает о том, чем они могут заняться в дальнейшем, куда могут поехать на прогулку, ну, скажем, завтра. Может, даже в зоопарк. Хотя лично она считает, что зоопарк – место довольно жестокое, так что они могли бы поехать в сады у реки или устроить пикник на опушке леса, что на самом краю города. А когда Грейс немного подрастет, можно будет сесть на автобус и поехать к морю на целый день. Малышка Грейс когда-нибудь бывала на море? О, это будет просто замечательное приключение для них обеих! Когда Грейс начнет ходить в школу, времени общаться у них будет, конечно, меньше, но ведь есть и уик-энды, и долгие летние каникулы. Нет, они непременно придумают, чем заняться, куда пойти или поехать, ради чего встать утром пораньше. Сворачивая за угол на их улицу, миссис Мортон все еще болтает. Рассказывает Грейс о том, что у одного из ее кузенов есть друг, а у того – передвижные домики-фургоны в Кромере[48]. Место просто замечательное, оттуда открывается чудесный вид на море. Можно наблюдать за чайками, которые носятся в воздухе и ныряют в воду за рыбой, а потом выныривают с добычей, разбрасывая соленые капли. А с вершин холмов можно любоваться разноцветными фургонами, что разбросаны внизу в траве, – они точно нарисованные. Миссис Мортон не обращает внимания на то, что на улице толпятся люди, на мать Грейс с пепельно-бледным лицом, она не замечает отца Грейс, который сидит на обочине тротуара, обхватив руками голову. И приходит в себя, только когда слышит восторженный крик Эрика Лэмба: – Ты ее нашла! Нашла! – повторяет он. Только тут она замечает целую толпу людей с гневными лицами. Видит машину Дерека, припаркованную прямо на тротуаре и с распахнутыми дверцами; видит Гарольда Форбса и Шейлу Дейкин, стоящих на дорожке и взирающих на дом номер одиннадцать. Шторы во всех окнах задернуты, точно дом этот закрыл глаза, не желая слышать гневных возгласов. Она видит, как к ней через дорогу бежит Джон Кризи; как Дороти Форбс мнет в руках кухонное полотенце, то складывает, то разворачивает его, и лицо ее искажено тревогой. Кругом – самый настоящий хаос. Авеню выглядит так, словно кто-то как следует встряхнул ее, а затем вывалил все и всех на тротуары и проезжую часть. Сердитые лица поворачиваются к ним, и тут Грейс начинает плакать. Услышав это, Сильвия отрывается от толпы и устремляется к ребенку, но ноги еле двигаются. Она падает на колени перед коляской, обвивает руками дочурку, что-то шепчет ей на ухо. Теперь плачет только Грейс. Сама Сильвия уже давно выплакала все слезы. – Где она была? – Перед миссис Мортон вырастает Дерек, он по-прежнему держится руками за голову. Миссис Мортон улавливает намек на недоверие в его глазах, но все кругом испытывают такое облегчение, что значения это теперь не имеет. Она смотрит на лица других людей. Пальцы крепко впиваются в ручки коляски. – Я ее нашла, – говорит миссис Мортон. Сильвия поднимает Грейс на руки, дитя прижимается к матери – теперь они точно составные части пазла, не разорвать. И коляска сразу становится легкой, почти невесомой. Точно может мгновенно уплыть куда-то и исчезнуть, и утянуть за собой миссис Мортон. – Где? – спрашивает Дерек. – Где ты ее нашла? Она чувствует, как вызревает главное решение, пока оно еще прячется среди других, более мелких решений, в надежде, что никто не заметит и не придаст этому значения. Но оно все же пробивается наружу перед толпой, понимая, что именно такого ответа люди от нее и ждут. – Где она была, Беатрис? – теперь спрашивает уже Эрик Лэмб, но люди готовы слушать только ее. Все смотрят на нее. Все ждут ответа. Миссис Мортон смотрит через дорогу на дом одиннадцать. Шторы все еще задернуты, плотно прилегают к стеклу, но ей кажется, что в одном из окошек наверху