Annotation Рудольф Хаглунн, отсидевший 17 лет за повергшее в шок всю Норвегию убийство Сесилии Линде, выходит на свободу. Он немедленно заявляет, что дело было сфабриковано полицией, а главная улика – подброшена. И судя по тому, что за дело берется один из лучших адвокатов в стране, – это не пустые слова. Назревает невиданный скандал, и теперь за детективом Вильямом Вистингом, который вел то расследование и отправил Хаглунна за решетку, начинается настоящая охота. С одной стороны – жадные до сенсаций журналисты, с другой – амбициозный адвокат, с третьей – участники внутреннего полицейского расследования. Все они словно гончие псы пытаются настигнуть свою добычу. Но Вистинг и сам из этой породы. Он, как никто другой, умеет выслеживать преступников и докапываться до истины. Но времени осталось совсем мало, ведь появился новый труп, и пропала молодая девушка. Вистинг и его дочь, журналистка Лине, уверены, что все это звенья одной цепи, которая уходит далеко в прошлое. Надо сложить воедино все фрагменты мозаики и понять, что же упустил Вильям Вистинг 17 лет назад. * * * Йорн Лиер Хорст Гончие псы 1 Потоки дождя с силой хлестали по стеклу. Вода сбегала вниз по окнам, со стропил капало на бордюры тротуаров. Мощные порывы ветра царапали стены обнаженными ветвями тополей. Вильям Вистинг сидел за столиком и смотрел на улицу. Ветер подхватил с тротуара липкую осеннюю листву и швырнул вверх. Под дождем стоял фургон. Переезжала молодая пара: парень и девушка выбежали к фургону с большими коробками в руках, а потом поспешили обратно к воротам во двор. Вистингу нравился дождь. Он не знал точно, как так выходило, но дождь будто укрывал все вокруг, заставлял плечи расслабиться, а сердце биться медленнее. Мягкие джазовые мелодии смешивались с шумом дождя. Вистинг развернулся к барной стойке. Огни множества стеариновых свечей отбрасывали трепещущие тени на стены. Сюзанне улыбнулась ему, протянула руку к полке на стене и сделала музыку тише. Они были не одни в продолговатом помещении. За столом в конце барной стойки сидели три молодых человека. Много студентов недавно созданного филиала Высшей школы полиции[1] стали завсегдатаями этого уютного кафе. Он снова повернулся к окну. В нем зеркально отражались изогнутые буквы из матового стекла: «Золотой покой. Галерея и кафе-бар». Сюзанне давно мечтала об этом. Вистинг не знал, как долго она лелеяла эту мысль. Как-то зимним вечером она отложила книгу и сказала, что читала историю о паромщике на реке Гудзон. Всю свою жизнь он ходил между Нью-Йорком и Нью-Джерси, вперед-назад, туда-обратно. День за днем, год за годом. Но однажды он принял важное решение. Развернул лодку и взял курс полным ходом в открытое море, о котором всегда грезил. На следующий день Сюзанне купила помещение для кафе. Она спрашивала Вистинга раньше, какая у него мечта, но он отмалчивался. Не потому, что не хотел отвечать – просто не знал. Его все устраивало. Он был полицейским и не хотел ничего менять. Работа следователя давала ему почувствовать, что он делает что-то важное и значимое. Вистинг взял чашку кофе, придвинул к себе воскресную газету и вновь вгляделся в осенние сумерки. Обычно он сидел за столиком в глубине зала, там, где на него не обращали внимания. Но в такую погоду многие предпочли остаться дома, поэтому он мог спокойно сидеть за столиком возле окна, не опасаясь, что кто-то узнает его и заведет беседу. Со временем он привык, что его стали узнавать на улице. Это случалось все чаще после того, как он позволил убедить себя поучаствовать в телевизионном ток-шоу и рассказать об одном из дел, над которым работал. Один из парней за столиком у барной стойки посмотрел на Вистинга, когда тот заходил, и толкнул соседей. Вистинг тоже его узнал. Парень был студентом Высшей школы полиции. В начале семестра Вистинга пригласили прочесть там лекцию об этике и морали. Молодой человек был среди сидевших в первом ряду. Следователь подвинул к себе газету. Первая полоса была напичкана советами для худеющих, прогнозами об усилении дождя и интригами телевизионного реалити-шоу. В воскресных газетах редко печатались свежие новости. Материалы, томившиеся в редакции днями и неделями, прежде чем выйти в печать, Лине называла консервами. Его дочь работала в газете «Верденс Ганг» вот уже пять лет. Профессия журналиста соответствовала врожденному любопытству Лине и ее способности критически мыслить. Она успела потрудиться в разных отделах газеты, а сейчас работала в криминальном. Случалось, что этот отдел освещал дела, над которыми работал Вистинг. С двойной ролью отца и полицейского он справлялся неплохо. Только одно ему не нравилось в профессиональном выборе дочери: мысль о том, что работа столкнет ее с мрачной стороной жизни. Вистинг проработал в полиции тридцать один год и повидал много ужасного. Встречал разные формы жестокости, провел множество бессонных ночей. Он бы хотел избавить дочь от такого. Вистинг пропустил страницу с авторскими колонками и комментариями и вскользь просмотрел новости. Он не рассчитывал увидеть какие-нибудь статьи Лине, так как говорил с ней перед выходными и знал, что она сейчас отдыхает. Вистинг все больше ценил возможность обсудить насущные дела с дочерью. Признать это было совсем нелегко, однако беседы с Лине изменили его восприятие себя как полицейского. Ее сторонний взгляд на него и людей его профессии не раз заставлял Вистинга пересмотреть свои несколько закосневшие представления. Делая доклад перед студентами-полицейскими, он говорил о том, как важно полиции действовать последовательно, достойно и порядочно, чтобы заслужить доверие людей и придать им уверенности. Тогда он и понял, насколько ценной стала для него точка зрения Лине. Вистинг пытался объяснить будущим коллегам, сколь важны для полицейского основополагающие ценности. Говорил о беспристрастности и объективности, честности и открытости, о постоянном поиске истины. Когда он добрался до программы передач в конце газеты, студенты встали из-за стола. Они переминались возле двери, застегивая куртки. Самый высокий встретился взглядом с Вистингом. Вистинг улыбнулся и кивком показал, что узнал его. – Выходной день? – спросил другой студент. – Одно из преимуществ долгих лет на службе, – ответил Вистинг. – Работа с восьми до четырех и выходные суббота и воскресенье. – Кстати, спасибо за отличное выступление. Вистинг поднял чашку кофе. – Приятно слышать. Студенты хотели сказать что-то еще, но зазвонил телефон Вистинга. Он вытащил его, увидел, что звонит дочь, и ответил. – Привет, папа, – сказала она. – Тебе уже из газеты звонили? – Нет, – ответил Вистинг и кивком проводил направляющуюся к выходу троицу студентов. – А что? Что-то случилось? Лине промолчала. – Я сейчас в редакции, – сообщила она. – У тебя разве не выходной? – Угу, но я тренировалась в зале, а заодно и на работу зашла. Вистинг отпил из чашки. Он узнавал в дочери свои собственные черты. Любознательность и желание всегда быть в центре событий. – О тебе завтра напишут в газете, – сказала Лине и сделала паузу, прежде чем продолжить: – На этот раз они идут за тобой. Они открыли на тебя охоту. 2 Лине слышала дыхание отца в трубке. Она двигала мышкой по экрану, на котором светилась готовая к публикации статья о нем. Крупный заголовок и портрет. – Статья о деле Сесилии, – объявила она. – Дело Сесилии? – отозвался отец. В его голосе звучала неуверенность. Он бы предпочел никогда не вспоминать об этом деле. Одном из самых сложных и болезненных. – Сесилия Линде, – пояснила Лине, хотя знала, что отцу не требуется напоминание. Он был тогда молодым следователем, а дело об этом убийстве стало одним из самых громких дел десятилетия. Она услышала, как отец сглотнул, и стук поставленной на стол чашки. – И что же? – только и сказал он. Лине подняла взгляд от монитора. Шеф-редактор вышел из новостной редакции и направился к лестнице наверх. Было время вечерней летучки, на которой собирались последние крупицы завтрашней газеты и окончательно решалось о том, какие материалы пойдут на первую полосу. Статья, которую подготовили о ее отце, занимала две страницы и, очевидно, как раз для первой полосы и предназначалась. Убийство Сесилии Линде читатели хорошо помнили, и даже сейчас, семнадцать лет спустя, оно пойдет хорошо. – Адвокат Хаглунна направил ходатайство в комиссию по пересмотру дела, – продолжила девушка, когда шеф-редактор прошел мимо. Отец хранил молчание. Новостной шеф-редактор сложил стопку бумаг и последовал за шеф-редактором наверх. Лине просмотрела статью еще раз. Вообще-то вопросов там было больше, чем ответов, и она понимала, что этот материал, скорее всего, окажется одной из целой череды статей, и не только в ее газете. – Над делом работал частный детектив, – продолжила она. – А при чем тут, собственно, я? – спросил отец, однако по его голосу она поняла, что он знает, что будет дальше. Именно отец возглавлял расследование тогда, семнадцать лет назад. Со временем он стал выдающимся полицейским. Известным человеком, на которого можно возложить ответственность и которого можно использовать для того, чтобы привлечь к этой истории внимание. – Они считают, что улики были сфабрикованы, – объяснила Лине. – Какого рода улики? – ДНК. Они считают, что полиция подбросила образцы ДНК. Она будто видела, как пальцы отца сжимают стоящую перед ним на столе кофейную чашку. – На чем это основывается? – поинтересовался он. – Адвокат получил новые результаты анализов и считает, что окурок, на котором были обнаружены следы ДНК, был подброшен. – Тогда они тоже это утверждали. – Адвокат считает, что они могут это доказать, и говорит, что документы были направлены в комиссию по пересмотру дела. – Не понимаю, как он может хоть что-то доказать, – пробормотал отец. – У них вдобавок новый свидетель, – продолжила Лине. – Этот человек может обеспечить Хаглунну алиби. – Почему свидетель не объявился в тот раз? – Он объявился, – произнесла Лине и сглотнула слюну. – Он звонил и вроде бы говорил с тобой, но это ни к чему не привело. – В трубке повисло молчание. – Сейчас у нас вечерняя летучка, – продолжила девушка. – Тебе позвонят и попросят прокомментировать. Ты должен придумать, что скажешь. Отец молчал. Лине остановила взгляд на экране. Фотография отца занимала бо́льшую часть статьи. Они использовали пресс-фотографию с ток-шоу, гостем которого он был почти год назад. Легко узнаваемые декорации студии тонко подчеркивали то обстоятельство, что в нарушении закона обвинялся известный следователь. На фотографии темные густые волосы Вистинга были слегка взъерошены. На лице была застывшая улыбка, морщины на лице говорили о том, что он многое повидал. Он смотрел в камеру спокойным взглядом темных глаз. В телепередаче Вистинг предстал добропорядочным и опытным полицейским, каковым он и являлся, а еще внимательным и заботливым следователем с развитым чувством справедливости. Завтра текст под фотографией заставит людей взглянуть на него иначе. Его глаза покажутся им холодными, а неподвижная улыбка – фальшивой. В силах прессы и низвергнуть, и возвысить. – Лине? Она поправила трубку возле уха. – Да? – Это неправда. Все, что они говорят, – неправда. – Я знаю, папа. Мне ты этого можешь не говорить, но завтра статья все равно будет напечатана. 3 Вечерняя тишина окутала помещения редакции. Кадры иностранных новостных каналов мелькали на безмолвных мониторах под аккомпанемент стука натренированных пальцев, бегающих по клавиатуре, и приглушенных разговоров по телефону. Лине как раз собиралась выйти из своей учетной записи, когда шеф-редактор широкими шагами спустился с вечернего собрания. Его звали Йоаким Фрост, но все называли его Фростен[2]. Он осмотрел комнату, прежде чем направиться к ней. Взгляд его был холодным, Фростен словно смотрел сквозь нее. Судачили, что он получил должность шеф-редактора как раз потому, что был не в состоянии разглядеть за заголовками человеческие трагедии. Иными словами, неспособность к состраданию и сделала его пригодным для этой работы. – Извини, – сказал он, предполагая, что она уже видела статью, которую подготовили о ее отце. – Мне нужно было позвонить тебе и сообщить, но вот ты здесь. Лине кивнула. Она понимала, что именно он придумал этот заголовок, и слишком хорошо его знала, чтобы начинать дискуссию. Фростен был стойким стражем коммерческих интересов газеты. Для него важнее всего было выбрать материалы для первой полосы, и она не желала слушать речи о независимой и свободной прессе. Да и ему едва ли были интересны ее контраргументы. Фростен работал в газете уже почти сорок лет. В его глазах она по-прежнему была никчемным новичком. – Это дело мы остановить не сможем, – произнес он. Она снова кивнула. – Ты говорила со своим отцом? – Да. – Что он сказал? – Он сам даст комментарий. Фростен кивнул. – У него, конечно, есть право высказаться. Лине криво улыбнулась. Грош цена опровержению обвинения, размещенного на первой полосе. К тому же спорить со статьей, над которой работала вся редакция, по телефону, прямо перед отправлением тиража в печать, – безнадежная задача. – Послушай, Лине, – продолжал Фростен. – Я понимаю, это трудно. Для меня это тоже непросто, но это дело важнее наших переживаний. Необходимо, чтобы пресса была критически настроенным наблюдателем. Это дело всеобщего, национального значения. Лине встала. Его аргументы лицемерно прикрывали то, что его действительно волновало: тиражи. Независимость газеты вполне можно было сохранить, не раздувая сенсацию с ее отцом в главной роли. Это дело совсем необязательно было персонифицировать. Критика с тем же успехом могла быть направлена против полиции как системы, как и государственного органа. Вот только тираж продовался бы хуже. – Если тебе нужно передохнуть, возьми несколько дней отпуска, – предложил шеф-редактор. – Вернешься, когда все закончится. – Нет, спасибо. – Я думаю, это дело может принять по-настоящему дурной оборот, если им займется кто-то другой, а не мы. Лине отвернулась. От мысли о лице отца на первой полосе завтрашней газеты ей стало нехорошо. – Вот только этого не надо, – попросила она. – Лине! Ее окликнул новостной шеф-редактор. Он стоял рядом с одной из репортеров вечерней смены; вырвал из ее блокнота листок и подбежал к ним. – Я знаю, что у тебя выходной и это совсем не вовремя, но не могла бы ты прямо сейчас кое-куда выдвинуться? Лине не успела собраться с мыслями и автоматически спросила: куда? – Убийство в Старом городе во Фредрикстаде. Мы еще не получили подтверждения от полиции – нам сообщил человек, стоящий у самого окровавленного тела. Лине почувствовала, как потенциальная новость наполняет ее энергией и в то же время лишает сил. Она любила работать именно над такими делами. Была в этом хороша. Умела находить источники, натренировалась добывать и анализировать сведения, знала, что можно использовать, а на что полагаться нельзя. На лице Фростена появилась широкая ухмылка. – Он звонил нам с места преступления? – Сначала в полицию, потом нам. – Неверная последовательность, ну да ладно. Кто добудет фотографии? – Через десять минут там будет фотограф-фрилансер, нужен репортер. Йоаким Фрост повернулся к Лине. – Раз ты не собираешься принять предложение насчет пары выходных дней, думаю, тебе стоит поспешить на место преступления, – произнес он и быстрыми шагами направился в помещение главной редакции. Лине смотрела на его спину, понимая, что и ему, и всем остальным было бы гораздо лучше, если бы она провела следующие несколько дней в Эстфолле вместо того, чтобы торчать на работе. Новостной шеф-редактор протянул ей листок с именем и номером телефона звонившего. – Там может быть что-то интересное, – сказал он и тихо добавил: – Мы будем верстать первую полосу часа через четыре, не раньше. 4 Журналист позвонил без нескольких минут десять. Вистинг не разобрал его имени, понял лишь, что звонят из газеты «Верденс Ганг». – Мы завтра пишем о деле Сесилии, – начал он. – Адвокат Сигурд Хенден направил ходатайство в комиссию по пересмотру дела. – И что же? – Мы хотим получить ваш комментарий по поводу того, что вас обвиняют в фальсификации улик, на основании которых был осужден Рудольф Хаглунн. Вистинг кашлянул и ровным голосом спросил: – Как, говорите, вас зовут? Журналист медлил, и Вистингу показалось, что тот специально так неразборчиво представился. – Эскилль Берг. Вистинг снова кашлянул. Должно быть, он имел дело с обычным репортером, а не с одним из сотрудников криминального отдела, с которыми обычно общался, когда что-то происходило. Ему казалось, что он видел имя этого человека в газете, но не помнил, чтобы говорил с ним. – Как вы прокомментируете обвинения в том, что вы сфальсифицировали улики? – повторил журналист. Вистинг почувствовал, как по затылку и спине спускается неприятный холодок, но смог сохранить спокойствие в голосе. – Сложно комментировать… – ответил он, – …когда не знаешь сути обвинения. – Адвокат Хенден утверждает, что может с документами в руках доказать, что Рудольф Хаглунн был осужден на основании сфабрикованных улик. – Мне об этом неизвестно. – Вы отвечали за расследование? – Верно. – Верно ли то, что улики были сфабрикованы? Вистинг молчал, формулируя ответ в голове. Журналист едва ли рассчитывал получить подтверждение, но явно пытался вынудить его высказаться. – Мне неизвестно, на чем основано утверждение Хендена, – произнес он медленно, чтобы журналист успел записать. – И мне ничего не известно о том, чтобы во время расследования осуществлялись какие-либо незаконные действия. – Также мы располагаем информацией о свидетеле, которому не предоставили возможности дать показания, – продолжал журналист. – Свидетель должен был говорить в защиту Хаглунна. – Об этом мне тоже ничего не известно, но я уверен, что комиссия разберется в этой ситуации. – Разве вам не кажется, что это серьезные обвинения в ваш адрес – как человека, ответственного за ведение следствия? Журналист открыто пытался заставить его высказать свое мнение. – Вы можете процитировать то, что я уже сказал, – ответил Вистинг. – Больше я вам сегодня ничего не скажу. Журналист сделал еще пару бесплодных попыток и отключился. Вистинг отложил телефон, отлично зная, что наибольший интерес в связи с этим делом в любом случае представляют не его соображения. Он прекрасно понимал, что пресса играет роль сторожевого пса. Ее задача – критика политиков, людей у власти и государственных органов. Пресса должна искать правду и разоблачать несправедливость и мошенничество. Эти принципы он рьяно защищал, но сейчас у него было такое чувство, будто несправедливость коснулась его самого. Его взгляд снова обратился к мокрому от дождя оконному стеклу. Он тяжело уставился на свое отражение. Тусклый свет исказил контуры лица, сделал его чужим. Адвокат Хенден был знаком Вистингу по многим делам. Во время судебного заседания семнадцать лет назад он не защищал Хаглунна, но сегодня был признанным адвокатом, звездой одной из крупнейших и самых респектабельных фирм в стране, за его плечами была работа советником в Министерстве юстиции. Когда Вистинг сталкивался с Хенденом, адвокат вел себя четко и корректно. Он не работал на публику и обычно имел на руках все козыри, когда говорил с прессой. Вистинг знал, что Хенден работает над этим делом. Пару месяцев назад адвокат попросил о выдаче архивных документов. Журналисты, частные детективы и адвокаты иногда просили полицию открыть архивы, но это редко к чему-то приводило – можно сказать, никогда. Сигурд Хенден был не из тех адвокатов, которые пишут письма или ходатайства только для того, чтобы обаять своих клиентов. Он был настоящим профессионалом и, должно быть, нашел в старых документах что-то, что смог использовать в ходатайстве о возобновлении старого дела об убийстве. Только Вистинг не понимал, что бы это могло быть, и беспокоился. Сюзанне вырвала его из потока мыслей. – Поможешь мне? – спросила она и открыла посудомоечную машину. Горячий пар пошел ей в лицо, и она сделала шаг назад. Вистинг поднялся с места, улыбнулся ей и зашел за стойку, чтобы убрать посуду. Сюзанне подошла к двери, заперла ее и повернула табличку надписью «закрыто» наружу. Потом начала задувать стеариновые свечи. Вистинг открыл было рот, чтобы рассказать ей о Сесилии Линде, но не решил, с чего начать, и промолчал. 