маячит чья-то фигура. – Эстрада для оркестра, – говорит она, не отрывая глаз от окошка. – Я нашла ее там, на эстраде для оркестра. – Черт, так и знал! – Тощий Брайан выскакивает из толпы и устремляется через дорогу к дому номер одиннадцать. Останавливается у дома Гарольда и Дороти и подбирает с каменной горки большой йоркширский камень. – Это не ответ, – кричит Эрик Лэмб, но слова его не останавливают Брайана. Он весь так и кипит от негодования и мчится в дому Уолтера Бишопа с перекошенным лицом и с камнем в поднятой руке. Миссис Мортон оглядывает лица вокруг. Ее подогревает всеобщий гнев, она чувствует: на эти действия люди смотрят с одобрением. Одобрение читается в учащенном дыхании и широко раскрытых глазах. Она видит его в увлажненных губах Шейлы Дейкин, в сжатом кулаке Дерека, в той искре, что проскакивает между всеми ними и превращается в мощный заряд. Она понимает: эта искра существовала и прежде, но только теперь нашла выход. Вырвалась на свободу. Звон разбитого камнем стекла, кажется, заполняет всю улицу. Окно разнесено вдребезги, кругом разлетаются сверкающие осколки. Какое-то время одна рама еще держится на петле, затем с грохотом обрушивается вниз. От шума звенит в ушах, а сердце начинает колотиться как бешеное. Но дело не столько в шуме, а в наступившей вслед за ним угрожающей тишине. – Извращенец! – кричит Брайан осколкам стекла. – Чертов ублюдок и извращенец! Ветер вздымает занавески. Они выскальзывают из оконного проема и начинают биться о кирпичную кладку, точно пытаются вырваться, улететь отсюда куда подальше. Все они застывают и смотрят, ошеломленные мыслью о том, что то, чему только что стали свидетелями, может остаться безнаказанным. Эрик подходит к Тощему Брайану, останавливается в паре футов. – Пошли отсюда, парень. Оставим это дело. Есть и другие пути. Миссис Мортон зябко запахивает на себе кардиган. Близится вечер, краски тускнеют, на улицу спускаются пурпурно-синие сумерки, небо над головами темнеет. Дерек забирает у нее прогулочную коляску. Делая это, коротко кивает. Кивок сопровождается слабым намеком на улыбку, но все равно – это всего лишь кивок. В руках у нее возникает ощущение пустоты. Сильвия все еще держит Грейс на руках, прижимает головку ребенка к груди. – Как мы можем отблагодарить вас? – спрашивает она. Миссис Мортон изо всех старается сохранить в памяти этот запах. – У вас такая красивая девочка, – говорит миссис Мортон. – Как бы мне хотелось почаще видеться с ней. Сильвия наклоняется вперед и целует миссис Мортон в щеку. Вот он, запах. Запах чистоты и невинности. Она уходит, а все остальные продолжают толпиться у дома номер одиннадцать – наблюдают и ждут. У нее снова возникает чувство начала, только на этот раз оно пропитано сомнением и страхом. Такого начала она не хочет. Она плетется домой по пустым тротуарам, несет сумку с покупками, которая оттягивает руки, проходит мимо домов, где у других людей протекает жизнь. Всему виной эти маленькие незначительные решения – те, что проскальзывают незамеченными, и потому ты не придаешь им значения. Те решения, которые рано или поздно похоронят тебя. Она вспоминает об игрушечном слоненке, он лежит под пакетами с помидорами и капустой. Грейс обо всем этом забудет. Вырастет, пойдет в школу, у нее появятся друзья. Она будет жить собственной жизнью, ну и, возможно, в один прекрасный день будет держать на руках своего ребенка, вдыхать тот самый запах чистоты и невинности, ощущать ту же приятную тяжесть и поймет все значение этого чувства начала. Нет, Грейс не будет помнить эту историю. А вот слоненок, слоненок никогда не забудет. Дренажная труба 21 августа 1976 года Иисус уже совсем не походил на Иисуса, сколько я ни щурилась, ни отступала