5 Дождь ударил в лобовое стекло, когда Лине выруливала с парковки. Вода полосами стекала по окнам машины, затуманивая мир снаружи. На первых километрах автотрассы ее мысли вертелись только вокруг отца и окружавшей его неизвестности. Она чувствовала себя беспомощной, будто предавала его. Лине покосилась на записку от новостного шеф-редактора, лежащую на пассажирском сиденье, и почувствовала, как у нее в голове начали обретать очертания другие мысли. У нее не было ни малейшей возможности помешать тому, чтобы статья о ее отце вышла в печать, но она вполне могла сместить ее с первой полосы. Все будет зависеть от того, как хорошо она сделает доставшуюся ей работу. В деле об убийстве первые часы важны для журналиста так же, как для полицейского. Она чуть сильнее нажала на педаль газа, выудила телефон и набрала номер фотографа, уже ждавшего на месте. Его звали Эрик Фьелль. Низкого роста, пухлый рыжеволосый парень в толстых очках; она сотрудничала с ним пару дел назад. – Что известно? – спросила она – сразу к делу. – Сейчас оцепили довольно большую область, – сообщил он. – Но когда я пришел, здесь почти никого не было. – Мы знаем, кого убили? – Нет, думаю, что полиция тоже не знает. Лине посмотрела на часы. Дедлайн в час пятнадцать. Оставалось чуть больше трех часов. Ей случалось готовить первую полосу и в более сжатые сроки, но здесь все скорее зависело от дела, чем от нее самой. Дела об убийствах все реже добирались до первой полосы бумажных газет. Интерес к таких новостям падал, если онлайн-издания рассказывали о них раньше печатных. В статье должно было быть что-то особенное, какой-то необычный способ подачи материала. – Но это мужчина? – спросила она, разглядывая мелькающую между дворников мокрую от дождя дорогу, блестящую в свете автомобильных фар. – Да, я бы сказал, лет пятидесяти. Лине скорчила гримасу. Кажется, из этого дела сложно будет что-то выжать. Молодые женщины гарантировали крупные заголовки. Так обстояли дела. И шансы на то, что убили какую-нибудь знаменитость, были невелики. С ходу девушка вспомнила только двух известных людей из Фредрикстада: Руаля Амундсена и кинорежиссера Харальда Цварта. Амундсен был мертв вот уже почти сотню лет, а Цварт находился где-то даже не в Норвегии. – У тебя есть адрес или номер автомобиля? – продолжила спрашивать Лине. Эти сведения могли помочь им сузить круг поиска для установления личности убитого. – Sorry[3]. Там, где лежит тело, нет ни дома, ни машины. – Прессы много? – еще один вопрос. – Только местные газеты: «Демократен» и «Фредрикстад Блад», а еще фотограф, который работает со «Сканпикс»[4]. – Какие у тебя фотографии? – Я рано приехал, – сказал фотограф. – Подобрался близко, у меня есть по-настоящему классная серия фотографий. Они накрыли тело пледом. Его собака стоит рядом, вытянув шею. Свет фантастический, блики полицейских мигалок, полицейская лента и униформы на заднем плане. – Собака? – Да, он, наверное, ее выгуливал, когда на него напали. Лине почувствовала, что приободрилась из-за новых сведений. В округе было много собачников. – Что за собака? – Такая, с длинной шерстью, похожая на Лаббетюсса[5] с детского канала, если помнишь. Только не такая огромная. Лине улыбнулась. Лаббетюсса она помнила. – Прибереги фотографии с собакой до моего приезда, – сказала она. – Остальное можешь отправить. Для интернет-версии им нужно что-то, кроме фотографий, сделанных читателями. – Им наверняка и фотографии с собакой понадобятся, – заметил фотограф. – Они правда классные. – Подожди с ними, – повторила Лине. Они были нужны ей для статьи. Если лучшие фотографии окажутся в Сети, ценность ее работы уменьшится. Она закончила беседу; фотограф больше не возражал. Потом она кинула взгляд в зеркало заднего вида и увидела свои голубые глаза. Она была не накрашена и не успела причесаться с тех пор, как заехала в тренажерный зал на работе. Ей казалось, что за последний час все вокруг нее перевернулось с ног на голову. Вообще-то у нее не было других планов на вечер, кроме как залечь на диван и найти хороший фильм. А сейчас она ехала с небольшим превышением скорости по трассе Е6, направляясь в Эстфолл. Лине перестроилась в другой ряд, проехав съезд на Винтербру, и взяла листок с номером того, кто позвонил и рассказал о случившемся. Ей бы договориться с ним о встрече и взять интервью, но на это не было времени. Пришлось звонить по телефону. Прозвучало много гудков, прежде чем трубку подняли. Мужчина, очевидно, находился под впечатлением от увиденного, во время разговора его голос дрожал. Лине наклонилась вперед, положила листок на середину руля и, помогая себе предплечьем, записывала ключевые слова. В его рассказе не было ничего сверх того, что она и так знала. Мужчина направлялся домой, когда наткнулся на мертвеца. – У него еще хлестала кровь, – говорил он. – Но я уже не мог ничем помочь. Его лицо было все разбито. Лине поморщилась, но цитата про хлещущую кровь, выделенная шрифтом, будет выглядеть хорошо и поможет статье приблизиться к первой полосе. Способ убийства всегда вызывал интерес. – Он погиб от удара? – удостоверилась Лине. – Да, да. – Вы знаете, чем его ударили? – Нет. – На земле ничего не лежало? Какого-нибудь предмета? – Нет… Я бы заметил, если бы там лежала бита или что-нибудь такое. Это ведь и камень мог быть, или еще что. – Вы ведь, наверное, появились там сразу после случившегося, – продолжила Лине, помня о свежей крови. – Вы видели там кого-нибудь еще? Наступило молчание, будто мужчина задумался. – Нет, там был только я, – ответил он. – Мертвый мужчина и я. И еще его собака. Новый раунд вопросов не дал Лине никакой полезной информации. Она завершила разговор, чувствуя, что внутри нее борются противоречивые чувства. Она охотилась за кровавыми, жестокими подробностями в надежде, что они сместят статью о ее отце с первой полосы. Как будто она для удовлетворения своих нужд желала, чтобы другой человек испытал как можно больше страданий. Эти мысли были ей чужды. За ехавшим впереди по мокрой от дождя дороге грузовиком поднялось облако воды. Лине обогнала его и набрала номер справочной. Обычно, когда она была на задании, остававшиеся в редакции коллеги ей помогали. Эта команда держала ее в курсе того, что писали разные интернет-издания, сами искали сведения и проверяли то, что она просила. Но сейчас у нее не было желания говорить с коллегами. Сонный женский голос спросил, чем может помочь. Лине попросила найти телефонный номер заправки в старом городе во Фредрикстаде. Слухи о событиях в маленьком городе расходились быстро, и ее журналистский опыт подсказывал, что на открытых по вечерам заправках эти слухи концентрировались. Звонок перевели на заправку «Статойл Эстсиден». У ответившей был юный голос. Лине представилась и достала листок с ключевыми словами от новостного шеф-редактора. – Я работаю в газете «Верденс Ганг» и направляюсь в ваши края, чтобы написать об убийстве на улице Хейберга, – сказала она, сверив название улицы по листку. – Вы что-нибудь о нем слышали? Лине было слышно, как девушка гоняет во рту жевательную резинку. – Да, тут многие заходили, болтали. – Кто-нибудь говорил, кем был погибший? – Нет. – Это мужчина, он, наверное, выгуливал собаку. – Тут многие гуляют, вдоль крепостных рвов. – Собака длинношерстная. – Лине не оставляла попыток. – Как Лаббетюсс. Может, он заходил на заправку? – Лаббетюсс? Девушка, очевидно, была слишком юна, и Лине не стала объяснять. – Убитому должно было быть лет сорок пять – пятьдесят, – продолжила она. – Я не думаю, что видела его, – ответила девушка, немного помедлив. – Во всяком случае, не сегодня, но я могу поспрашивать. – Отлично. Запиши мой номер и позвони, если что-нибудь узнаешь, хорошо? Мы заплатим за полезную информацию. Обычно в разговорах она не упоминала о гонораре за предоставленные сведения, но этот фактор мог заставить девушку перезвонить. – Ладно, – ответила та. – По тому номеру, который высветился? Лине оттарабанила свой номер, чтобы убедиться, что все верно, и повторила просьбу перезвонить. – А вообще странная погода для прогулок, – прокомментировала девушка. – Дождь как из ведра льет. И весь вечер так. Лине согласилась с ней, но не стала об этом думать. Следующий звонок был в таксопарк. Мужчина в приемной говорил на диалекте, очаровательно растягивая гласные и немного в нос. Он не мог ей помочь, но перевел звонок на машину, находившуюся на улице Торснесвейен, прямо рядом с местом преступления. – Вы что-нибудь слышали об убитом? – спросила она, представившись. Водитель очень хотел ей помочь, но не смог. – Здесь приезжие бродят по вечерам, – поделился он. – Одного из наших водителей ограбили летом в Гудеберге, угрожали ножом. – Кажется, я об этом читала, – ответила Лине, хотя на самом деле такого не помнила. Водитель пообещал поспрашивать коллег и знакомых; Лине продиктовала ему номер и пообещала, что информация, которую газета сможет использовать, будет оплачена. На приборной панели светилось время: 22:19. Материала у Лине еще не было; до дедлайна оставалось менее трех часов. 6 Когда Лине пересекла мост, отделявший центр от Старого города Фредрикстада, срок сдачи материала приблизился еще на полчаса. В Старом городе Лине не ориентировалась, ее вел приклеенный к лобовому стеклу навигатор. Улица Хейберга находилась в приятном жилом районе. По обе стороны располагались большие участки с виллами, ухоженными фруктовыми садами и крашенными в белый цвет заборами из штакетника. Возле подъезда к спортивному центру улица была перекрыта. По диагонали стоял полицейский автомобиль, довольно большой участок был огражден красно-белой лентой. Она трепыхалась и крутилась от ветра. Позади оцепления стояли несколько автомобилей и пара человек с зонтами. Лине заехала на парковку перед спортивным залом, остановила машину и посмотрела на прохладную завесу дождя. Впитала первое впечатление. Два стратегически расположенных прожектора дырявили своими мощными лучами темноту и дождь. На месте преступления была разбита большая палатка. Ее поставили прямо на тропинке для пешеходов и велосипедистов, идущей параллельно перекрытой автомобильной дороге. В искусственном свете Лине видела одетых в обязательные белые стерильные защитные костюмы техников. Они ходили туда-сюда по тропинке и складывали потенциальные улики в пластиковые пакеты с бирками. Двое мужчин в плащах с логотипом НРК[6] на спине убирали оборудование в белый микроавтобус регионального отделения телерадиокомпании. Лине потянулась на заднее сиденье, пошарила в лежащей там сумке и вытащила дождевик. Пришлось потрудиться, чтобы натянуть его, прежде чем выйти из машины. В лицо ей ударили ветер и дождь. Один из водителей на площадке мигнул ей фарами. Лине подбежала к автомобилю. Она узнала Эрика Фьелля за рулем и рухнула на пассажирское сиденье. Коврик был завален пустыми бутылками, обертками от хот-догов и другим мусором, зашуршавшим под ее ногами. – Есть что-нибудь новое? – сразу же спросила она. – Я тоже рад тебя видеть, – улыбнулся ей мужчина. Она улыбнулась в ответ и поняла, что фотограф все это время только ждал, и больше ничего. – Можно посмотреть фотографии? – попросила она. Эрик Фьелль включил режим просмотра снимков на фотоаппарате и показал ей дисплей. Фотография была даже лучше, чем она думала. Мертвый мужчина был накрыт светло-голубым пледом, из-под которого торчали только резиновые сапоги. Возле его головы сидела собака. Ее мокрая взъерошенная шерсть блестела. На сколоненной морде было унылое, удивленное выражение. Нос тянулся вперед, пасть была приоткрыта. Казалось, слышно, как она воет. Лине довольно кивнула. Фотография была сильной. А передний план фотографии, с черным асфальтом редакторы смогут использовать для размещения заголовка и текста. – А где сейчас собака? – спросила девушка, отводя взгляд от фотографии. Оконное стекло запотело. Лине наклонилась вперед и протерла его тыльной стороной ладони. – Приехала машина из компании «Фальк» и забрала ее. – «Фальк»? – Они занимаются бездомными животными. Думаю, все обрадовались, когда они забрали собаку. Ее было страшно слушать. Лине пришла в голову мысль; она приоткрыла дверцу, чтобы загорелась лампочка на потолке. – Куда ее отвезли? – Собаку? – Да. Где она сейчас? – На их станции, наверное. Улица Томтевейен в Лислебю. Лине выскочила из машины, прежде чем он успел договорить. – Ты куда? – Хочу взглянуть на собаку. – Мне с тобой? Она покачала головой: – Жди здесь. Наверняка скоро будут выносить тело. Нам нужны фотографии с ним. Я позвоню, если ты понадобишься. Лине захлопнула дверцу, поспешила к своей машине, ввела в навигатор адрес. Место назначения находилось на другой стороне реки Гломма[7], у самого центра. Прибор сообщил, что поездка займет одиннадцать минут. Лине прибыла через девять с половиной. Перед большим зданием, облицованным серыми панелями из стали и алюминия, вхолостую работал автокран. Водитель скатал буксировочный трос и положил его в задний отсек. Он поднял глаза, когда Лине припарковалась рядом с ним. Она вышла из машины и улыбнулась ему. – Вы занимаетесь потерявшимися собаками? – спросила она, взъерошивая и без того лохматую челку. – У вас пропала? – спросил мужчина и стянул рабочие перчатки. – Вообще-то нет, – ответила Лине. – Но я хотела спросить, можно ли увидеть собаку, которую вы недавно забрали с улицы Хейберга? Лине стояла под ярким светом ламп на стене. Мужчина смерил ее взглядом, от светлых волос до кончиков ботинок. Поднимая глаза, он задержал их на ее груди, потом тряхнул головой. – Собаку убитого? Лине кивнула, представилась и сказала, где работает. Она часто видела, как это сообщение приводит к прямо противоположным результатам. Некоторые начинали вести себя нелюбезно, услышав, что она журналист. Но ей встречались и те, кто хорошо относился к газете, где она работала. Те, кто читал эту газету утром за чашкой кофе и был рад возможности поучаствовать в создании следующего номера. Мужчина провел рукой по мокрым от дождя волосам. – Хотите зайти, познакомиться с ней? – спросил он и кивнул в сторону ангара позади. Лине улыбнулась и последовала за механиком в зал, где под крышей висели ряды велосипедов. – Потерянные, – пояснил мужчина. – Дрилло[8] там. Он указал на дверь в другом конце помещения. – Дрилло? – переспросила Лине. – Да, так мы его прозвали, – улыбнулся мужчина. – У Дрилло ведь такая же собака. «Точно», – подумала Лине. У тренера норвежской футбольной сборной была длинношерстная собака, такая же, как на фотографии. Ольсен тоже родом из Фредрикстада, если она правильно помнит. Еще одна городская знаменитость. Мужчина открыл перед ней дверь-купе в соседнюю комнату. Она была слабо освещена, внутри стояли четыре клетки с решетчатыми дверцами. Собака в первой клетке была крупной немецкой овчаркой с серым носом и пустым взглядом. Она сонно повела глазами и снова опустила морду на лапы. Собака, которую команда станции «Фальк» успела окрестить Дрилло, находилась в нижней клетке. У нее был мрачный взгляд, она следила за каждым их движением. Ее глаза были как будто из стекла, они смотрели сквозь них и в то же время прямо на них. Лине подошла вплотную к решетке. Собака встала и спокойно подошла к ней. Лине положила ладонь на решетку. Собака посмотрела на нее, принюхалась, но хвостом не завиляла. Мужчина подошел к ней сзади. – Хотите зайти внутрь? Не дожидаясь ответа, он открыл щеколду на дверце. Лине зашла внутрь. Собака села и спокойно смотрела на нее. – Привет, – поздоровалась Лине и почесала собаке подбородок. Потом подняла ей уши и осмотрела их. – Вы не знаете, собака чипирована? – спросила девушка, повернувшись к мужчине в комбинезоне. Тот улыбнулся уголком рта. – Кажется, об этом еще никто не успел подумать, – ответил он и подошел к шкафу. – Был у нас тут где-то прибор. Однажды, еще до того, как Лине стала криминальным репортером, она написала статью о способах идентификации собак. Существовало два способа. Можно было сделать татуировку на внутренней стороне уха или идентифицировать собаку электронным способом с помощью микрочипа, который ветеринар вводил шприцом в левую часть шеи или прямо над левую лопатку. Электронный чип содержал регистрационный номер. Его можно было найти в интернете и таким образом установить личность владельца. – Вот он, – сказал мужчина и вытащил аппарат, похожий на сканер штрихкодов, которыми пользуются кассиры магазинов. Лине попыталась нащупать микрочип под кожей собаки, но не нашла его. Мужчина подошел к ней и провел считывателем вверх-вниз вдоль собачьей шеи. Прибор издал короткий звук, и на дисплее возник номер из пятнадцати цифр. 578097016663510. 