на несколько шагов, ни склоняла голову набок. Я даже засомневалась: а был ли он здесь вообще? Гаражи вновь превратились в пустые оболочки, нефтяное пятно и сгнившая покрышка хранили молчание, презираемые всеми. Даже листья в укромных уголках больше не перешептывались. Я поднесла лицо прямо к трубе. – Это действительно был ты? – еле слышно прошептала я. Потом присела на корточки, крепко прижала колени к груди и прислушалась. И услышала! Правда, лишь через несколько минут, но точно услышала: сандалии Тилли шлепали по тропинке, хоть и ступала она медленнее и тише, чем обычно. Но я их услышала. Появилась она несколько секунд спустя. Улыбалась во весь рот и держала в руке шапочку-непромокайку. Она выдернула из волос резинки, но пряди торчали так, точно она эти резинки и не снимала. – Мама отпустила, но сказала, чтоб ненадолго, – выпалила она. Я подвинулась, она уселась на траву рядом со мной. – Посидишь здесь хотя бы минут десять? – спросила я. – Нет, мне надо обратно. – Она полезла в карман. – Уже испугалась, что забыла захватить. Я посмотрела на галаго. – Просто не верится, что ты все время носишь эту игрушку с собой, – сказала я. – Конечно, ношу. Это ведь ты мне ее подарила. Вот что важно. – Она вертела фигурку в руках. – Вроде бы ты говорила, что их нельзя разлучать. Сказала, что они пара. – Так и есть, – ответила я. А потом решила: наверное, это все же правда. Необходимо, чтобы в одно и то же верили хотя бы два человека. Только тогда можно почувствовать сопричастность. – Знаешь, я тут подумала… – Я откинулась на траву. – Не уверена, что это на самом деле был Иисус. Тилли сощурилась, склонив голову. – Может, и нет, – пробормотала она. – Но ведь это не так уж важно, правда? – Как это понимать? – Ну, – Тилли вытянула ноги, подставила их солнцу, – на самом деле особого значения не имеет, был то Иисус или Клаф Брайан, а может, просто пятно на стене гаража. На какое-то время он свел всех нас вместе, разве не так? – На какое-то время, – повторила я. – Это было просто шоу, – добавила она. – Я права? – Наверное, – кивнула я. – Ну, и потом, Иисус непременно присутствует на дренажной трубе. Как и в разных других местах. Всегда там был. Я резко выпрямилась. – Не поняла… – Бог – он повсюду, Грейс, – ответила Тилли. – Это каждому известно. Она широко раскинула руки, взмахнула ими, а я засмеялась и тоже раскинула руки. Мы сидели и молчали. Все вокруг стало как-то по-другому. Поначалу я не понимала, в чем разница, но потом почувствовала: что-то резко изменилось и перевернулось, словно на нашей улице чего-то не хватало. И только посмотрев вверх, на небо, я поняла, в чем дело. – О боже ты мой, – пробормотала я. И мы обе уставились на небо. – Солнце исчезло, – прошептала Тилли. – Куда же оно подевалось? Небо стало свинцово-серым, потемнело, нахмурилось. Оно чернело с каждой секундой, тучи висели так низко, что едва ли не цеплялись за коньки крыш, пригибали дневной свет к земле. – А все равно еще жарко, – заметила Тилли. – Почему же так жарко, когда солнца на небе нет? – Потому, что оно где-то есть. – Я указала в неопределенном направлении. – Оно никуда не исчезло. Оно просто не может исчезнуть. Это невозможно. Просто мы больше его не видим, вот и все. Мы задумались над этим явлением, потом я вспомнила о времени. – Пошли отсюда. Только быстро, Тилли! Он уже почти здесь. – Кто здесь? – Автобус. Сегодня тот самый день. – Какой еще день? – Она натянула водонепроницаемую шапочку, стала вытряхивать из носков пыль и мелкие камешки. – Тот день, которого мы все ждали, – пояснила я. – Сегодня миссис Кризи возвращается домой. Авеню 21 августа 1976 года Мы свернули за угол и увидели, что все собрались на середине улицы. Мистер Форбс в шортах