7 – Оставь, – попросил Вистинг. Сюзанне стояла, наклонившись над дальним столиком, и собиралась задуть последнюю свечку, когда Вистинг остановил ее. Женщина вопросительно посмотрела на него. – Присядь-ка на секундочку, – попросил он и подошел к столу. Сюзанне непонимающе посмотрела на него, но села. Пламя стеариновой свечи осветило ее лицо. В ее ореховых глазах вокруг зрачков играли кремниево-серые всполохи; они улавливали свет, как кристаллы кварца. Вистинг закрыл глаза и сосредоточился, потом сел напротив. Когда Сюзанна поступила так же, как паромщик с Гудзона, Вистингу показалась, будто она уплыла от него. Открыв кафе, о котором она так долго мечтала, она будто стала другой женщиной, не той, которую он впустил в свою жизнь раньше. Теперь ее никогда не было рядом. Кафе стало для нее важнее всего, отнимало все время. Оно было открыто шесть дней в неделю, по двенадцать или четырнадцать часов в сутки. Сюзанне вложила в кафе бо́льшую часть денег, оставшихся после того, как она продала свой дом и переехала к Вистингу. Однако главным вложением было время. У Сюзанне были помощники, но она почти все делала сама, в том числе занималась уборкой и бухгалтерией. Когда они съехались, Сюзанне заполнила пустоту, возникшую после гибели Ингрид[9]. Сейчас пустота понемногу возвращалась, у них редко находилось время поговорить. В основном – недолго, после закрытия, как сейчас. Вистинг вытянул руки над столом и сплел свои пальцы с ее, не зная, с чего начать. Дело Сесилии по-прежнему не давало ему покоя, но он редко об этом говорил. – Семнадцать лет назад пропала девушка по имени Сесилия Линде, – начал он. – Я помню эту историю, – перебила Сюзанне и оглядела пустое кафе, словно куда-то торопилась. – Я как раз переехала сюда. Она была дочерью Йоханнеса Линде. Вистинг кивнул. Йоханнес Линде был активным инвестором и бизнесменом. Он обрел известность, когда создал свою марку одежды в середине 80-х. Среди молодежи каждый второй ходил в мешковатом свитере его производства. Дочь Йоханнеса была моделью и позировала для многих рекламных плакатов. – У них был участок возле Ругланна, – продолжил Вистинг. – Они бывали там каждое лето. Йоханнес с женой и детьми, Сесилией и Каспером. Тем летом Сесилии исполнилось двадцать. 15 июля, во второй половине дня она просто исчезла. Свеча перед ними горела неспокойно. Стеарин тонким ручейком сбегал вниз, на скатерти быстро затвердевала лужица. Сюзанне не сводила глаз с Вистинга. Ждала продолжения. – В два с чем-то она отправилась на пробежку, – сказал Вистинг. – Около семи отец объявил о ее пропаже. Порыв ветра заставил дом содрогнуться. Дождь бил в окно. – Лето было жарким, – вспомнил Вистинг как бы между делом. – Сесилия Линде занималась спортом почти каждый день. Пробегала длинные дистанции, но постоянного маршрута у нее не было. Ей нравилось изучать сплетения туристических тропок и грунтовых дорог, и она могла отсутствовать по нескольку часов. Это затруднило поисковые работы. Семья думала, что она вывихнула ногу или упала и ударилась. Ведь мобильных телефонов тогда еще не было, так что позвонить и попросить о помощи она не могла. Родственники искали ее у ближайших дорог, а когда не нашли, то позвонили в полицию. Я был первым сотрудником следственного отдела, встретившимся с семьей, и найти ее должен был я. Вистинг на мгновение закрыл глаза. Семнадцать лет назад он работал в паре с Франком Рубекком. Тот был младше на год, закончил Высшую школу полиции сразу после Вистинга. Они хорошо работали вместе, но в деле Сесилии с их сотрудничеством что-то произошло. Рубекк отошел от этого дела и занялся другими. Ни Вистинг, ни кто-либо другой его не осуждал. Все были в курсе, что у Рубекка на душе, что исчезновение Сесилии стало для него личной трагедией. – Мы искали весь вечер и всю ночь, – продолжил Вистинг, держа мысли о Франке Рубекке на расстоянии. – Все время прибывали подкрепления. Кинологи, Гражданская оборона, Красный Крест, скауты, соседи по летнему дому, другие добровольцы. Когда рассвело, вызвали вертолет. Она иногда заканчивала пробежку купанием, поэтому область поиска расширили, включив в нее озеро. – Вы нашли девушку через две недели, – вспомнила Сюзанне. – Через двенадцать дней, – кивнул Вистинг. – Ее тело бросили на обочине возле Аскескуген, но мы задолго до этого поняли, что она стала жертвой преступления. – Как? Вистинг разъединил сцепленные пальцы. – Она ведь исчезла, – сказал он. – Люди просто так не исчезают. Он откашлялся, будто пытался избавиться от всего, что могло помешать воспоминаниям о старом расследовании. – Ее многие видели, – продолжил он. – По мере того как новость распространялась, появлялись свидетели. Походники, дачники, молодежь и крестьяне. Сначала она бежала на запад, к пляжу Налумстранд. Потом направилась по побережью на восток, к усадьбе Гюмсеред. Там следы обрывались. Вистинг словно видел карту, висевшую тогда на стене его кабинета. Всю в красных точках, обозначавших тех, кто видел девушку. Полицейские могли прочертить отрезок от одной точки к другой как в детской игре, соединить точки линиями и проследить ее путь в ту злосчастную пробежку. – Во вторник утром, три дня спустя после исчезновения Сесилии, в отделение полиции пришел Карстен Брекке. Как и многие другие, он прочел о деле Сесилии в газете. Газетчики разместили объявление о поиске на первой полосе – взяли фотографию Сесилии из рекламы свитеров Canes[10]. – Он ее видел? – спросила Сюзанне. – Нет, но он видел того, кто мог быть ее убийцей, – ответил Вистинг. – Брекке ехал на тракторе по государственному шоссе в сторону Ставерна. На перекрестке, там, где проселочная дорога от Гюмсеред выходит на Хельгероавейен, он увидел белый «Опель Рекорд», весь в ржавчине. Багажник был открыт, и мужчина ходил туда-обратно по гравийке. Вистинг по-прежнему помнил описание его внешности, полученное от свидетеля. С сиденья трактора Карстен Брекке разглядел незнакомца. Белая футболка и джинсы. Густые темные волосы. Лицо широкое, с мощным подбородком. Глаза близко посажены, на лбу морщины, будто его что-то беспокоило. Главными же были две незамысловатые детали. У него был перебит нос, а изо рта торчала почти докуренная сигарета. Вистинг отправил криминалистов к съезду на усадьбу Гюмсеред. Они заждались работы, поэтому прочесали перекресток от и до. Среди того, что они забрали с собой в пакетах для улик, было три окурка. – Там еще что-то нашли, – сказала Сюзанне. Было ясно, что она все лучше вспоминает эту историю. – Плеер или что-то в этом роде? – Ее кассетник, – кивнул Вистинг и подумал, как изменился мир за прошедшие годы. Теперь музыку скачивают по беспроводному соединению в мобильные размером с ладонь, но представляющие из себя продвинутые компьютеры. Тогда приходилось слушать кассеты. – Он оказался у нас в тот же вечер, – продолжил Вистинг. – Она всегда слушала музыку, когда бегала. Так писали в газетах. Две девушки нашли его в канаве на трассе 302, прямо возле съезда на Фритцехюс. – Это практически другой конец города. – Не совсем уж другой конец города, но не самое очевидное место, учитывая маршрут ее пробежки и Курильщика. – Курильщика? – Так его окрестили газеты, когда узнали об окурках. Мы его тоже так называли, да. – Вистинг погладил столешницу. – Но хватит об этом. Не было сомнений, что кассетник принадлежал Сесилии. Он сглотнул. Детали старого дела отчетливо всплывали перед ним, пока он рассказывал. Кассета «АГФА» желтого цвета. 90 минут. – Сесилия Линде поставила на ней свои инициалы, – продолжил он. – СЛ, и название программы, которую она записала с радио. «Поп-кайф». Вистинг снова сглотнул и заметил, что Сюзанне ерзает на стуле. Она помнила это дело и понимала, о чем будет продолжение рассказа. Заголовки газет закричали об этом, едва новость «выстрелила». – Экспертам-криминалистам по-прежнему было почти не с чем работать, – продолжил он. – Они осмотрели плеер, искали отпечатки пальцев, но там были отпечатки пальцев только одного человека. – Сесилии. Вистинг кивнул и вздохнул. – Плеер пролежал в моем кабинете еще три дня, прежде чем мне пришла в голову мысль проиграть запись. 8 Ее окружали четыре человека в одном из помещений станции «Фальк». От грязных мужских комбинезонов воняло маслом и металлом. Всем не терпелось узнать, кем был погибший владелец собаки. Один из парней, работавших на станции, знал, как можно войти на сайт, где сотрудники могли вести поиск по базе данных животных с идентификационными метками. Буквы на клавитатуре были коричневыми, потому что на ней печатали грязными после работы руками, и парню долго не удавалось загрузить сайт. Лине взглянула на часы. 23:27. Она дала себе час времени на то, чтобы собрать информацию, прежде чем рассказывать редакции о том, что выяснила. Тогда у нее будет чуть больше получаса, чтобы написать статью. – Вот, – сказал парень, когда все было готово. – У вас есть номер? Он печатал цифры, которые диктовала Лине, одним пальцем. Потом нажал на клавишу ввода, и через мгновение на экране высветился ответ. Юнас Равнеберг Улица В. Блакстад, 78 1630 Гамле Фредрикстад Лине держала блокнот наготове и молниеносно записала информацию. Затем снова взглянула на часы. Чтобы узнать имя того, кем, по всей вероятности, являлся убитый, ей потребовалось двадцать семь минут. Имя было совершенно незнакомым. – Вы его знаете? – спросила она. Мужчины вокруг закачали головами. Надежда захватить первую полосу угасала. – Ладно, – сказала она и сунула блокнот в сумку. – Спасибо за помощь. Дождь снова припустил, и хотя она укрылась курткой с головой, когда бежала к машине, она быстро промокла. Лине плюхнулась за руль, завела машину и ввела в навигатор адрес: улица В. Блакстад, 78. Пока навигатор искал спутник, она посмотрела имя проживавшего по этому адресу мужчины в интернете. Имя упоминалось только в налоговых отчетах. Небогат. Весьма скромные доходы. До улицы В. Блакстад ехать было тридцать минут. Лине наклонилась к карте на маленьком экране и увидела, что эта улица находилась неподалеку от места, где был найден погибший. По дороге Лине позвонила в справочную. Чтобы подготовиться к тому, что она увидит, прибыв на место, она хотела узнать, на кого был зарегистрирован телефон по этому адресу. Числились ли там жена или дети. – Не могу найти улицу В. Блакстад, 78, во Фредрикстаде, – сообщила женщина-оператор. – А как насчет Юнаса Равнеберга? Ответ последовал почти так же быстро. – Никакого Юнаса Равнеберга. Лине закончила разговор, не поблагодарив за помощь, и нашла номер фотографа в списке последних вызовов. – Это Эрик. – Ты слышал что-нибудь о Юнасе Равнеберге? Фотограф повторил имя и немного помедлил, прежде чем ответить, словно очень хотел помочь. – Нет… Совершенно незнакомое имя. Кто это? – Хозяин собаки. – Жертва убийства? – Этого мы пока не знаем, но вероятность велика. Живет на улице В. Блакстад. – Это ведь совсем рядом. Ты едешь туда? – Уже еду, да. Дворники быстрыми взмахами расчищали лобовое стекло. Лине сидела, подавшись вперед, и вглядывалась в размытые дождем очертания дороги. Ей было интересно, нашла ли полиция имя и адрес. – Что там у тебя происходит? – спросила девушка. – Ничего. Ты все еще хочешь, чтобы я ждал машину из похоронного агентства? – Да, я наберу тебе, если мне понадобятся фотографии. Когда она закончила разговор, пришло сообщение. Смс от новостного шеф-редактора: «Когда будет статья?» За ним сразу последовало другое: «Заказал тебе номер в гостинице “Кволити” на Нюгате». Лине не успела ответить, как пришло еще одно: «У тебя все в порядке?» «Час. Примерно, – ответила она. Следом отправила еще другое сообщение: – Пробей, пож., Юнас Равнеберг. Семья, работа…» Дорога, по которой ее вел навигатор, была по-прежнему перекрыта полицией. Лине пришлось съехать на государственное шоссе, чтобы оказаться с другой стороны жилого массива. На одной стороне улицы В. Блакстад стояла череда одноквартирных домов с белой облицовкой. По противоположной стороне до вырытого вдоль дороги рва шла незастроенная земля. За рвом, среди голых деревьев, Лине видела свет прожекторов на месте преступления. Каждый из небольших домов был огражден белым штакетником. Номер 78 был последним в ряду. Лине удивилась, что там еще не было полицейских. Либо она взяла ложный след, либо опередила полицию. Девушка сбавила скорость и посмотрела на дом, проезжая мимо него, но не заметила ничего особенного. Затем въехала на просторную, посыпанную гравием площадку в конце дороги. На горе высилась под ночным небом маленькая старая крепость. В доме было два этажа. Во всех окнах, даже в маленьких подвальных, горел свет. Лине немного понаблюдала за домом. Он был ухоженным, опрятным, с отдельными контейнерами для мусора. Через дорогу стояла красная «Мазда». Лине тронулась с места, проехала мимо, запомнив номер автомобиля, потом отправила смс с этим номером в Дорожную службу. Ответ пришел прежде, чем она успела повернуть: «Юнас Равнеберг». Лине вернулась обратно на гравийную площадку и постояла там несколько минут. Она видела верхнюю часть висевшего в гостиной пейзажа, в другом окне виднелась кухонная утварь. Простые кованые воротца в заборе перед домом качал туда-сюда ветер. Дом казался совершенно покинутым. Когда она открыла дверцу, пришел ответ от новостного шеф-редактора: «Не женат. Детей нет. Родители мертвы. На пенсии. Ни в текстовом архиве, ни в архиве фотографий ничего нет. Жертва убийства?» «Не подтверждено», – написала она в ответ и вышла из машины, согнувшись. Дождь ослаб и перешел в морось. Стало свежо. Ветер тронул черные деревья с опавшими листьями. Лине поежилась и подошла к череде домов. То, что у мужчины не было близких, во многом упрощало дело. Но в то же время ей стало еще интереснее, кем был Юнас Равнеберг. Судя по тому, что она узнала, он не был значительной персоной. Однако кто-то все же лишил его жизни. Сейчас ей казалось, что это убийство было случайным, непредумышленным. Нападением. Это могло придать новости интересный оттенок. Нужно было сделать три вещи, прежде чем начинать писать, подумала Лине. Быстро осмотреть дом, получить подтверждение у полиции насчет личности убитого и поговорить с соседями. Она вошла в ворота и пошла к дому. На столбе возле ворот висела табличка cо словами: «Я на страже», – и изображением собаки. По неровным камням, ведущим к лестнице, было трудно идти. На нижней ступеньке она остановилась. Из-за света уличного фонаря вход был в тени. Однако следы взлома на косяке двери были хорошо заметны. Щепки торчали во все стороны. Не двигаясь с нижней ступеньки, она достала мобильный телефон и набрала номер полиции. До оперативного центра не сразу удалось дозвониться. Когда ответили, она привычно представилась, но замешкалась, прежде чем продолжить. – Вы установили личность убитого? – спросила она. – Я не могу это комментировать. Лине осмотрелась и поднялась по ступенькам прямо к двери. – У него не было с собой кошелька или удостоверения личности? – Вы не расслышали? – уточнил голос на другом конце. – Мы это не комментируем. Лине проигнорировала реплику: – Мне кажется, я знаю, кто это. Наступило молчание. – Юнас Равнеберг, 48 лет. Живет на улице В. Блакстад, 78. – Вы там сейчас находитесь? – Да, но кто-то побывал здесь раньше меня… Она остановилась на полуслове. Какая-то тень промелькнула за витражным окошком входной двери. 9 Сюзанне встала из-за стола, прошла через полутемное кафе и зашла за барную стойку. Отыскала ополовиненную бутылку вина, сняла с подставки бокал и вопросительно посмотрела на Вистинга. Он кивнул, и она взяла второй бокал. Он ценил эту простую заботу, ценил то, что она думает о нем, когда что-то делает. Именно такой Сюзанне и была, когда он с ней познакомился. Темно-красное вино искрилось в свете стеариновых свечей. Вистинг обхватил бокал руками, не отрывал от него взгляда. Воспоминания оживали. Он представил, как нажимает кнопку проигрывания на кассетном плеере Сесилии Линде, как слышит шуршание натянувшейся магнитной ленты. – Запись началась с середины песни, – произнес Вистинг и покрутил бокал. Тем летом она была в хит-парадах. Темнокожий певец, его звали Сил. «Kiss from a Rose»[11]. Ее все еще иногда крутили по радио. От звука грубоватого и в то же время бархатного голоса ему делалось дурно. – Потом музыка прервалась и заговорила Сесилия, – продолжил Вистинг. Он закрыл глаза и вспомнил смятение, звучавшее в ее обессиленном голосе. Какой же все-таки она была находчивой и трезвомыслящей. Он слушал запись вместе с Франком Рубекком. Как раз после этого Франк перестал заниматься этим делом. Для него это было слишком. – Она назвала свое имя, адрес, сказала, кем были ее родители и какой был день, – продолжил Вистинг. – Понедельник, 17 июля. – Понедельник? – спросила Сюзанне. – Она ведь исчезла в субботу? – Когда ее нашли на двенадцатый день, она была мертва всего лишь несколько часов. Сюзанне понимающе кивнула. – Он держал ее в заключении. – Мы так и не нашли, где, но думаю, что «тайников» у него могло быть несколько, он мог ее перемещать, и Сесилия каким-то образом смогла передать свое сообщение. – Что она сказала? Вистинг помнил текст почти дословно. Ясно и обстоятельно девушка рассказала, что произошло. В субботу, 15 июля, когда я совершала пробежку, меня похитил мужчина. Это было на перекрестке возле усадьбы Гюмсеред. У него старая белая машина. Сейчас я лежу в ее багажнике. Все случилось очень быстро. Я толком его не разглядела, но от него несло кислятиной, дымом и чем-то еще. Я видела его раньше. На нем была белая футболка и джинсы. Темные волосы. Маленькие умные глаза и густые черные брови. Кривой нос. Вистинг гонял бокал по столу, так и не пригубив вина. Ее шепот звучал так спокойно, что можно было подумать, что запись подстроена и девушка просто читает по писаному. Только ближе к концу голос ее надломился и сорвался в плач. Потом запись закончилась – так же внезапно, как началась. Веселый радиоведущий прокричал «Хей, хей, хей!» и «Балалайка!», а потом представил следующую композицию. – Больше ничего не было? Вистинг покачал головой. – Запись длилась одну минуту сорок три секунды, – произнес он. – За это время можно многое сказать. Она рассказала, что машина ехала час, а потом остановилась, и она много часов пролежала внутри. Когда мужчина наконец открыл багажник, он ослепил ее фонариком и заставил надеть на голову мешок. Потом он приказал ей вылезти из багажника, пройти двором и спуститься в подвал. Там она пробыла два дня, а потом он снова положил ее в машину. Сквозь щель в мешке она видела свои ноги, когда он ее водил туда-обратно, и решила, что находилась на ферме. – Как она смогла записать сообщение? – Плеер остался в багажнике, и она сумела начитать. Куда он ее вез и как ей удалось выкинуть плеер, мы не знаем. Сюзанне медлила. – Он что-то делал с ней в подвале? – Только смотрел на нее. – Смотрел? – В подвальном помещении, в котором он ее держал, были белые стены и яркая лампа на потолке. В стене, вверху, было узкое окошко. Он стоял там и смотрел на нее. Пламя свечи между ними колыхнулось, фитиль утонул в жидком стеарине. Взвился голубой дымок. Вистингу не давали покоя не только мысли о том, что пережила Сесилия Линде за эти двенадцать дней, но и мысли о другой девушке. Эллен. Она пропала годом раньше. 