стоял рядом с Клайвом. Дороти Форбс сжимала в руке пыльную тряпку, а Шейла Дейкин смотрела на нее и неодобрительно хмурилась. Тощий Брайан в куртке из кожзаменителя топтался рядом со своей мамашей, держа пакет с лимонным шербетом. Поблизости от них находился и Эрик Лэмб, стоял, привалившись спиной к каменной изгороди. Следы от его грязных резиновых сапог тянулись от входной двери в дом. И мои родители тоже были здесь. Я окинула их испытующим взглядом, хотела убедиться, что они не равнодушны друг к другу, и решила, что все же неравнодушны. Одной рукой папа обнимал маму за плечи, другой потирал щеку. И я подумала: совершенно неважно, что мы бедные. Потому что пока люди заботятся друг о друге, все у них будет хорошо. Даже миссис Мортон была здесь. Правда, выглядела как-то странно, отстраненно, была совсем не похожа на обычную миссис Мортон и держала в руках какую-то мягкую игрушку. Точно не скажу, но мне показалось: это животное похоже на слоника. А центром всего сборища был, разумеется, мистер Кризи. Лацканы его пиджака начали заворачиваться как высохшие листочки, в руке он держал букет цветов, которые поникли и начали вянуть от жары. – Время. Уже должна подъехать, – сказала я и взглянула на наручные часы. Тощий Брайан заметил его первым. – Вы только посмотрите на кота, – сказал он. Все мы взглянули в ту сторону, где кончалась улица. Дороти Форбс выронила пыльную тряпку. – Виски? – Да будь я проклят, просто глазам своим не верю! – воскликнул мистер Форбс. – Ведь сколько времени прошло. Кот трусил по тротуару, бесшумно перебирал лапками, пробегая мимо штакетника и каменных изгородей. Похоже, он точно знал, куда направляется. Вот он добежал до миссис Форбс и прыгнул ей прямо на руки. – Виски, – повторила она и поцеловала кота в макушку. – Так, значит, ты не пропал. – Я же говорил вам, – сказал мой отец. – Говорил, что он непременно вернется. Брайан выглядывал из-за плеча матери. – А давно он в бегах, Дот? – спросил он. – С той ночи, когда случился пожар, – ответила миссис Форбс. – Верно, киска моя любимая? Кот мурлыкал, терся о ее подбородок, запускал когти в кардиган миссис Форбс. – Проклятое такси, напугало моего бедного котика. И миссис Форбс продолжала гладить своего любимца. Шейла Дейкин смотрела на нее, недоуменно хмурясь. – Что за такси, Дот? – Ну, то, на котором Уолтер Бишоп привез мать домой. – Миссис Форбс продолжала ласкать кота, еще несколько раз чмокнула его между ушами. – Я тогда еще сказала Маргарет: неудивительно, что он сбежал. Только представь, большой страшный автомобиль, и перепуганный до смерти кот мчится по улице среди ночи. – И ты знала, что она в доме? – спросила миссис Дейкин. Миссис Форбс улыбнулась. – Я думала, они оба там, – ответила она. Миссис Дейкин широко раскрыла рот, но не произнесла ни звука. – Просто удивительно, что ты узнала кота, – заметил Брайан. – Ведь столько времени прошло. Отвечая Брайану, миссис Форбс смотрела не на него, а на Шейлу Дейкин. – В том-то и штука, верно? Человек никогда не забудет до конца то, что видел однажды, – заметила она. – Даже если у тебя пропали все фотографии, их всегда можно вытащить из памяти, ну, если случай того потребует. Память, она исчезает только со смертью человека. Весьма опасная вещь эта память. Это стоит запомнить, вот что я вам скажу. И она, даже умолкнув, продолжала смотреть на миссис Дейкин. Я взглянула на Тилли и пожала плечами. Тилли посмотрела на меня и тоже пожала плечами. Приближение автобуса мы услышали еще за несколько миль. Мы слышали, как он едет по городу, останавливается или притормаживает на поворотах, шипит тормозами, с шумом выкашливает выхлопные газы в раскаленный воздух. Небо, казалось, потемнело еще больше, воздух сгустился, и