10 Тень за ребристым стеклом имела человеческие очертания. Она исчезла, и Лине успела сделать шаг назад, прежде чем входная дверь дома 78 распахнулась. Дверное полотно угодило девушке прямо по лицу. Лине упала назад, скатилась по лестнице и почувствовала, как из носа течет теплая кровь. Мобильный отлетел к каменной дорожке. Фигура в дверном проеме ринулась наружу. Лине мельком увидела этого человека; потом он споткнулся об ее ноги и упал. Он был одет во все черное, на его голову была натянута шапка с прорезями. Практически инстинктивно Лине крепко ухватила его за ногу. Они покатились. Мужчина пытался вырваться, колотил ее кулаками. Лине изворачивалась, подставляя под удары спину. Они отзывались жгучей болью внизу живота, но хватку она не ослабила. Удары прекратились. Мужчина поднялся на ноги и потянул Лине за собой. Она посмотрела вверх и увидела, что он хватает стоящие у стены грабли. Он поднял их, занес над головой и ударил Лине. Зубья задели ее бедро и ягодицу. Она заорала от боли и отпустила мужчину. Тот бросил в нее грабли, проскочил мимо и выбежал за ворота. Лине поднялась и увидела, как мужчина пересекает площадку, на которой она оставила машину, направляясь в сторону старого замка. Потом он скрылся в темноте. Лине осталась стоять, согнувшись и опершись руками на колени. Чувствовала стук сердца в груди и вкус крови во рту. На камнях перед нею что-то блеснуло. Она наклонилась и подняла этот предмет. Им оказался синий игрушечный автомобиль с черной крышей, размером со спичечный коробок. Модель с подвижными частями. Багажник был открыт. Она закрыла его указательным пальцем и сунула машинку в карман. Потом тыльной стороной ладони вытерла с губ кровь, уже переставшую течь. Начали складываться отдельные рациональные мысли. «На журналиста “Верденс Ганг” напал предполагаемый убийца». Это статья. Громкая статья. Если даже ее не напечатают на первой полосе, то поместить материал об ее отце в том же номере, в котором будет описано случившееся с ней, все равно не получится. Две статьи про одну семью – небывалое дело. Фростен будет вынужден придержать статью с обвинениями в адрес ее отца, возможно, на достаточно долгий срок, чтобы нашлось, что на них возразить и сенсации не вышло. Она осмотрелась в поисках мобильного. Его дисплей светился, и она увидела, что разговор с полицией не обрывался. – Алло? – сказала она в трубку. На заднем плане были слышны полицейские сирены. – Вы здесь? – спросил ее собеседник. Его голос звучал уже совсем не так отстраненно, как две минуты назад. – Что случилось? – Он был здесь, – сказала Лине и поняла, что начинает дрожать. – Кто? – Убийца. Это не мог быть никто другой, подумала она. Одновременно она осознала, насколько опасной была ситуация. Напавший на нее мужчина несколькими часами ранее убил человека. Лине посмотрела на часы. 23:55. Восемьдесят минут до срока сдачи статьи. 11 Вистинг взглянул на часы, висящие над барной стойкой. Без пяти двенадцать. Он не знал, что принесет завтрашний день, знал только, что ему нужно как следует отдохнуть. Но отправиться спать было плохой идеей. Мысли все равно не дали бы ему заснуть еще много часов. Сюзанне казалась уставшей, измотанной, но никак не скучающей, как иногда бывало, когда он рассказывал о своей работе. В ее глазах появилась искорка любопытства, как раньше, когда они только познакомились. – Преступника звали Рудольф Хаглунн, – нарушил тишину Вистинг и сделал первый глоток вина. – Он получил максимальный срок, двадцать один год тюрьмы. – Он не признался? Вистинг покачал головой. – Он все еще в тюрьме? – Его освободили условно-досрочно полгода назад, теперь он добивается пересмотра дела. – На каком основании? Вистинг сделал еще один глоток. На этот раз побольше. – Он утверждает, что против него были использованы фальшивые доказательства, что полиция их сфабриковала. – Фальшивые доказательства? – Завтра об этом напишет газета «Верденс Ганг», – кивнул Вистинг и рассказал о звонке дочери. Сюзанне откинулась на стуле и замерла, держа бокал у колен. – Как его поймали? – спросила она. – У вас не было ДНК? Вистинг шумно втянул носом воздух и медленно выдохнул, словно ему было тяжело приступать к этой части рассказа. – Сесилия была обнажена, когда ее нашли, – начал он. – Ее изнасиловали? – Нет. Судмедэксперты не нашли этому никаких подтверждений. – Как она погибла? – Ее задушили, скорее всего, подушкой. У нее были кровоизлияния в полости рта и в глазах, мелкие лицевые кости были переломаны. Сюзанне отвела глаза, и он понял, что слишком углубился в детали. – В тот же день, когда Сесилию нашли, поступила первая информация о Рудольфе Хаглунне, – продолжил он. – Мы разыскивали мужчину по описанию Карстена Брекке, тракториста. Норвежец, лет тридцати. Примерно сто восемьдесят сантиметров ростом. Темные волосы, перебитый нос. Под описание подходило девяносто три человека. У тридцати двух из них был автомобиль белого цвета. Из них четырнадцать человек жили в окрестностях. Трое из них уже были знакомы полиции. – За что привлекался Рудольф Хаглунн? – За эксгибиционизм. Всего лишь один штраф двумя годами раньше, но этого хватило, чтобы им заинтересовались. К тому же там было два старых закрытых дела, его подозревали в вуайеризме. Двое других были семейными людьми, осужденными за воровство и растрату. Рудольф Хаглунн жил один. Он никогда не был женат, у него не было детей. Ограниченный круг общения. Работал на мебельном складе. Его называли бобылем. – Но это не было убийство на сексуальной почве? Вистинг пожал плечами. – А зачем держать девушку несколько суток взаперти, если нет сексуального мотива? – Вымогательство? – предложила Сюзанне. – Ее отец был богат. – Требований так и не поступило, – возразил Вистинг. – Мы и ждали. Поставили телефон на прослушку, следили за почтовыми ящиками, летним домом и местом постоянного проживания, но никаких обращений не поступало. – Что его выдало? – На следующий день после того, как мы начали разыскивать мужчину и автомобиль возле усадьбы Гюмсеред, он заявил, что его машину угнали, только нам не сразу стало об этом известно. – Как же так? – Он сообщил об угоне в полицию Телемарка. Сказал, что машина стояла в Бьеркедалене, по ту сторону границы между фюльке[12]. Только когда мы вышли на него благодаря свидетелям и начали копать, то узнали об этом. – Вы нашли автомобиль? – Нет, так и не нашли. Это был старый белый «Опель Рекорд». Такой же автомобиль видели возле усадьбы Гюмсеред. Большинство угнанных автомобилей находят довольно быстро, если речь не идет о дорогих машинах, которые нелегально вывозят из страны. – Вы думаете, что он избавился от автомобиля, чтобы замести следы? Вистинг кивнул. – Суть в том, что он пошел в полицию и заявил об угоне в среду, 19 июля. Тогда он говорил, что оставил машину возле старого дровяного сарая во второй половине дня в пятницу, 14 июля, взял рюкзак, все для рыбалки, палатку, и отправился в лес. Когда он вернулся в воскресенье, машина пропала. Сюзанне тоже задалась вопросами, мучавшими следователей: – Почему он не заявил о пропаже сразу? – Ему нужно было сначала попасть домой. Он сказал, что шел пешком. – Пешком? – Он жил в Долвене, это не больше пары миль оттуда, даже меньше, если идти по лесу. Когда он вернулся домой, то услышал новости о пропаже девушки и не хотел беспокоить полицию. Пару дней спустя он отправился на поезде в Порсгрунн и заявил об угоне в местном полицейском участке. Как-никак машину угнали в их районе. – Думаешь, он врал? – Ни один из десяти присяжных ему не поверил. – А какие у вас были доказательства? – Основания для ареста были хлипкими, – признал Вистинг. – Но мы связались со стариком, жившим возле железнодорожного перехода в Бьеркедалене. Он обычно гулял со своей собакой там, где, по словам Хаглунна, была припаркована машина. Старик никакой белой машины не видел. Это дало нам основания заподозрить Хаглунна в ложном заявлении об угоне. Единственное, почему он мог соврать – это потому, что использовал машину для похищения Сесилии. А когда тракторист выбрал его фотографию из показанных ему полицией, оснований хватило для временного помещения в тюрьму. – Вы были уверены, что он это сделал? Вистинг откинулся на стуле. Стопроцентная уверенность с годами чуть ослабла, но он был уверен. Совершенно уверен, еще до того, как они получили положительные результаты ДНК-исследования окурков. С той самой минуты, как он сел лицом к лицу с Рудольфом Хаглунном, чтобы его допросить. Что-то было в его маленьких, бездонных, светящихся злом черных глазах. К тому же он пахнул именно так, как описывала Сесилия. Кислятиной, дымом и чем-то еще. – Кое-что говорило и не в пользу виновности Хаглунна, – сказал Вистинг и выпрямился. – На записи Сесилия говорила, что пролежала в багажнике машины час, прежде чем та остановилась. Дорога с места преступления домой заняла бы у Хаглунна минут пятнадцать-двадцать, впрочем, возможно, он не повез ее сразу к себе домой, или Сесилия ошиблась насчет времени. Самое важное противоречие заключалось в том, что у него не было никаких подвалов. Сесилия говорила, что ее держали в подвале с белыми стенами, ярким светом и окошком в стене. В доме Хаглунна не было ничего подобного. Но в сумме это дало нам основания думать, что он привез ее в другое место, в дом или здание, которым владел или просто куда имел доступ. – Вы нашли такое место? – Нет. Это был прокол в расследовании, но он не имел значения после того, как пришли результаты анализов. В слюне на одном из окурков, которые убийца бросил, пока ждал на перекрестке Гюмсеред, нашли следы ДНК Рудольфа Хаглунна. Вистинг поднял бокал вина, вгляделся в содержимое и вспомнил, какое облегчение принесло это телефонное сообщение. Требования раскрыть преступление поступали отовсюду. Каждый день СМИ ждали новых улик, продвижения расследования и новостей. И с каждым днем, когда полиция не могла дать журналистам удовлетворительный ответ, жалобы на неэффективность, непригодность и халатность звучали все громче. Обвинения исходили не только от прессы, но и от множества политиков, которые подливали масла в огонь, критикуя следствие. С ответом из Института судмедэкспертизы пришло избавление. Результаты не только доказывали, что Рудольф Хаглунн был похитителем, но и то, что полиция правильно вела расследование. Однако сейчас адвокат Хаглунна утверждает, будто может привести доказательства того, что результат исследования ДНК был сфальсифицирован. На часах над барной стойкой было заполночь. Через несколько часов Вистингу предстояло встретиться с обвинениями лицом к лицу. 12 Лине попробовала закончить разговор. Она рассказала обо всем, что случилось, но мужчина из полицейской оперативной службы продолжал задавать вопросы. Он повторил сказанное ею и снова спросил о том, о чем она уже рассказывала. Казалось, он не хочет прерывать разговор, пока первый полицейский патруль не окажется на месте. – У меня параллельный звонок, – в конце концов извинилась она и поставила полицейского на ожидание. Потом набрала номер фотографа. – Ты должен сюда приехать, – сказала она. – В. Блакстад, 78. Убийца только что был здесь. – Но… – Приезжай, – повторила она. – Он напал на меня. Мне нужны фотографии. – С тобой все хорошо? – Приезжай, – произнесла она в третий раз, но было слышно, что Эрик Фьелль уже тронулся с места. Когда она отключилась, появилась первая полицейская машина. Изнутри стальной клетки доносился громкий собачий лай и шум. Лине нашла номер новостного шеф-редактора. Он ответил вопросом. – Есть новости? – У меня есть статья, – ответила она и стерла с лица еще немного крови. – Убийца ударил меня, повалил. Напал с граблями. Она слышала, как мужчина так резко встал со стула, что тот со скрипом проехался по полу. – Что ты такое говоришь? Лине рассказала, как она узнала адрес убитого, одновременно наблюдая за водителем автомобиля кинологической службы, который подошел к машине сзади и открыл дверцу. Огромная немецкая овчарка выпрыгнула, словно тень. – Ты ранена? – спросил редактор. – Немного крови из носу, несколько ссадин, – преуменьшила Лине, глядя, как к дому подъезжает еще одна полицейская машина. Водитель направлялся прямо к ней. – Лине Вистинг? – спросил он. – Дай мне пятнадцать минут, получишь материал, – сказала Лине в трубку. – Эрик Фьелль едет сюда с камерой. Фотографии у тебя будут еще раньше. – Ты ведь не можешь сама о себе писать, – запротестовал редактор. – Я опишу, что произошло, а ты сможешь использовать это как основу для своей статьи. Полицейская собака дважды отрывисто гавкнула, но осталась сидеть на месте, когда водитель автомобиля подошел к ней. – Это вы звонили? – поинтересовался первый полицейский. – Я позвоню, когда у меня будет текст, – закончила Лине разговор. – Десять минут. – В каком направлении он исчез? – спросил кинолог. Лине указала в сторону гравийной площадки, на которой стояла ее машина. – Исчез в направлении крепости, – добавила она. – Направление Конгстен-форт, – передал полицейский по рации. Кинолог повел огромную овчарку туда, куда указала Лине. Собака задрала морду и начала беспокойно рыскать вокруг. Потом рванула, натянув поводок. Двое полицейских с автоматами направились за кинологом с собакой; та, рыча, шла по следу. – Что произошло? – спросил полицейский, оставшийся с Лине. Лине повторила то, что рассказывала по телефону, и почувствовала, как уходит время. Подъехало еще несколько служебных автомобилей. За ними полицейские огородили территорию красно-белой лентой. Любопытные соседи уже высыпали из домов и собрались в небольшие группы. Вперед протиснулся мужчина с фотоаппаратом. Эрик Фьелль прибыл. – Как вы узнали этот адрес? – продолжил спрашивать полицейский. Лине рассказала о том, что узнала на станции «Фальк», и сделала несколько шагов в сторону, чтобы свет фонаря падал на ее мокрое от дождя лицо. И допрашивавший ее полицейский, и лента ограждения, и дома попадут на фотографию. Она увидела, как Эрик Фьелль сменил объектив, чтобы снять план покрупнее, и быстро провела рукой по волосам. Эти фотографии повредят ее репутации, но без них не будет статьи. – Вы не собирались связаться с нами, прежде чем направиться сюда? – спросил полицейский. Лине услышала в его голосе сарказм. Она могла бы задать ему встречный вопрос – неужели никто в полиции не додумался поискать хозяина собаки? – но не стала. У нее не было времени. – Мне нужно сообщить в редакцию, – извинилась она и развернулась, чтобы пойти к машине. Полицейский преградил ей путь. – Как он выглядел? – спросил он. – Я же описала по телефону, – ответила Лине. – А теперь вы должны описать мне. Лине вздохнула. – Я не знаю, – честно ответила она. – Он был весь как бы упакован. – Упакован? Она кивнула. – Во все черное. Брюки, свитер, обувь, перчатки и лыжная маска. Он даже заклеил места, где рукава свитера сходились с перчатками. А брюки примотал к носкам. Рассказывая, она поняла, как хорошо все было спланировано. И убийство. И взлом. Она читала о грабителях, которые закутывались таким же образом, чтобы не попасться на ДНК, оставив волосок или чешуйку кожи. – Мне пора идти, – сказала она, отступая в сторону. – Стойте! – скомандовал полицейский. – Наши криминалисты должны вас осмотреть. – Зачем? – Следы биологического происхождения, – пояснил он. – Преступник напал на вас. В сущности, вы тоже место преступления. Лине вздохнула. Она уже сложила в голове предложения, которые использует в статье, и рвалась записать их, пока не забыла. – Не думаю, что вы что-нибудь найдете, – сказала она. – Я ведь сказала, он был упакован. К тому же у вас есть место преступления побольше меня. – Она указала в сторону дома. – Так положено, – ответил полицейский. – Мы вас отвезем. – Отвезете? – В участок. Там вас допросят. – Но я ведь уже дважды давала показания. – Нужно все записать. Лине покачала головой. – Это придется сделать позже. Я работаю. – Мы тоже, – отмел ее возражения полицейский. – Мы работаем над поиском убийцы. – Дайте мне хотя бы взять с собой ноутбук из машины, – попросила Лине. Полицейский сделал головой такое движение, будто хотел отказать, но передумал, увидев ее взгляд. 13 Бокалы опустели. – Пойдем? – спросил Вистинг. – Если хочешь, – улыбнулась Сюзанне. Он убрал бокалы и бутылку за стойку, нашел куртку Сюзанне и подал ей, прежде чем надеть свою. Сюзанне выпустила их. В воздухе по-прежнему висел дождь, стало прохладнее. Проезжавшее мимо такси притормозило, но Вистинг махнул рукой, и водитель прибавил газу. Прогулка домой, на улицу Германа Вильденвея, занимала не больше десяти-двенадцати минут, и они оба любили ходить пешком. Любили тишину улиц. Сюзанне несла зонтик. Он был маленький, и Вистингу приходилось тесно прижиматься к ней, чтобы под ним уместиться. – Ты общался после этого с ее семьей? – спросила Сюзанне. – Немного, – ответил он и подумал, что у убийства всегда несколько лиц. В деле Сесилии их было пять. Ее матери, отца, брата, молодого человека и застывшее, посиневшее и холодное лицо Сесилии Линде. – Ее мать каждый год присылает мне рождественскую открытку, – добавил он. – Что она пишет? Он пожал плечами, как будто и сам не знал. – С Рождеством. Но он знал, что писала ему ее мать. Открытки лежали в нижнем ящике его стола. Каждый год одни и те же слова: «Желаю вам и вашим близким чудесного Рождества и счастливого Нового года. С благодарностью, Нора Линде и ее семья». Он всегда думал, что с ее стороны это лишнее, но уж такой она была человек. Во время поисков Сесилии она не сделала ни одного критического замечания, ни разу не высказалась неодобрительно. – Как они? – Нормально, мне кажется. Может, они и не смогут никогда смириться, но в любом случае живут дальше. – Дела у Йоханнеса Линде потом шли хорошо, как я слышала. Вистинг согласился. Когда Сесилия исчезла, у ее отца был конфликт со старым партнером по бизнесу насчет прав на названия ряда продуктов, и он рисковал потерей больших доходов в будущем. Впоследствии судебное решение было принято в пользу Йоханнеса Линде. Его компания выросла, а сын, Каспер, занял директорское кресло. – А что сейчас делает ее молодой человек? – Дэнни Флом? Он фотограф. Они так и познакомились. Он делал фотографии для рекламной кампании, а она была ее лицом. Теперь у него фотостудия в Осло. «Фломлюс». – Хорошее название. Дэнни Флом, «Фломлюс»[13]. – Да, удачное. – Он нашел другую девушку? – Он, кажется, был дважды женат. Порыв ветра закружил перед ними старую газету. Вистинг запахнул на шее куртку. – Может, тебе поговорить с Томасом? – предложила Сюзанне. – Чтобы он знал, что происходит. Там, где он сейчас, тоже читают газеты. Томас был близнецом Лине. Он служил по полгода пилотом вертолета в норвежской армии в Афганистане. – Там сейчас глубокая ночь, – ответил Вистинг. – К тому же с ним не так просто связаться. Нужно ждать его звонка. – А что насчет твоего отца? Вистинг кивнул. Отцу позвонить следовало. Ему было восемьдесят лет и последние двадцать четыре года он жил вдовцом. Раньше отец работал врачом в больнице и был энергичным пожилым человеком. Он всегда следил за тем, как освещают в новостях дела, над которыми работал Вистинг. Дальше они шли в тишине, уставившись в землю. Их плечи неритмично сталкивались. Ее шаги были короткими, побыстрее. Его – длинными, помедленнее. 