я заметила, как мистер Форбс достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. – Она уже почти здесь, – сказал мистер Кризи. Шейла Дейкин поднесла зажигалку к сигарете, но затягиваться не стала. Так и держала ее между пальцев, пока не образовался столбик пепла, и все смотрела на Дороти Форбс. И все мы, остальные, тоже застыли, словно в ступоре, стояли и не сводили глаз с дальнего конца улицы. И тут вдруг из-за угла вышел он. Уолтер Бишоп. В одной руке у него был зонтик, через другую перекинут плащ. И еще он уже не шаркал робко по тротуару, опустив глаза, – нет, он смотрел прямо на всех нас, пока проходил мимо наших домов. – Что ж, – заметил он, дойдя до нашей небольшой группы. – Комитет по торжественной встрече в полном сборе, я правильно понимаю? – Миссис Кризи возвращается домой, – выпалила я. – Да, я слышал. – Он положил зонтик и плащ, протянул руку, погладил Виски по голове. – Мы все так волнуемся, – сказала Тилли. – Вижу, – сказал он. – Хотя особой радости у людей, которые так взволнованы, я вроде бы не наблюдаю. – И рассмеялся. Я никогда прежде не видела Уолтера Бишопа смеющимся. Он казался совершенно другим человеком. Уолтер постоял секунду-другую, глядя на небо. А потом поднял свой зонтик и плащ и по очереди заглянул в глаза каждому из нас. Воцарилась полная тишина – такая тишина, к которой был готов разве что сам Уолтер Бишоп. И вот через несколько минут он повернулся к миссис Форбс. – На вашем месте я бы отнес кота домой, – посоветовал он. – Вот-вот начнется дождь. И тут, словно в подтверждение его слов, издалека донесся раскат грома. Нет, поначалу мне показалось, что это гремит подъезжающий автобус, только через секунду до меня дошло – ничего подобного. Это был самый настоящий гром. Он грохотал где-то у линии горизонта, сотрясая серо-стальное небо. Поначалу он звучал довольно тихо и ненавязчиво, но становился все громче, и звуки эти сливались с рокотом мотора, а затем его раскаты и ворчание разнеслись уже по всей нашей улице, и грохнуло так, что, казалось, заходили ходуном все маленькие домики в садах. Зашипели тормоза, и автобус затормозил у обочины. В этот момент первые капли дождя упали на тротуар. Поначалу редкие, но крупные, они громко шлепались на асфальт, точно метили в нас, но с каждой секундой их становилось все больше и больше. И они все частили и множились, пока между ними не осталось никакого пространства, никаких звуков, кроме равномерного, неутихающего шума дождя, который сбивал жару и пыль, смывал с дренажной трубы Иисуса, если тот вообще когда-то был там. Автобус все еще стоял. А мы смотрели. И наконец увидели ноги миссис Кризи на ступеньках. – Она здесь! – воскликнул мистер Кризи. – О, Господи Иисусе! Я обернулась – посмотреть, кто это сказал. По очереди вгляделась в лица. Мистер и миссис Форбс, Клайв из «Британского легиона». Тощий Брайан и его мамаша, и Шейла Дейкин, которая по-прежнему не отводила взгляда от Дороти Форбс. Эрик Лэмб, и мои родители, и миссис Мортон, которая все еще прижимала к груди игрушечного слоненка. Уолтер Бишоп стоял под зонтиком и наблюдал за всем этим вместе со мной. Я точно знала, что слышала эти слова, но никак не могла понять, кто же их произнес. Потом отвернулась и стала ждать, когда подойдет миссис Кризи. Неважно, кто их сказал. Любой мог. Все мы стояли прямо посреди улицы и смотрели. Вода капала с волос и носов, капли пробирались под одежду, впитывались в кожу. Я посмотрела на Тилли – подруга улыбнулась мне из-под своей непромокаемой шапочки-зюйдвестки. И тут мы обе поняли – лето кончилось. * * * notes Сноски 1 «Хиллман-хантер» – популярная в 70-е гг. XX в. модель английского автомобиля. – Здесь и далее примеч. пер. 2 Гарольд Уилсон (1916–1995) – политик-лейборист. Лидер партии с 1963 г., премьер-министр Великобритании. 