14 Часы на приборной доске полицейской машины показывали 00:16. По рации Лине слышала короткие сообщения об успехах кинолога и указания патрульным автомобилям, пытавшимся отрезать сбежавшему преступнику пути отступления. Одетый в штатское мужчина на пассажирском сиденье впереди приглушил звук и вполоборота развернулся к Лине. – Это ваша кровь? – Да, – ответила она и открыла ноутбук на коленях. – Вы уверены, что на вас нет его крови? – Если только он не поранился. – Мы должны показать вас врачу. Часы на дисплее сменили цифры на 00:17. – Это не обязательно, – сказала Лине. – Я могу сама показаться врачу потом. – Что произошло? Она подняла взгляд от экрана. – Послушайте, – произнесла она. – Я рассказывала об этом полиции по телефону, первому прибывшему патрулю, а когда вы со мной закончите, еще и следователю расскажу. – Для расследования важно, чтобы мы знали, что произошло. Когда я буду знать, в живот он вас ударил или в голову, то узнаю, где искать ворсинки от его перчаток. Лине вздохнула и зашла под своим именем на сайт редакции. – Он ударил меня по спине, когда я держала его за ногу, – сказала она и наклонилась к экрану. – Потом он ударил меня граблями. Они остались у дома. – Откуда кровь на лице? – Из носа. Когда он выбегал, ударил меня дверью по лицу. – Вы родственница Вильяма Вистинга? – спросил водитель. Он был старше. Полный, с бородой. – Это мой отец. – Да, я ведь знал, – сказал он. – Что его дочка работает в «Верденс Ганг». Я с ним учился в Высшей школе полиции. – Угу. – Передай ему привет от Яна Бергера. – Обязательно передам, – заверила его Лине, не запоминая имени. Она открыла пустую страницу и подыскивала первые слова. Еще несколько минут назад она знала, как и что напишет. Сейчас в ее голове был хаос. Вместо того чтобы начать писать, она позвонила фотографу. – Ты совершенно ужасно выглядишь на фотографии, – сказал он. – Спасибо за беспокойство. – Тебе бы к врачу заглянуть. – Потом. Отправь фотографии в редакцию. Фотографии со мной и с собакой. Скажи, что текст будет у них через десять минут. Она повесила трубку, не дождавшись ответа, закрыла глаза и пару секунд собиралась с мыслями. После этого ее пальцы забегали по клавиатуре. Она начала с самого драматичного, с того, как предполагаемый преступник напал на нее. Потом изложила предысторию. Лине собрала все самое важное в трех предложениях, потом подняла глаза и постаралась подслушать переговоры по полицейскому радио. – Мы потеряли след возле главного склада «Европрис», – доложили по рации. – Вероятно, у него была здесь машина. – Лис 3–2 занял позицию на государственном шоссе 111 возле съезда на Торснес. Ее телефон зазвонил. Она ответила и зажала его между плечом и подбородком, продолжая писать. – Привет, это Нина. Лине пожалела, что ответила на звонок. – Кто? – переспросила она. – Нина Хауген, с заправки «Статойл Эстсиден». Вы мне недавно звонили. Лине вспомнила девушку, разговаривавшую со жвачкой во рту. – Слушаю, – сказала Лине, пытаясь не выдать волнения. – Я знаю, как звали мужчину с собакой, – сказала она. – Он заходил к нам со своим псом, табак покупал. – Я тоже выяснила, кто он. – Это шапендуа. – Что? – Вы говорили – Лаббетюс, но это шапендуа. Лине сконцентрировалась на том, что писала. Вычеркнула два предложения и вписала третье. – Это порода собак, – продолжила девушка с заправки. – Как у Дрилло. – Да, знаю. Видела. – Это Фредрик понял, – продолжила девушка. – Он сохранил кадры с камеры видеонаблюдения, если это интересно. Лине переложила мобильный телефон к другому уху. Фотографии – это всегда интересно. Эти они сейчас публиковать не станут, но, может быть, опубликуют позже, когда личность убитого будет раскрыта или когда дело окажется в суде. – Можешь мне их отправить? – Фредрик отправит. – Отлично, – ответила Лине и продиктовала свой адрес электронной почты. – Сколько вы заплатите? – Это не я решаю, напишите имя, дату рождения и номер счета, а я отправлю тому, кто уладит этот вопрос. Ноутбук подал сигнал, и всплыло окошко с предупреждением о том, что батарея почти разряжена. – Его, кстати, зовут Тидеман. Лине закрыла предупреждение. – Кого? – спросила она и сохранила написанное. – Пса. Я слышала, как он звал его Тидеман. Он наверняка назвал его в честь марки табака. Он всегда покупал табак «Тидеман Гюль Микс № 3» и бумагу для самокруток. Лине выглянула наружу. Полицейская машина, в которой она сидела, подъехала к бордюру перед желто-коричневым кирпичным зданием с большим стеклянным фасадом. Полицейский участок Фредрикстада. – Ладно. Спасибо, – сказала она. – Вы знаете, что с ним будет? 00:25. – Нет. – Хозяин-то его умер. – Я не знаю, Нина. Я больше не могу говорить. – Хорошо. До свидания тогда. Лине повесила трубку. – У меня есть еще пятнадцать минут? – спросила она, глядя на водителя, который знал ее отца. – Нам еще возвращаться, – ответил он. – Дороги перекрывают. – Криминалист уже ждет вас в смотровой, – сказал другой. – Как только закончите, он тоже вернется на место преступления. Лине захлопнула крышку ноутбука. 00:26. 15 Смотровая в здании участка была холодной, с голыми стенами, под потолком светили люминесцентные лампы. Дожидавшийся ее мужчина стоял с фотоаппаратом в руках. Он был старый, седой, с набрякшими веками. Он сказал, что сначала зафиксирует повреждения на фото, и поставил Лине к стене. Прижался одним глазом к фотокамере и сделал несколько снимков. Каждый раз он разглядывал результат на небольшом дисплее, чтобы удостовериться, что фотография получилась. Потом он проделал то же самое, повернув Лине в профиль, с обеих сторон. – Куда он ударил вас граблями? – спросил он. – Вот сюда, – сказала Лине, повернувшись к нему бедром и показывая на правую ногу выше колена и ягодицу. Эксперт-криминалист замер, изучая прорехи на брюках там, где зубья граблей прорвали ткань. Потом подошел к ящику и достал оттуда линейку. – Подержите, пожалуйста, – попросил он. Лине приложила линейку к бедру, мужчина присел на корточки и навел фотоаппарат под прямым углом на повреждения. Сделал фотографию, изучил ее, приблизился и сделал еще одну. Выпрямился. – Я думаю, что стоит сделать фотографию и без брюк тоже, – сказал он. Лине положила линейку и посмотрела на мужчину. Когда придет время, эти фотографии будут изучать следователи, адвокаты, судьи и присяжные. Ее не смущало, что они увидят ее в нижнем белье, но все это уже заняло гораздо больше времени, чем она предполагала. Она поняла, что не успеет написать статью ко сроку сдачи, хотя у нее в голове та была уже готова. – Мне сначала нужно позвонить, – ответила она, не обращая внимания на возражения криминалиста. Электронные часы на дисплее телефона показывали 00:44. Изображение исчезло, когда девушка нажала кнопку быстрого вызова, чтобы связаться с новостным шеф-редактором. – Ты получил фотографии Эрика? – Да. Фотография с собакой – просто чума. – Мы успеем на первую полосу? – Мы не будем ставить это на первую полосу, Лине. – Что ты такое говоришь? Еще ведь полчаса осталось. – Так Фростен решил. Главная статья остается на месте. Убийство будет на десятой и одиннадцатой страницах. План такой. Фотография собаки с убитым хозяином займет бо́льшую часть места. А потом мы напишем о нападении на тебя в интернет-издании, – как только конкуренты отправят материалы в печать. – Но… – Мне очень жаль, Лине. Но Фростен решил. Первая полоса готова. Она замолчала. Сглотнула. Как будто что-то рассыпалось. Словно почва ушла из-под ног. Не так, когда ты стоишь на ковре, а его из-под тебя выдергивают. Тогда ты падаешь на пол. Словно из-под ног выдернули все, что там было, и тебе предстоит падать и падать. Девушка схватилась за лоб и попыталась собраться. Признала, что не ожидала другого исхода. Она надеялась и боролась, но в глубине души знала, что ее попытка была самообманом. – И как это выглядит? – Буду откровенен, Лине: выглядит это совершенно ужасно. – Заголовок? – Цитируется адвокат Рудольфа Хаглунна: «Подкинул важнейшие улики». Могу отправить тебе pdf статьи. – Нет уж, спасибо. Ее внезапно охватила ярость – реакция на то, что все рухнуло, но ей удалось сохранить спокойствие в голосе. – Мы можем что-нибудь для тебя сделать? – спросил новостной шеф-редактор. – После того, что случилось. Ты могла бы обратиться к кому-нибудь по нашей медицинской страховке. – Нет, все хорошо. – Иди в гостиницу и постарайся немного отдохнуть, – подбодрил ее редактор. – А эта фотография собаки, кстати, чертовски хороша, я уже говорил? Мы ее и на первую полосу втиснули, в самый низ. – Тидеман, – сказала Лине. – Чего? – Тидеман. Пса зовут Тидеман, как табак. 16 Кофе-машина была рождественским подарком от Лине. Аппарат был высокотехнологичным, но простым в использовании. Нужно было лишь проверить, есть ли в отсеке вода, и положить капсулу. Чашка наполнялась кофе по нажатию кнопки. Ему казалось, что он даже пахнул лучше, чем кофе из его старой кофеварки. Обычно он ежеутренне пил кофе за завтраком, в семь часов, читая местную газету и смотря новости по телевизору. Сегодня машина процедила последние капли кофе, когда часы показывали десять минут восьмого. Сюзанне спала наверху. За окном было еще темно. Дул ветер, и стучали в оконное стекло капельки дождя. Вистинг сел за стол и посмотрел на черный экран телевизора на стене, помедлил, поднял пульт дистанционного управления и включил канал ТВ2. Двое ведущих программы «Доброе утро, Норвегия» стояли у стола, перед ними лежала стопка сегодняшних газет. Вистинг обхватил чашку с кофе, но не стал ее поднимать. – «Дагбладет» пишет об убийстве во Фредрикстаде, где, как мы слышали в новостях, было совершено нападение на журналиста «Верденс Ганг», – сказала ведущая и показала первую полосу газеты, – а вот у «Верденс Ганг» главным в номере стал другой материал. – Да, и он тоже касается убийства, – подхватил ее коллега, – но этому убийству уже семнадцать лет. – Дело Сесилии, – вставила женщина. – Верно, мы все о нем помним. Семнадцать лет назад тридцатилетний мужчина был осужден за похищение и убийство Сесилии Линде. Сейчас его дело направлено в комиссию по пересмотру с обвинениями в том, что полиция подбросила важную ДНК-улику. Ведущий поднял первую полосу газеты. «Подкинул важнейшие улики» – было написано крупными буквами над фотографией Вистинга. Рядом была фотография Сесилии Линде, поменьше. Камера взяла крупный план. Вистингу нравилась эта фотография. Ему казалось, что он хорошо на ней вышел. Ее сделали для телешоу, в котором он согласился принять участие, чтобы рассказать о работе следователя и о деле, в котором одним из подозреваемых был ведущий ток-шоу. – Серьезное дело, – заключили ведущие, прежде чем перейти к деловым газетам. Вистинг поднес чашку к губам и вздрогнул, когда Сюзанне с ним заговорила: – Что происходит? Он повернулся к ней. На Сюзанне был халат, она стояла, прислонившись к косяку двери. – Только кофе допью, – ответил Вистинг. – Потом поеду на работу. – Я имею в виду статью, – сказала она, кивая на экран. Вистинг понял, что она имела в виду, но он и сам не знал. Он не понимал, как кто-то столь долгое время спустя мог решить, что окурок был подброшен. Он не понимал, как его можно было подбросить. Техники-криминалисты, тщательно прочесавшие перекресток Гюмсеред, вернулись с полным ящиком пакетов с уликами. Там были пустые бутылки, шоколадные обертки, банки из-под напитков, яблочные огрызки – все, что можно найти на обочине дороги, – и, среди прочего, три окурка. Все это хранилось в криминалистической лаборатории до тех пор, пока Рудольфа Хаглунна не арестовали, и тогда было отправлено на анализ вместе со взятыми у подозреваемого ДНК-пробами. Ни во время взятия проб, ни во время работы с ними не происходило ничего, что вызывало бы беспокойство. Вистинг отвечал за расследование, но эти окурки видел только на фотографиях. – Я уверен, что комиссия разберется, – сказал он, но уверенности не чувствовал. – Они отправят нам запрос по ходатайству и попросят комментариев. Тогда станет ясно, о чем, собственно, идет речь. Сюзанне подошла к кофе-машине. Вистинг приглушил звук телевизора. Он всегда считал работу в полиции сложной и ответственной, но вызовы, которые эта работа ему бросала, он любил и ценил. Бывали моменты, когда он чувствовал, что не управляет ситуацией или не понимает ее, и он, случалось, сомневался насчет принятых решений и сделанных выборов. Однако Вистинг всегда действовал, руководствуясь своими представлениями о том, что правильно, и всегда мог ответить за свои поступки. Сейчас он понятия не имел, где мог ошибиться в деле Сесилии. – Там что-то сказали о том, что журналист «Верденс Ганг» пострадал в связи с убийством во Фредрикстаде, – произнес он, когда Сюзанне присела. – Как? – Я не очень понял. Вистинг схватил пульт и включил телетекст. Мужчина 47 лет был найден убитым в Конгстене (Фредрикстад) вчера вечером, около 21 часа. Сотрудница «Верденс Ганг» подверглась нападению предполагаемого убийцы, когда приехала к дому жертвы убийства. Полицейский адвокат Эскилль Хальс подтвердил, что неизвестный проник в жилье убитого, но был обнаружен журналисткой, которая оказалась на месте раньше полиции. Журналистка пострадала несильно. – Похоже на Лине, – заметила Сюзанне. Вистинг осушил свою чашку. Он тоже об этом подумал. Лине была достаточно любознательна и увлечена, чтобы, опередив полицию, разузнать, где проживала неопознанная жертва убийства. – У нее выходной, – заметил он, уже держа в руках телефон. Долго слушал гудки, но дочь не ответила. 17 Лине включила в душе горячую воду. По меньшей мере, это помогло ее телу расслабиться. Напряжение оставило ее мышцы, она опустила плечи. Она долго так стояла, потом намылилась и смыла с себя пену, подставив лицо под струи воды. Она спала всего четыре часа. Полотенце было влажным и холодным после короткого душа, который она приняла, перед тем как лечь. Она вытерла волосы и, нагая, встала перед зеркалом. Склонив голову, она рассматривала себя под разными углами. Водила руками по телу, изучая себя. Все выглядело и было на ощупь гладким и крепким: руки и ноги, грудь и живот, бедра и ляжки. В верхней части правого бедра появился огромный синяк. Она повернулась сначала налево, потом направо, увидела отметины, оставленные граблями, но не все. Ей в голову пришла мысль; Лине сходила за телефоном, который оставила на ночном столике, и снова встала перед зеркалом. Дисплей показывал пропущенный звонок от отца. Он, наверное, звонил, когда она стояла под душем. Девушка включила камеру, завела телефон за спину и сделала снимок. Только тогда она смогла все рассмотреть. Пара зубьев проткнули кожу, и в этих местах образовались небольшие ранки. В остальном она отделалась десятком желто-синих отметин, выстроившихся в линию. Лине отложила телефон, наклонилась к зеркалу и осмотрела лицо. Левый глаз посинел и распух, зато нос выглядел отлично. Полиция объявила пресс-конференцию в десять. Ей нужно было купить солнечные очки и раздобыть новую одежду. Она завернулась в полотенце и села на подоконник в гостиничном номере. Комната была расположена выше, чем близлежащие здания, так что открывался вид на крыши и речку, для Гломмы слишком маленькую. Погода была прежней. Ветер и дождь секли стекло. Отец ответил сразу. Она слышала по шуму на фоне, что он в машине, и поняла, что отец направляется на работу. – Ты в порядке? – спросила она. – Я справлюсь, – ответил он. – Я больше думаю о вас. О тебе, Томасе и Сюзанне, и о дедушке. – Обо мне не думай. – Как это? Она поджала под себя ноги и не ответила. – Ты случайно не во Фредрикстаде? – поинтересовался Вистинг. – Случайно там. – У Лине вырвался обезоруживающий смешок. Шум в телефоне исчез, и она предположила, что отец съехал на обочину и приложил трубку к уху. – Что произошло? – серьезно спросил он. Она все ему рассказала, начиная с того момента, как выдвинулась из редакции на Акерсгате, и до того, как дала письменные объяснения следователям в участке. – Что ты сейчас будешь делать? – спросил отец. – В десять пресс-конференция. – Ты продолжишь заниматься этим делом? – Сейчас это в любом случае мое дело, – ответила она. – Я его не отдам, пока полиция не поймает преступника, если я сама его не поймаю. Отец застонал. – Лине! – Ну да, ну да. – Она посмотрела на часы под телевизионным экраном, зная, что отец должен вести утреннее совещание, начинавшееся в восемь. Оставалось семь минут. – Мне нужно идти, – сказала она, чтобы отцу не пришлось самому заканчивать разговор. – Потом поговорим. – Хорошо. Слушай… – Да? – Я хорошо выгляжу на этой фотографии, правда? Лине знала его, знала, что статья в газете его мучит, но ей понравилось, что он смог пошутить на этот счет. При том даже, что она понимала: это было сказано, чтобы она не волновалась. – Очень хорошо, – рассмеялась она. – Что-то тут не сходится, – сказал Вистинг. – Но я выясню. Узнать бы только, на чем они основываются. – Ты выяснишь, – заверила его Лине и закончила разговор. Она вернулась в ванную комнату, сбросила полотенце и причесала пальцами светлые, небрежно уложенные волосы. В сумке, всегда лежавшей в машине, была косметичка и комплект сменной одежды. Лине натянула на себя чистые джинсы. Потом вспомнила кое-что, достала брюки, в которых была накануне вечером, сунула руку в карман и вытащила модель автомобиля, лежавшую на гравии перед домом Юнаса Равнеберга. Это была американская машина, все детали были на месте, ничего не упущено. Ее мог потерять преступник, но это казалось маловероятным. Она открыла и закрыла багажник, потом поставила модель на письменный стол. Ее можно будет использовать позже – как предлог, чтобы напрямую связаться со следователями. Она надела бюстгальтер и натянула свитер с высоким горлом. Потом легла на кровать рядом с компьютером. Все интернет-издания писали о ее встрече с убийцей, не называя ее имени. Но в статье на сайте «Верденс Ганг» ее имя было указано среди авторов, и было несложно догадаться, что пострадавшей журналисткой была именно она. Мобильный телефон засветился на подоконнике. Она взяла его и увидела сообщение от Мортена П., одного из самых старших ее коллег в криминальной редакции. «Мы работаем на дерьмовую газету. Надеюсь, все хорошо с тобой и Вистингом-старшим. Позвони мне, если можешь поболтать». Лине улыбнулась. Они не раз работали вместе, и она многому у него научилась. Ему было свойственно заботиться о других, что отражалось и на том, что он писал, и на том, как он вел себя по отношению к коллегам. Она отправила ему ответное сообщение, в котором пригласила на чашку кофе и жопную историю, когда она снова сможет сидеть. Газета Лине единственная не писала в своей онлайн-версии о фальсификации доказательств в деле Сесилии; остальные интернет-издания цитировали статью из бумажной версии «Верденс Ганг». Она прочла короткий комментарий отца о том, что он полагается на комиссию по пересмотру дела; все остальное она уже успела прочесть в редакции накануне вечером. Согласно статье, ходатайство адвоката Хендена базировалось на двух основных пунктах. Новые исследования показали, что окурок со следами ДНК Рудольфа Хаглунна был подкинут, а также нашелся свидетель, обеспечивший последнему алиби. Не было ни слова о том, какие исследования были проведены, и Лине не могла взять в толк, как можно было, проведя анализы, прийти к такому заключению. Не было там написано и о том, кем был новый свидетель, и о том, какое алиби получил благодаря нему Рудольф Хаглунн. Лине прикусила нижнюю губу, в ее голове была та же мысль, что у отца. Что-то тут не сходилось. 18 Совещание началось в восемь утра. Общая встреча с заступающими на дежурство нарядами и дежурными следователями, на которой сотрудникам сообщали о произошедшем за последние сутки и давали инструкции на день. Вистинг вошел в комнату последним. Он закрыл за собой дверь и сел за стол. Мало кто из присутствующих ответил на его взгляд. Из тех, кто сидел вокруг стола, только Нильс Хаммер работал в этом отделе во времена дела Сесилии. – Прежде чем мы начнем, – начал он. – Я полагаю, что вы уже слышали о деле Сесилии. Я не знаю об основаниях для ходатайства о пересмотре ничего, кроме того, о чем говорили в новостях. Адвокат Сигурд Хенден обратился к нам два месяца назад с ходатайством об ознакомлении со следственными материалами и документами по делу. На той же неделе они были ему отправлены. Сейчас мы можем только ждать работы комиссии. От них зависит, вернется ли это дело в суд. Один из молодых офицеров уточнил, что нужно для пересмотра. – Должны быть предоставлены новые доказательства или появиться новые сведения, говорящие в пользу оправдательного приговора, – ответил Вистинг. – Или кто-то из следователей, работавших над этим делом, должен совершить что-нибудь противозаконное. Только когда он разъяснил порядок, до него дошло, что у адвоката защиты было двойное основание для ходатайства и что обвинения в его адрес не только будут фигурировать в прессе, но и станут поводом для внутреннего расследования. Одно последует за другим. Он кашлянул, обозначив, что с этой темой покончено, и начал зачитывать в хронологическом порядке оперативную сводку за последние сутки. Обычные дела. Попытки взлома, угон автомобилей, беспризорные собаки и использование наркотиков. Когда встреча закончилась, он спустился по ступенькам в подвал и пошел по коридору к двери с табличкой «Архив». Вистинг нечасто спускался вниз; в тех редких случаях, когда ему все-таки нужно было взглянуть на старое дело, девочки из уголовного помогали ему. Лампы дневного света под потолком загудели, замигали, и всю комнату залило ярким светом, отражавшимся от матовых стен. Старые дела хранились в большой системе подвижных стеллажей. Для некоторых из них стандартные картонные архивные короба оказались малы, поэтому дела стояли в больших коробках на полках вдоль стены. На одной из серых полок пустовало место. Рядом стояла коробка, маркированная «2735/95 – Сесилия Линде. Копия, главный следователь». Он снял коробку с полки и почувствовал едва заметный запах плесени от старой бумаги. Сверху лежала синяя папка-архиватор, подписанная «Поступившая информация». С коробкой в руках он прошел вдоль рядов стеллажей и остановился возле другой коробки. «2694/94 – Эллен Рубекк». Еще бо́льшая загадка. Восемнадцатилетняя Эллен Рубекк исчезла так же, как Сесилия, но ее так и не нашли. Франк Рубекк был ее дядей. Это дело погубило его полицейскую карьеру. Чувство неполноценности, вызванное невозможностью помочь своим близким, превратилось в рану, которая не затягивалась и со временем воспалилась. Дело Сесилии прорвало этот абсцесс. В тот день, когда Рудольфа Хаглунна посадили в камеру в подвале полицейского участка, Франк взял архивный короб с делом об исчезновении Эллен. Он прочел все материалы заново, новыми глазами. Глазами, которые видели Рудольфа Хаглунна. Прочитав все написанное, он начал снова. Потом еще раз, и еще. Тогда с ним что-то произошло. У него в руках был мужчина, который мог пролить свет на исчезновение его племянницы, но он не мог найти зацепку, чтобы потребовать у него ответа. После того как Рубекк начал читать, его стало невозможно привлечь к другим расследованиям. Он выполнял простые задания, но не мог сосредоточиться ни на чем другом. Через месяц он вышел из полицейского управления в последний раз, так и не найдя ничего, что могло бы подтвердить связь между двумя исчезновениями. Не найдя что ответить своему собственному брату. Длительный больничный перетек в пенсию по инвалидности. Поначалу Вистинг часто навещал его, но потом между встречами проходило все больше и больше времени. И с каждым разом все очевиднее был упадок. В последний раз Вистинг был в гостях у Рубекка год назад. Мобильный не ловил внутри толстых подвальных стен, но начал звонить, когда Вистинг нес картонную коробку вверх по лестнице. Вистинг дал ему звонить и не доставал из кармана, пока не поставил старые материалы по делу Сесилии посередине письменного стола. Четыре пропущенных звонка и три сообщения на автоответчике с незнакомого номера. Журналисты, предположил следователь, хотят получить комментарии. За окном кабинета пролетела пара голубей. Над фьордом серой дымкой висел моросящий дождь. Даже в закрытом архиве пыль ухитрилась лечь тонким слоем на крышку коробки. Вистинг скользнул указательным пальцем по верхней папке. Пыль собралась в шарик, он взял его двумя пальцами и выкинул в мусорное ведро. В синих папках содержалась поступившая информация, в зеленых – документы, относящиеся к делу, собранные по категориям: свидетели, полицейские отчеты, криминалистические экспертизы. В красной папке с этикеткой Подозреваемый на торце находились показания Рудольфа Хаглунна и вся собранная о нем информация. Была также черная папка с так называемыми ноль-документами: заметками для внутреннего пользования, которые не передавались прокурору и адвокату защиты вместе с делом. Записная книжка Вистинга тоже лежала в картонной коробке, была засунута сбоку. Прошитая тетрадь в твердой обложке. Вверху, в правом углу он написал свое имя. Вистинг вытащил тетрадь, поставил коробку с материалами на пол, задвинул ее под стол и сел. В самом начале тетради лежала цветная фотография Сесилии Линде формата А4. Белые края фотографии пожелтели. Она была сделана для одной из рекламных кампаний коллекции одежды ее отца. У нее на груди было большими буквами написано CANES. Ниже, мельче – Venatici[14]. Эту фотографию и использовали во время поисков девушки. Эффект был сильнее, чем от любой рекламной кампании. Всю коллекцию свитеров раскупили за лето, но больше их уже не шили. Вистинг пролистал первые страницы и нашел свои соображения и рассуждения, зафиксированные наскоро, но все же четко. Он потратил месяцы на это дело. В папках под столом лежали тысячи документов, и он чувствовал, что ему не терпится ими заняться. Там было что-то, на чем основывались обвинения в его адрес. Что-то незамеченное. 19 Лине было двенадцать лет, когда Сесилия пропала, но она хорошо помнила это дело. Лучше всего она помнила, что отец тем летом почти не появлялся дома и что сорвалась запланированная поездка в отпуск в Данию. Поиск по имени Сесилии Линде дал триста восемьдесят семь совпадений в одном только архиве «Верденс Ганг». Ориентироваться в таком объеме было сложно. Лине расположила результаты в хронологическом порядке и начала с самого старого. В первой статье говорилось о девушке Сесилии Линде, объявленной пропавшей после пробежки. Сообщалось, какого она роста, описывались ее телосложение и внешний вид, текст был проиллюстрирован фотографией. Всех, кто мог ее видеть, просили связаться с полицией. Не было никаких причин полагать, что она стала жертвой преступления, но исключать этого было нельзя. В следующей статье рассказывалось о поисковой операции: постоянно привлекали новых людей, увеличивали радиус поиска. В другой статье просили связаться с полицией всех, кто находился на указанной территории в субботу, 15 июля, после обеда. Постоянно писали о том, что Сесилия исчезла совершенно бесследно. Через какое-то время была опубликована версия о похищении, и полиции задавали вопросы, не слышно ли чего-нибудь от похитителей, не потребовали ли те выкуп. Лине продолжала просматривать статьи. Оказалось, что ее отец присутствовал на каждой из ставших вскоре ежедневными пресс-конференций, отрицая, что к делу имело отношение вымогательство. Большая статья была посвящена личности Сесилии. Журналисты поговорили с ее подругами, ее бывшим учителем и соседями. Выяснилось, что она была дочерью одного из самых успешных предпринимателей в стране. Сесилия была сотрудником его империи моды, занималась дизайном и работала моделью. Самой конкретной зацепкой, которой располагала полиция, был белый «Опель Рекорд», припаркованный на перекрестке, мимо которого, по всей вероятности, пролегал беговой маршрут Сесилии. На водителе была белая футболка, джинсы, ему было около тридцати, густые черные волосы, широкое лицо с мощным подбородком, близко посаженные глаза. Его просили связаться с полицией, однако, он, похоже, на контакт не вышел. Один из заголовков, появившихся под конец первой недели, ее заинтриговал. Отчаянные поиски Сесилии. В статье описывалось, как полицейские патрули посещали крупные фермы и мелкие хозяйства по всему Эстланну в поисках Сесилии. Даже оперативные группы были привлечены и участвовали в работе. По сведениям газеты, девушку искали в радиусе семи миль от того места, где ее видели в последний раз. На репортажных фотографиях было запечатлено посещение полицией небольшого владения в Ренхольте, в Бамбле. В одном из заключительных абзацев упоминалось имя ее отца. Он не говорил, по какой причине поисковая акция велась с таким размахом. В статье, написанной два дня спустя, раскрывалась причина столь масштабного поиска. «Дагбладет» раскрыла информацию. «Верденс Ганг» цитировала ее, получив также комментарии полицейского юриста. Сесилия Линде каким-то чудом передала кассету, на которой рассказывала, что с ней случилось. Прочтя об этом, Лине вспомнила, что узнала о кассете не тогда, когда происходили события, а из застольных разговоров в баре «Остановите прессу». Старшие коллеги рассказывали о старых делах. Сесилия Линде взяла с собой на пробежку плеер. Она надиктовала на кассету описание преступника и места, где тот ее держал. Она вернулась назад, перечитала нелюбезный ответ отца на обвинение полиции в неторопливости и поняла, почему он был немногословен. Он не хотел обнародовать сведения о плеере – по сути, то же самое, что сообщить похитителю, что они знали, где тот держал жертву. Если бы это попало в печать, то возник бы риск, что преступник перевезет ее в другое место или избавится от нее. Но газеты все равно пронюхали. Лине прокрутила статьи вперед в хронологическом порядке. Через два дня Сесилия Линде была найдена мертвой. Старые газетные статьи поглотили много времени. Лине посмотрела на часы и поняла, что перед пресс-конференцией не успеет ни позавтракать, ни раздобыть солнечные очки. Девушка закрыла крышку ноутбука. Сведениям из архива было семнадцать лет. Ей придется потратить остаток дня на охоту за подробностями того, что случилось накануне вечером. 20 Вистинг сосредоточился на документах, касающихся окурка, найденного на перекрестке Гюмсеред, и его исследования в организации, которая тогда называлась Институтом судмедэкспертизы, а сейчас получила название Института народного здоровья, отделения судебно-медицинской экспертизы. Инспектор полиции Финн Хабер возглавлял поиски на месте находки. Вистинг работал с ним над несколькими крупными делами, прежде чем тот ушел на пенсию восемь лет назад. Отвечать за обследование места преступления было серьезной задачей, заключавшейся в том, чтобы иметь представление о всех собранных материалах и дальнейших исследованиях. Для этого нужен был человек обстоятельный, умеющий структурировать. Финн Хабер был как раз таким. Отчеты об исследованиях соответствовали тому, какой Вистингу помнилась работа Хабера: они были подробными и точными. Обнаружение окурков было задокументировано с помощью панорамной фотографии перекрестка и крупных планов каждого окурка. Самокрутки без фильтра. Один был втоптан в гравий, два других, похоже, сломаны пальцами. Каждому был присвоен номер, соответственно А-1, А-2 и А-3. В самом начале папки с иллюстрациями помещался рисунок, где была отмечена каждая находка. Окурки были найдены в зоне радиусом два метра. В отдельном документе была представлена реконструкция: арендованный «Опель Рекорд» располагался на перекрестке в соответствии с показаниями свидетеля, ехавшего на тракторе. Франк Рубекк изображал мужчину, стоявшего там с сигаретой во рту. Окурки на гравии были найдены у его ног, как будто он там кого-то дожидался. Их передали на хранение в криминалистическую лабораторию, под расписку. Четырнадцать дней спустя было отмечено, что их отправили в Институт судмедэкспертизы. Запрос на проведение исследования был составлен стандартно. Просили исследовать материалы на наличие эпителиальных клеток в частичках слюны. Ответ пришел через три недели. В образцах, обозначенных А-1 и А-2, не было найдено следов человеческого ДНК. В образце А-3 обнаружили ДНК мужчины. Следующим документом был рапорт, в котором говорилось о совпадении ДНК из образца А-3 со взятыми у подозреваемого Рудольфа Хаглунна пробами. К нему было приложено экспертное заключение относительно сравнения образцов. В заключении был тот же вывод; бумагу подписал заместитель руководителя. Все было сделано в соответствии со стандартной процедурой. Единственную претензию можно было бы предъявить к тому обстоятельству, что окурки пролежали в лаборатории Финна Хабера две недели, прежде чем их отправили на исследование, но и это было в порядке вещей. Вистинг закрыл папку и положил ее обратно в коробку под письменным столом. Потом встал перед окном и, задумавшись, смотрел на моросящий дождь. Идея насчет того, что могло произойти с образцами ДНК, начала приобретать очертания, но он пока не осмеливался додумать эту мысль до конца. Когда он снова сел на стул, в дверь постучали. В комнату вошел заместитель начальника полицейского управления, одетый в свежевыглаженную униформу. Он закрыл за собой дверь и сел на стул для посетителей. Аудун Ветти был уполномоченным по следствию во многих делах, которые расследовал Вистинг, и в деле Сесилии тоже. Сотрудничество было изнуряющим. Ветти с трудом принимал мнения и предложения других, к тому же избегал принятия важных решений. Двигателем его работы было желание выдвинуть вперед самого себя. Раскрытие преступления имело для него значение лишь в одном смысле – подняться по карьерной лестнице. Два года назад его усилия принесли результат. Его назначили заместителем начальника полицейского управления, теперь он служил в Тенсберге. В последние месяцы он исполнял обязанности начальника полицейского управления и уже прикрепил к погонам новую звездочку. Он тяжело выдохнул, расстегнул пуговицы на форменной куртке и положил на колени папку с документами. Вистинг откинулся на стуле. – Дело Сесилии, – произнес он. Аудун Ветти кивнул, но не стал ничего говорить. – Вы знаете больше, чем я? – поинтересовался Вистинг. – Это было ваше дело, – ответил Ветти, покачав головой. – Ваша ответственность. Если произошло что-то неправомерное, вы должны знать об этом лучше меня. Вистинг никак не прокомментировал это умывание рук. – Вы что-то знаете об основаниях для ходатайства в комиссию по пересмотру дела? – уточнил он. Аудун Ветти расстегнул молнию на папке с документами. – Я учился вместе с Сигурдом Хенденом, – сказал он и достал пачку скрепленных бумаг. – Он отправил мне копию ходатайства. Вероятно, чтобы дать нам время подготовить опровержение. В любом случае мы получим документы из комиссии. – Что у него за основания? – Он попросил повторно исследовать окурки, – сообщил Ветти и, пролистав стопку до последних страниц, протянул Вистингу бумаги. Вистинг взял их. – И? – Они лежали в замороженном состоянии семнадцать лет. Материала стало меньше, зато методы исследования улучшились. Как бы то ни было, результат не изменился. Вистинг читал бумаги. Адвокат защиты отправил образцы на анализ в нейтральную, независимую лабораторию в Ставангере. Результат не отличался от результата, полученного Институтом судмедэкспертизы. На двух окурках не было найдено клеточного материала, пригодного для ДНК-анализа, но образец А-3 дал полный ДНК-профиль. Совпадение – десять из десяти маркеров. – Не понимаю, – сказал Вистинг; он действительно не понимал. – Вам не казалось странным, что на двух окурках не нашли следов человеческого ДНК, а с последним образцом так повезло? – Здесь многое могло сыграть роль. – Три окурка, – продолжил Ветти и поднял три пальца. – Оставленные одним человеком, на одном месте, в одно время, при совершенно одинаковых обстоятельствах. – Мы не знаем, принадлежали ли Хаглунну два других, – возразил Вистинг. – Их могли оставить другие люди, они там могли неделями лежать. Ветти покачал головой. – Вы и сами в это не верите. Вистинг должен был признать его правоту, но не стал говорить об этом вслух. – Однако это ничего не меняет, – заметил он, чувствуя, что хватается за соломинку. – Сигурд Хенден сделал то, что семнадцать лет назад должен был сделать ты, Вильям. Вистингу не понравился ни его тон, ни то, что Ветти назвал его по имени. – Хенден провел анализ содержимого сигарет, – продолжил Ветти и движением пальца велел Вистингу перевернуть страницу. Вистинг просмотрел текст. Три окурка исследовались в датской лаборатории аналитической химии. Состав каждого из них был показан в процентах. В разнообразии химических соединений узнавались смола и никотин. – Современные сигареты – это высокотехнологичный промышленный продукт, в котором вкус, содержание никотина и другие факторы определяются во время производства, – продолжал Ветти как по писаному. – Существуют различные типы табака и различные способы улучшить его. Снюс[15], сигареты и табак для самокруток изначально были абсолютно натуральными продуктами. Современные табачные продукты содержат множество добавок. Он подался ввперед и указал на перечень веществ на странице. – Кое-что из этого – следы ядохимикатов для защиты растений, кое-что – защита от сырости, а кое-что было добавлено для улучшения вкуса. Вистинг кивал. Он еще не прочел заключение, но уже знал, что там будет. – Суть в том… – сказал Ветти, отклонившись, – … что два окурка без ДНК – не той марки, что окурок с ДНК. В лаборатории даже провели сравнительный анализ и сделали вывод, что два окурка, не давших результатов, – это «Тидеман Гюль Микс № 3», а окурок, давший результат, – «Петтерэйес Бло № 3». Вистинг молчал. Он помнил, что допросы прерывались каждый раз, когда Рудольфу Хаглунну нужно было перекурить. Он сидел с пачкой табака на коленях и скручивал сигарету, а потом они шли на террасу на крыше. Пачка табака была у него с собой с тех пор, как его задержали. Когда она кончилась, ему приходилось стрелять у полицейских. Тогда никто даже и не думал о запрете курения. Со стороны следователей это было жестом доброй воли. Допрос мог начаться с сигареты. – Кто-то, – сказал Ветти. Он поднял указательный палец и наставил его на Вистинга. – Кто-то в этом здании подменил образец А-3 окурком с допросов. Вистингу нечего было возразить. – Что нам делать? – спросил он. – У меня, в общем, нет выбора, – ответил Ветти. – Вы возглавляли расследование. Я не знаю, вы ли это сделали или это была коллективная инициатива. Я передаю это дело отделу внутренних расследований для выяснения. – Отделу внутренних расследований? Не рано ли? Даже если кто-то из следственной группы и сделал то, о чем вы говорите, разве срок давности не истек? – Даже если никого нельзя будет привлечь к ответственности, не помешает выяснить, совершались ли неправомерные действия. Мы должны узнать правду. Ветти поправил галстук и взял бумаги. – Я надеюсь, вы понимаете, что у меня нет другого выбора, кроме как временно отстранить вас от должности? Вистинг открыл рот, пытаясь найти правильные слова. – Вы думаете, что это я сделал? – Я ничего не думаю, но возглавляли расследование именно вы. – А вы были уполномоченным по следствию, – напомнил Вистинг. Лицо Аудуна Ветти моментально побагровело. – В мои обязанности входило использование доказательств, которые добывали вы, – сказал он. – Я полагал, что вы делали это честно. Ветти встал, достал из папки еще одну бумагу и протянул Вистингу. Тот взял ее. «Временное отстранение от занимаемой должности на основании закона о службе § 16», – прочел Вистинг; тут же было его имя. – Отстранение вступает в силу с настоящего момента, – сказал Ветти и повернулся к двери. – У вас есть час, чтобы собрать личные вещи, после чего вы должны покинуть участок. Я извещу полицейского адвоката Кристине Тиис. Служебное удостоверение и ключи можно будет оставить ей. Возле двери он остановился, словно сам понял, каким жестоким было его распоряжение. – Иначе никак, – сказал он, как будто оправдываясь. – Пока мы не выясним, что тогда произошло. Вистинг остался сидеть, глядя на него. «Речь не о том, что произошло, – подумал он. – Речь о том, что мы сделали». 