3 Кеннет Кендел (1924–2012) – британский радиоведущий, около 25 лет проработал на Би-би-си. 4 «Боврил» – фирменное название пасты из говядины для приготовления бутербродов и бульонов. 5 «Нью Сикерс» – австрало-английская поп-группа, образовалась в 1964 г. 6 Джеймс Каллаган – премьер-министр Великобритании (1976–1979), представитель партии лейбористов. 7 Хоппер – резиновый шар с ручками, которые позволяют сидеть на нем или прыгать, но не падать. 8 «Танцующая королева» – песня ансамбля «АББА». 9 Долли Партон (р. 1946) – американская кантри-певица и киноактриса. 10 «Джолин» – песня, автором и исполнителем которой является Долли Партон. 11 Джимми Янг (1948–2005) – американский боксер, выступавший в тяжелом весе. 12 «Братство людей» – британская поп-группа, победившая на конкурсе «Евровидение» в 1976 г. 13 Брюс Форсайт (р. 1928) – британский актер и телеведущий развлекательных программ. 14 «Радио таймс» – британский еженедельник с программами радио и ТВ. 15 «Сделка века» – игровое шоу, шло на британском телевидении с 1971 по 1983 г., ведущий Николас Парсонс. 16 «Синий Питер» – британская телевизионная программа, начала выходить в 1958 г. Предназначена для детей в возрасте от 6 до 14 лет. 17 «Тисвоз» – субботняя утренняя телевизионная программа для детей, выходила на британском ТВ с 1974 по 1982 г. 18 Хильда Огден – одна из главных героинь британского телевизионного сериала «Улица Коронации». 19 «Суини» – британский телесериал, боевик «Летучий отряд Скотленд-Ярда» (1975–1978). 20 «Брассо» – средство для чистки и полировки металлоизделий и стеклокерамики. 21 «Милк трей» – фирменное название набора конфет ассорти из молочного шоколада производства компании «Кэдберри». 22 «Бэбичам» – безалкогольный напиток на основе персикового сока. 23 «Дрифтеры» – американская вокальная группа из чернокожих певцов, создана в 1953 г. 24 «Плэттеры» – вокальная группа из Лос-Анджелеса, создана в 1953 г. 25 Галаго – полуобезьяна. 26 «Кволити-стрит» – набор шоколадных конфет в металлической коробке. 27 Очевидно, имеются в виду матрешки. 28 «Парк драйв» – марка английских сигарет из виргинского табака. 29 Анжела Риппон – известная британская телеведущая и журналистка. 30 «Лев, колдунья и платяной шкаф» – первая книга К. Льюиса из серии «Хроники Нарнии». 31 Пэтси Клайн (1932–1963) – американская певица, одна из величайших вокалисток в истории музыки в стиле кантри. 32 Dot – точка (англ.). 33 «Ферма Эммердейл» – британский телесериал, драма, премьера состоялась в 1972 г. 34 Ури Геллер (р. 1946) – израильский иллюзионист, менталист, мистификатор. 35 «Джеки» – приключения маленькой девочки, которая стала королевой красоты. 36 По Фаренгейту; примерно 39 °C. 37 Донни Осмонд (р. 1957) – американский певец и актер, в прошлом идол подростков. 38 Лландидно – морской курорт и город в графстве Конуи в Уэльсе. 39 Брайан Клаф (1935–2004) – один из самых успешных британских футбольных тренеров. 40 Хэнк Марвин (р. 1941) – английский гитарист, ведущий солист группы «Тени». 41 «Тени» – британская инструментальная рок-группа, создана в Лондоне в 1958 г. 42 Эджбастон – известный туристический район в Бирмингеме. 43 Сидни Пуатье (р. 1927) – американский актер, первый темнокожий актер, получивший «Оскар» за лучшую мужскую роль. 44 Джули Кристи (р. 1941) – британская актриса, лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус». 45 Тигра – персонаж сказки А. А. Милна «Дом на Пуховой опушке». 46 «Чизвик флайовер» – участок трассы М4 на подъезде к Лондону с запада. 47 «Ридинг сервисез» – станция техобслуживания на трассе М4. 48 Кромер – город на северном побережье Англии в графстве Норфолк.