21 Пресс-конференция проходила на третьем этаже, в переговорной полицейского управления на улице Гуннара Нильсена, 25. Помещение не было заполнено и наполовину, присутствовала только одна команда телевизионщиков. Лине встретили взгляды коллег-журналистов, когда она вошла в комнату. Кивки и улыбки. Эрик Фьелль сидел с фотоаппаратом наготове в ближайшем к президиуму ряду. Она опоздала, и времени поговорить с ним или с коллегами уже не было. Она нашла себе стул возле окна и осторожно села. Все ее тело болело, и она пыталась равномерно распределить вес по сиденью. Она достала из сумки ноутбук, блокнот и шариковую ручку. За окном она видела кладбище со старыми могильными камнями и черными деревьями без листьев. Ровно в десять открылась боковая дверь, и в помещение зашли двое полицейских в форме и один в штатском. Они сели на свои стулья за столом. Кто-то заблаговременно поставил написанные от руки таблички с их именами и званиями. В форме были начальник участка и полицейский адвокат, а мужчина в штатском возглавлял расследование. Лине видела, что Эрик сфотографировал мужчин вместе с табличками, и не стала записывать. Начальник участка открыл конференцию, поприветствовав всех, и в общих чертах описал ситуацию, после чего передал слово полицейскому адвокату. Тот положил перед собой стопку бумаг и подробнее рассказал о том, что произошло, говорил и о времени, и о месте убийства. Лине зажала кончик шариковой ручки губами и облизала его. Все, что было сказано, присутствовавшие уже знали. – Орудие убийства? – спросил один из журналистов, хотя задавать вопросы еще не разрешили. – Орудие убийства не найдено, – ответил полицейский адвокат так, словно как раз дошел до этого пункта. – Но вы знаете, что это? – Так же слишком рано говорить что-то конкретное о причинах смерти, пока мы не получили предварительный отчет судмедэкспертов из Института народного здоровья. Криминалисты сообщили, что речь идет об ударе по голове тупым предметом. Эрик Фьелль поднялся с места, встал позади полицейского руководства и сфотографировал присутствовавших в комнате журналистов. Он направил объектив на Лине. Она улыбнулась и подмигнула ему. Фьелль делал то, о чем она попросила по телефону. Молниеносно сменив объектив на 125-миллиметровый, он сфотографировал разложенные на столе документы крупным планом. – Личность погибшего пока не установлена, – продолжил полицейский адвокат, когда Эрик Фьелль садился на место. – Однако у нас есть основания полагать, что речь идет о сорокавосьмилетнем мужчине из Фредрикстада, и мы связываем это убийство с проникновением в дом на улице В. Блакстад вчера вечером, при котором было совершено нападение на журналиста «Верденс Ганг». Лине почувствовала, что у нее загорелись щеки. – Взломщик оставил какие-нибудь следы? – поинтересовался один из журналистов. – Прошло слишком мало времени, чтобы дать ответ. Мы по-прежнему работаем в квартире. Кинологический патруль прошел по следу до промзоны в Эра. Там след теряется, и есть причины полагать, что преступник скрылся на автомобиле. Полицейский адвокат передал слово следователю, который сказал, сколько свидетелей было допрошено, и попросил, чтобы те, кто что-нибудь видел или слышал, связались с полицией. Теперь можно было задавать вопросы. Один журналист поинтересовался, как журналист «Верденс Ганг» раньше полиции выяснил, кем был убитый. Ответил полицейский адвокат. – Нам неизвестно, какие источники у газеты «Верденс Ганг», но, в общем, я бы хотел порекомендовать прессе не препятствовать работе полиции. То, как полицейский адвокат попробовал завуалировать промах, вызвал смех в зале. Лине уткнулась в ноутбук. Открыла письмо от девушки с заправки и кликнула на один из приложенных файлов. Изображение с камер наблюдения на бензозаправке; мужчина, ставший жертвой убийства, стоял перед прилавком. Кадр был четкий, цветной. Редеющие волосы мужчины, светлые, тронутые сединой, были изящно разделены на пробор и зачесаны вперед и по сторонам, чтобы прикрыть залысины, впрочем, тщетно. Он был безукоризненно одет, у него были маленькие, близко посаженные глаза и острый взгляд. Прозвучало еще несколько вопросов касательно деталей и смысла сказанного. Все знали, что важные вопросы стоит задавать после пресс-конференции. Только самые неопытные журналисты выбалтывали содержимое своих записей, задавали вопросы и дарили другим сведения. В следующем приложении была фотография, на которой мужчина стоял рядом с собакой, привязанной к столбику снаружи. Пес сидел у ног хозяина и смотрел на него, а тот крутил самокрутку с табаком из желтой пачки. Один из журналистов составил арифметическую задачу из сообщения об убийстве, сделанного без нескольких минут десять, и нападения на Лине около полуночи. – Означает ли это, что преступник находился в квартире жертвы более двух часов? – Это домыслы, – ответил полицейский адвокат. В воздух взмыла другая рука. – Что-нибудь было украдено? – Еще рано об этом говорить. – Вы знаете, что он мог искать? Однозначный ответ: – Нет. Лине открыла третье изображение. У мужчины во рту была сигарета. Рядом стояла собака. – Еще вопросы? – спросил начальник участка. Лине подняла руку, но заговорила, не дожидаясь разрешения: – Что будет с его собакой? Начальник участка посмотрел на следователя. – Пока что она содержится в приемнике для бездомных собак станции «Фальк», – ответил он и встал. Пресс-конференция была окончена. 22 Отстранен. Это слово заставило Вистинга испытать дотоле неведомое ему волнение. Носились пустые мысли, бесформенные, ни за что не зацепиться. Вистинг сидел в кабинете с бумагой в руке и неподвижно смотрел в пустоту. Как будто его мозг хотел выиграть немного времени, прежде чем решать, как реагировать. Чуждая ему неуверенность раздавалась внутри, как темная тень уныния. Ему казалось, что его душат. Его подташнивало, голова кружилась, он не мог ни понять по-настоящему, что произошло, ни принять этого. Потом он встал со стула. Не стал ничего собирать, просто выключил свет и закрыл за собой дверь кабинета. На лестничной площадке пошел наверх, а не вниз. Поднялся на два этажа и вышел на веранду на четвертом. Семнадцать лет назад и в кабинетах следователей, и внизу, в камерах арестованных, еще было можно курить, но когда Рудольфу Хаглунну нужен был перекур между допросами, они ходили сюда. В углу стояли два стула и стол с переполненной пепельницей. Рудольф Хаглунн сидел на стуле, спиной к стене. Вистинг стоял у ограждения, на случай, если заключенный решит выбрать самый простой выход из положения. Вистинг подошел к перилам и схватился за них. В воздухе висел мелкий дождь, он падал на лицо и прояснял мысли. Костяшки его пальцев побелели; он пытался понять, что произошло и почему. Когда пришел результат анализа ДНК, он лишь подтвердил то, что они знали и так. Что они арестовали нужного человека. Дело было не только в ДНК-доказательстве. Он подходил под описание, которое дал мужчина на тракторе и сама Сесилия, в записи. К тому же его машина очень кстати исчезла, а алиби насчет рыбалки развалилось и ничего не стоило. Они были уверены, все до единого. Весь их опыт и здравый смысл говорили, что Рудольф Хаглунн был убийцей, но при этом они понимали, что если возникнет малейшее обоснованное сомнение в его виновности, то осудить его не получится. Вопрос заключался в том, соблазнился ли кто-нибудь из следователей возможностью склонить чашу весов в правильную сторону, подменив улику А-3 одним из окурков, затушенных Рудольфом Хаглунном в пепельнице на столе перед ним. Вистинг отпустил перила и встал спиной к раскинувшемуся внизу городу. Решил, что совершенно необязательно обманывать самого себя. Наверное, все произошло именно так, как было написано на первой полосе газеты. Кто-то из полиции подбросил важнейшую улику. Вистинг зажмурился, провел рукой по лицу и почувствовал, как он промок. Какое-то время он стоял с закрытыми глазами, не решаясь собраться с мыслями. Поскольку главная улика в цепочке выпала, открывались другие возможности. Тогда результат анализа ДНК все изменил. Обширное расследование в одно мгновение сосредоточилось на одном предмете, на одной личности. Широкий спектр сузился до преследования одного человека. Время до судебного процесса было использовано на поиски того, что могло бы подкрепить обвинение. Они нашли объявления о знакомстве, размещенные Хаглунном в порножурналах, говорили с пожилой женщиной, тренером по гимнастике, которая поймала его на подглядывании за девочками в душе, нашли нераскрытые дела об эксгибиционизме, под описание подозреваемых по которым он подходил. Они не касались обстоятельств, которые могли бы говорить о невиновности подозреваемого, – например, того факта, что в его доме не было подвала, который описывала Сесилия, или того, что в его доме не нашли даже волоска девушки, которую он, предположительно, лишил жизни. Это был выбор Вистинга. Под его ответственность. Если смотреть на дело из сегодняшнего дня, то решение об отстранении было неизбежным. С помощью новых исследований адвокат защиты показал, что ДНК-доказательство с высокой степенью вероятности было сфабриковано полицией. Чтобы полиция не утратила доверия, его, ответственного за расследование, нужно отстранить от должности. Речь шла о доверии. И он собирался доказать, что достоин этого доверия. Вистинг оставлял за собой мокрые следы, когда спускался вниз по лестнице. Он отпер свой кабинет и достал коробку с копиями документов по делу Сесилии. Если ему нельзя пользоваться ими в своем кабинете, он поработает дома. Вистинг вынес коробку в коридор и плечом открыл дверь на лестничную площадку. Когда он повернулся, перед ним стоял Аудун Ветти. Молча. Не отрываясь, смотрел на коробку. Потом кивнул, как будто он был доволен тем, что Вистинг собрался и уходит. Заместитель начальника полицейского управления подвинулся, чтобы дать ему пройти, но Вистинг остался стоять в дверях. Ему уже очень долго, целых семнадцать лет, хотелось кое-что сказать, но он сдерживался. А сейчас он высказался. – Мы убили ее, – произнес он. Аудун Ветти наклонил голову и смотрел на Вистинга, словно не был уверен, что расслышал. – Мы убили Сесилию Линде, – повторил Вистинг. – Когда вы вышли к журналистам и рассказали о записи на кассете. Ветти покачал головой. – Вы не оставили убийце другой возможности, – продолжил Вистинг. – Ему пришлось от нее избавиться. – Журналисты и так знали, – запротестовал Ветти. – Я только подтвердил. – Именно это отняло у нее жизнь. Лицо заместителя начальника потемнело. Он нахмурился, его губы сжались и затвердели. – Он бы все равно ее убил, – почти выплюнул Ветти и протиснулся мимо Вистинга. Потом остановился и обернулся. Посмотрел прямо на него. – Прошло десять дней, а у тебя не было результатов. Я понимаю, что тебя это мучило, но не могу понять, как ты мог сфальсифицировать улики. Вистинг молча стоял и смотрел на закрывающуюся дверь. Слова не могли отмыть его от подозрений и обвинений. Он должен был действовать, чтобы доказать свою невиновность. Он положил коробку в багажник машины и закрепил багажной сеткой. Потом закрыл автомобиль и смотрел на окна своего кабинета, отцепляя ключ от полицейского участка от связки. Патрульный автомобиль заехал во двор. Ворота открылись, и Вистинг пошел за ним в гараж. Он ускорил шаг; ему хотелось поскорее сдать ключи и пропуск, чтобы приступить к делу. Посмотреть на дело Сесилии свежим взглядом, с высоты семнадцатилетнего опыта. Кабинет Кристине Тиис, как обычно, был чисто убран. Она была относительно недавно назначена на должность, освободившуюся после того, как Аудуна Ветти сделали заместителем начальника полицейского управления. Прошлой осенью она была уполномоченной по следствию в деле о найденном в закрытом на зиму летнем доме мертвом мужчине. Опыта у нее было немного, но она уверенно и надежно работала и с уголовным делом, и с прессой. Вистинг узнал ее как думающего, рассудительного человека, возможно, лучше знающего человеческую психологию, чем тактику расследования. Она определенно была способным полицейским адвокатом. Она отвела взгляд от экрана компьютера, когда он вошел в комнату. Вистинг положил ключи и электронный пропуск на ее письменный стол, помедлил и выложил служебное удостоверение. Эта ситуация была ей, очевидно, неприятна. – Все в порядке, – обезоруживающе заявил Вистинг. Они оба знали, что ему остается только выполнить распоряжение Аудуна Ветти. Кристине Тиис взяла его полицейский значок и задумчиво покрутила его между пальцев. Вистинг пошел к двери. Кристине Тиис открыла верхний ящик письменного стола. – Я сюда положу, – сказала она. – …пока что. Вистинг встретился с нею взглядом, ответил ей кивком и вышел. Прежде чем покинуть полицейский участок, он должен был переговорить с Нильсом Хаммером. С этим внушительных размеров следователем Вистинг сотрудничал наиболее тесно. Как и Вистинг, тот начал работу в отделе еще в молодости. Они нечасто общались в свободное время, и Вистинг не очень много знал о его личной жизни, но в рабочих обстоятельствах он считал Хаммера незаменимым человеком. Он был расторопен, заинтересован и подготовлен, обладал логическим мышлением и способностью к дедуктивной работе. Дверь в его кабинет была открыта. Вистинг зашел внутрь и закрыл дверь за собой. Хаммер поднял взгляд. – Отлично, – сказал он. – Нам как раз нужно кое на что посмотреть. – Я не могу… – Сообщение о пропавшей девушке, – прервал он. – Линнея Каупанг. Семнадцать лет. Ее не могут найти с пятницы. Хаммер протянул ему фотографию, но Вистинг лишь взглянул на нее, не став брать в руки. Юная девушка улыбалась кривоватыми зубами. Ясные темные глаза. Светлые локоны на плечах, с одной стороны заколка с небольшим темно-желтым бантом. Что-то все равно заставило Вистинга схватить фотографию. В чертах ее лица были чистота и невинность, мысль о том, что с ней могло что-то случиться, причиняла ему физическую боль. Он открыл рот, чтобы что-нибудь сказать. Мысли о том, как им следует взяться за дело, уже оформились в его голове, но Вистинг сжал губы. – Я не могу… – сказал он и протянул фотографию обратно. – Тебе придется заняться этим самому. 23 Пока что материала для статьи немного, – думала Лине, выходя из полицейского участка. Во время пресс-конференции ничего нового не выяснилось. – Ланч? – предложила она Эрику Фьеллю. Он повесил фотоаппарат на плечо, кивнул и указал направление. Они нашли кафе на пешеходной улочке, напоминавшее кафе-бар, открытый Сюзанне в Ставерне. Уединенное место, в обеденном меню холодное и горячее, на стойке интересные десерты. Она купила им по багету, колу фотографу и пенный чай латте себе. Эрик нашел столик в глубине зала и вытащил карту памяти из фотоаппарата. Лине поставила еду на стол и достала из сумки компьютер. Открыла его, вставила карту памяти и подождала, пока скачаются фотографии с пресс-конференции. На первой была она сама крупным планом. Косметика лишь частично маскировала синяк под глазом, но Лине выглядела намного лучше, чем на фотографиях, сделанных накануне вечером. – На пресс-конференции не сказали ничего, что намекало бы на скорое задержание, – заметил Эрик Фьелль, жуя. Лине согласилась, ей было интересно, действительно ли у полицейских так мало информации, как они сказали. Она вывела на экран следующую фотографию и поняла, что и не надеялась, что ей так повезет. Документ на экране назывался «Мобильный телефон погибшего». Девушка увеличила фотографию. У Юнаса Равнеберга была «Нокиа 6233». Вдобавок к телефонному номеру автор отчета указал пятнадцатизначный номер IMEI. Затем шел составленный в хронологическом порядке перечень входящих и исходящих звонков за последние десять дней. Список был коротким. Еще один аргумент в подтверждение мнения, которое Лине уже составила о Юнасе Равнеберге. Мужчина с очень ограниченным кругом общения. Это делало немногочисленные номера в перечне еще интереснее. 02.10–14:32 Исходящий: 69330196 Адвокатская контора, Фредрикстад 02.10–14:28 Исходящий: 1881 Справочная 02.10–14:17 Входящий: 69310167 Не зарегистрирован 01.10–12:33 Исходящий: 99691950 Астрид Соллибакке, Грессвик 30.09–21:43 Входящий: 99691950 Астрид Соллибакке, Грессвик 30.09–10:22 Исходящий: 46807777 Газета «Фредрикстад блад» 29.09–21:45 Исходящий: 99691950 Астрид Соллибакке, Грессвик 28.09–12:30 Исходящий: 48034284 Торгейр Роксруд, Фредрикстад 27.09–13:45 Исходящий: 93626517 Мона Хусбю, Фредрикстад 25.09–20:15 Исходящий: 99691950 Астрид Соллибакке, Грессвик «Три имени», – подумала она. Люди, которые могут рассказать что-то о личности убитого. Самыми интересными были разговоры в день убийства. Сначала звонок с неизвестного номера, потом звонок в одну из адвокатских контор города. На следующей фотографии была первая страница отчета об осмотре места преступления. Лине откусила кусок багета и наклонилась к монитору. Отчет предваряла информация о том, кто провел исследования и какое выполнялось задание. Далее следовало описание места преступления, погоды, местности и мер, принятых для сохранения места преступления в неприкосновенности. Был и абзац про собаку – о том, как о ней позаботились. После этого криминалист описал жертву. Мужчина, примерно пятидесяти лет. Одет в черный дождевик марки «Хелли Хансен», темно-синие джинсы и зеленые резиновые сапоги марки «Викинг». Убитый лежал на животе на дорожке для пешеходов и велосипедистов, верхняя часть туловища частично выходила за пределы дорожки. На лице – сильные повреждения в результате удара. Других повреждений нет. Номер страницы в правом верхнем углу говорил, что перед ними была первая из четырех. На следующей фотографии была выписка из центрального регистра населения Норвегии о Юнасе Равнеберге. В ней содержался одиннадцатизначный персональный номер и дата, показывавшая, что Равнеберг жил по одному адресу шестнадцать лет, в остальном ничего такого, чего бы Лине не знала. Две следующие фотографии были слишком нечеткими, чтобы что-нибудь разобрать, но на третьей была зеленая папка для документов. Она была полезна тем, что на ней был пронумерованный список документов, которыми располагала полиция. Первым был рапорт первого полицейского патруля на месте преступления. Она узнала заголовик отчетов о мобильном телефоне и осмотре места преступления. Были допрошены двое свидетелей. Первым был мужчина, обнаруживший труп и сообщивший в редакцию. Вторым свидетелем была женщина. Кристианне Грепстад. Имя было таким необычным, что Лине решила ее разыскать и спросить, что той известно. На последней фотографии был обзорный отчет по текущим исследованиям на улице В. Блакстад, 78. В нем описывалось, как жилище выглядело изнутри. Это был рядный одноквартирный дом в два этажа, с подвалом. На первом этаже были прихожая, кухня и гостиная с выходом на веранду. На втором этаже – коридор, ванная, три спальни и небольшой балкон. В подвале были кладовые. Лине держала багет в руке и ела, читая. Автор отчета полагал, что преступник находился в квартире длительное время. Квартиру обыскали. Действовали систематически. Все ящики и шкафы были открыты, содержимое вынуто. Очевидно, преступник что-то искал, однако определить, нашел ли он то, что искал, было невозможно. – Хорошо, – сказала она с набитым ртом и ткнула в экран. – Там что-то есть? – Так точно, – кивнула она и озвучила часть прочитанного. – Он что-то искал. – Кто? – Убийца. Лине отложила еду и сделала глоток чаю. У нее была статья, продолжение: «Загадочный взлом». Такое люди читают. Она хотела дать полиции несколько часов, прежде чем туда позвонить. Если ей повезет, то она попадет на кого-то, кто согласится с ней в том, что способ, которым был произведен взлом, кажется загадочным. – Это ведь очень рискованно, – сказал Эрик Фьелль. – Вламываться в дом человека, которого ты только что убил. Там же наверняка объявится полиция. – Должно быть, он искал что-то, что стоило этого риска, – кивнула Лине. – За что и убить можно. 24 Небо было затянуто низкими облаками. Над его головой летела на юг стая перелетных птиц. Крыло к крылу, единым строем. Вистинг не пошел домой. Он проехал через Ставерн и дальше по государственной дороге в сторону Хельгероа. Проехал съезд на учебный и тренировочный центр Министерства юстиции, спортивную площадку, Прибрежный госпиталь и Высшую народную школу. Машина неслась по мокрой от дождя дороге. Вороны черными тенями взмывали в воздух над коричневыми полями по обе ее стороны. Вистинг сбавил скорость, включил аварийку и съехал на обочину. Знак указывал на грунтовую дорогу налево и вниз от него. Усадьба Гюмсеред. Он проехал чуть вперед, дал задний ход и припарковался так, как по описанию свидетеля на тракторе стоял белый «Опель». Вистинг думал о девушке, фотографию которой показал ему Нильс Хаммер. Той, с желтым бантом в волосах. Линнея Каупанг. Где-то были ее родители, ждущие ее, растерянные. У Хаммера был необходимый опыт. Он знал, что нужно делать, но Вистинг беспокоился из-за того, что не мог помочь. Он стряхнул с себя это чувство. Ему нужно было вернуться на семнадцать лет назад. Почти все убийства в Норвегии раскрываются, подумал он. Тогда многие чувствовали на плечах груз ответственности из-за дела Сесилии. Они не знали, в какую сторону двигать расследование, и когда возникло имя Рудольфа Хаглунна, всем показалось, что тяжелый груз упал с их плеч. Вистинг познал приятное чувство успеха, когда наконец состоялся прорыв. Имя. Подозреваемый, с которым следствие может работать. Однако все, что они смогли сделать, – это создать свою версию произошедшего. Они подмяли свою профессиональную гордость под работу, которая заключалась в том, чтобы нарисовать убедительную картину: Рудольф Хаглунн – преступник. Вистинг видел это и раньше. Давление, необходимость раскрыть дело могли привести к поспешным решениям. Следователи складывали впечатление о том, как все было связано, по первым появившимся доказательствам. А после того как у них сформировывалось мнение, начинался неосознанный процесс поиска подтверждений. У них развивалось туннельное зрение, они начинали искать информацию, которая совпадала с главной теорией. Они, как гончие псы, преследовали учуянную добычу. Все, что могло увести в сторону, отвлечь, игнорировалось. Они преследовали Рудольфа Хаглунна, кольцо вокруг него сжималось. Вистинг закрыл глаза и вспомнил, каким ему виделся тот теплый летний день семнадцать лет назад. Сесилия бежала по гравийной дорожке. Солнечный свет пробивался через листья деревьев. Под спортивной одеждой, плотно облегавшей ее торс, вырисовывались мышцы. Волосы были забраны в конский хвост, он болтался из стороны в сторону с каждым шагом, который она делала. Наушники плотно сидели на голове, звук почти не выходил наружу. Сил. «Kiss from a Rose». Капли пота собрались на лбу девушки и оставили влажную полосу на груди. В представлении Вистинга именно Рудольф Хаглунн сидел на краю открытого багажника и ждал. Белая футболка и джинсы. Маленькие, близко посаженные глаза, кривой нос и сигарета во рту. Увидев ее, он выкинул окурок, посмотрел по сторонам, чтобы удостовериться, что он один. Потом повернулся вполоборота, и, когда она пробегала мимо, напал на нее. Схватил и бросил в багажник. Он по-прежнему уверен, вынужден был признать Вистинг и открыл глаза. Именно Рудольф Хаглунн схватил Сесилию Линде. Однако тень сомнения в нем зародилась. Вистинг взглянул в зеркало заднего вида. В картонной коробке в багажнике лежали тысячи документов. Несколько сотен имен. Он не мог исключить вероятности того, что среди них было другое имя. Другой убийца. По проселочной дороге шел мужчина с палкой, в плотном дождевике. Он направлялся к почтовому ящику. Тим Бакке, вспомнил Вистинг. Зеленоглазый мужчина, седоватый, с большими бицепсами. Он жил в первом красном доме по правую руку от проселочной дороги. За гаражом в курятнике у него жили четыре курицы. Когда Вистинг допрашивал его, он больше всего переживал из-за лиса, исчезнувшего с пятой. Вистинг включил передачу. Шины затрещали по камешкам, когда он тронулся с места. Через десять минут он снова свернул. Чуть менее года назад ему достался летний дом в Вэрвогене. Это место он любил, там он мог расслабиться. Перед ним тянулись две параллельные колеи, наполненные коричневой грязной водой. Через семьсот пятьдесят метров плотно растущего леса дорога поднялась на возвышенность, и он увидел, как шхеры, извиваясь, уходят в море. Автомобильная дорога заканчивалась на открытой площадке с густыми кустами шиповника примерно в тридцати метрах от дома. Оттуда к дому шла тропинка, последний участок пути. Внизу, у моря, были мостки. На одном из столбиков стояла чайка, обратив клюв в сторону горизонта. Вистинг припарковал машину, обошел ее и взял коробку с документами по делу. Он слышал только шелестевший последними осенними листьями ветер и волны, разбивавшиеся о песок. Он заметил, что природа этих мест как-то особенно на него действует. Вистинг опустил плечи и выдохнул. В доме он по-прежнему слышал запах краски, оставшийся с тех пор, как они с Лине были здесь в последнюю неделю лета. Гостиная стала светлее и симпатичнее благодаря заново обтянутой мебели, подушкам и занавескам, подобранным по цвету. Вистинг поставил коробку посередине стола и снял куртку. Потом начал разбирать коробку. Он клал в центр стола папки на кольцах и раскладывал по цветам. Когда он закончил, на дне коробки осталась кассета. Это была копия. Кассета марки «БАСФ», но он подписал ее так же, как Сесилия свою кассету. СЛ. Он огляделся. Под подоконником по-прежнему стоял старенький кассетник. Он помедлил, но решился начать с повторного прослушивания записи Сесилии Линде. Он сел на корточки, нажал на кнопку с надписью Eject[16] и поставил кассету в открывшийся отсек. Потом закрыл его и немного отмотал назад, прежде чем начать слушать. Он узнал песню, встал на ноги, стоял и ждал. Чайка на пристани взлетела и заскользила по воздуху, описывая круги. Использовала потоки воздуха, чтобы парить, не шевеля крыльями. Голос Сесилии зазвучал так же внезапно, как в первый раз, когда он его услышал. В субботу, 15 июля, когда я совершала пробежку, меня похитил мужчина. Это было на перекрестке возле усадьбы Гюмсеред. У него старая белая машина. Сейчас я лежу в ее багажнике. Все случилось очень быстро. Я толком его не разглядела, но от него несло кислятиной, дымом и чем-то еще. Я видела его раньше. На нем была белая футболка и джинсы. Темные волосы. Маленькие умные глаза и густые черные брови. Кривой нос. Вистинг прослушал всю запись. Одну минуту сорок три секунды. Он шевелил губами, произнося слова вместе с ней. Голос был четким и понятным, но она говорила быстро, словно торопилась. Он слышал эту запись множество раз, но ему показалось, что в ней было что-то новое. Он отмотал назад. …от него несло кислятиной, дымом и чем-то еще. Я видела его раньше. Он остановил запись, снова отмотал назад. Я видела его раньше. Это предложение было ему знакомо, но оно обрело другое значение. Они так и не смогли доказать, что между Сесилией Линде и Рудольфом Хаглунном имелась какая-то связь. Ни один из документов на столе за его спиной не говорил о том, что их жизни как-то пересекались. Он думал, что эта фраза могла означать, что она видела его раньше во время пробежки, возможно, Рудольф Хаглунн даже следил за ней и планировал похищение. Но это могло значить и то, что убийца Сесилии Линде был одним из людей в ее ближайшем окружении. 25 Среди прочего в коробке лежала стопка скрепленных листов, не подшитых в папку. Выписка из базы данных по всем людям, связанным с этим делом. Каждое имя, которое всплывало во время следствия, было внесено в список с определенным номером, использующимся для документов по делу. Так было проще найти, в какой связи упоминался человек, когда встречалось его имя. Это также упрощало проверку людей. При этом не было никакой возможности выяснить, какие полицейские были вовлечены в работу и что они делали. В теории, кто угодно мог зайти в криминалистическую лабораторию и подменить образец А-3. Если бы Вистинг посчитал уборщиков, работников столовой, охрану, гражданские службы и других офисных работников, то получилось бы, что в здание имели доступ больше семидесяти человек. В главные двери сотрудникам нужно было проходить с помощью ключ-карты и персонального кода. Данные о всех перемещениях хранились на сервере, однако несмотря на то, что эта информация наличествовала, перед следствием стояла безнадежная задача. Подменить улику могли в любой из трех дней, пока Хаглунн находился в камере полицейского управления, или же это могло случиться в один из последующих дней, пока Финн Хабер не отправил окурки на анализ. Из семидесяти сотрудников в уголовном розыске работали только двадцать. Расследование проходило в отпускной период, и хотя большинство было вызвано из отпуска, пара следователей находились за границей. Из оставшихся восемнадцати непосредственное участие в следствии принимали двенадцать человек. Если у кого-то из них был мотив сфальсифицировать улики, то проще всего было предположить, что этим человеком был тот, кто общался с Рудольфом Хаглунном чаще всего. Больше всего времени с Хаглунном проводил Вистинг, но и другие с ним тесно общались. Он решил методично все просмотреть и положил перед собой красную папку на кольцах, подписанную «Подозреваемый». В ней было все, что касалось Рудольфа Хаглунна. В самом начале был доклад о личных данных. Вистинг сам заполнил графы в анкете во время первого допроса. Кроме имени, персонального номера, адреса и номера телефона доклад содержал информацию о работодателе, должности, заработной плате, образовании и статьях, по которым Хаглунн привлекался раньше. Следующий документ был решением, основанном на статье 175 Уголовно-процессуального кодекса, о задержании Рудольфа Хаглунна. Этот документ по-прежнему назывался голубым листком, потому что до наступления компьютерной эпохи принимавший решение юрист заполнял бумагу голубого цвета. На документе была печать и подпись полицейского уполномоченного Аудуна Ветти. Речь шла о формальностях и основаниях для задержания, но никакой информации по делу не было. Эта бумага сопровождалась отдельным документом, озаглавленным «Рапорт о задержании». Это тоже был стандартный докумет, содержавший сведения о том, к какому делу от относился, время и место задержания, имя задержанного, куда он был направлен, и какой полицейский юрист отдал распоряжение о заключении под стражу. Хаглунна задержали Нильс Хаммер с Франком Рубекком. Тут Вистинг понял, что ему нечем писать. Он подошел к угловому шкафу, нашел блокнот и шариковую ручку, вернулся на место. Сжал зубы, постучал ручкой по чистому листу. Сформулировал мысль: нужно было понять, кто из коллег напрямую общался с Рудольфом Хаглунном. Вистинг нажал на кнопку автоматической ручки и записал имена двух первых, прежде чем продолжить разбирать папку. Следующий документ был рапортом об обыске и изъятии. Перечислялись личные вещи, бывшие у Хаглунна при себе во время задержания. Бумажник, ключи, карманный нож и табак. Рапорт составлял Нильс Хаммер. Еще было три отчета, составленных в деревенском доме Хаглунна в Долвене. В первом говорилось, что поиски с собаками не увенчались успехом. В следующем описывалась работа криминалистов, возглавляемых Финном Хабером. Работа также оказалась безрезультатной. Третий отчет был об обыске, который возглавлял Нильс Хаммер. Были изъяты иностранные порножурналы и фильмы с названиями вроде «Тинейджер», а также БДСМ-журналы. Изъятое сообщило следователям о сексуальных предпочтениях Хаглунна и укрепило их уверенность в том, что он был виновен. Далее следовали записанные Вистингом допросы, перемежавшиеся отчетами о том, как Хаглунна транспортировали из полицейского участка в камеру предварительного заключения, как его осматривал врач. Список с именами рос. В нем были полицейские на пенсии, следователи, ушедшие со службы и устроившиеся в частном секторе, в отдел по экономическим преступлениям и КРИПОС[17]. Из всех них только Нильс Хаммер по-прежнему работал в отделе расследований. Вистинг скользил взглядом вверх-вниз по списку. Все эти люди были опытными, способными и добропорядочными, каждый из них. Многие стали для него хорошими учителями и близкими коллегами, как Франк Рубекк. Каждый раз, когда ему встречалось чье-нибудь имя, он ставил против него вертикальную палочку в блокноте. Одно имя выделялось. Нильс Хаммер. Цифры говорили сами за себя. В материалах было двадцать три случая, когда Нильс Хаммер и Рудольф Хаглунн пересекались. Следующим в списке был сам Вистинг с семнадцатью встречами, потом Финн Хабер с двенадцатью. Результаты заставили Вистинга задуматься. Он откинулся и поднял глаза к окну. Небо снаружи еще потемнело. На запад плыло грузовое судно. Вистинг доверял Нильсу Хаммеру. Тот пришел на место Франка Рубекка. Наличие Нильса Хаммера в команде придавало Вистингу уверенность. Как руководитель Вистинг всегда мог рассчитывать на то, что его задания будут выполнены самым быстрым способом. Однако Хаммер не был сторонником формальностей. Его эффективность была в том числе следствием его способности обходить уголовно-процессуальные правила: Хаммер бывал весьма изобретателен в следовательской работе. Конечно, список перед Вистингом был всего лишь статистикой. Его можно было расценивать по-разному. Результат с тем же успехом мог свидетельствовать о об увлеченности Нильса Хаммера и его желании выполнять рабочие задачи. Вистинг еще несколько раз щелкнул ручкой, потом перечеркнул весь список. Ему нужно было найти другой способ, вот только он еще не знал, какой. 26 Около двух часов дождь прекратился, но небо по-прежнему затягивали низкие облака. Море было шиферно-серого цвета, с белыми шапками пены. Вистинг взял с собой телефон на веранду. С деревьев капало. Где-то чирикала птица. Список неотвеченных звонков был длинным. Дважды звонил отец, и до него пытались дозвониться с незнакомых номеров – наверняка журналисты. Имя Нильса Хаммера возникло ближе к концу списка. Он оставил сообщение на автоответчике. Вистингу стало интересно, и он прослушал сообщение. Там могла быть новая информация о пропавшей девушке. Той, чьим именем назовут дело, если ее не обнаружат. Дело Линнеи. Сообщение было коротким. Хаммер хотел, чтобы Вистинг знал, что всегда может обратиться к нему. Он поговорил с главой профсоюза, и тот предложил оплатить юридическую помощь, если Вистингу она потребуется. Он удалил сообщение и позвонил отцу; тот не мог скрыть своего волнения. Старик говорил быстро, и по ходу разговора тон его голоса угрожающе повышался. – Я знал, что будет плохо, но не настолько же, – сказал он. – Это ведь настоящий позорный столб. Приговор без суда и следствия. И этот Аудун Ветти… – Он практически выплюнул его имя и умолк, словно не мог подобрать слов. – Как на суде выступает. Вистинг стоял и смотрел на рассыпанные по журнальному столику документы, говоря с отцом. Чтобы объяснить, что стоит за газетными заголовками, что кто-то действительно сфабриковал доказательства вины Рудольфа Хаглунна, потребовалось некоторое время, но рассказывать отцу, что это сделал не он, Вистингу не пришлось. После этого он набрал номер Сюзанне. Рассказал, что произошло и что он об этом думал. Сюзанне казалась отстраненной. Вистинг слышал, что, разговаривая, она занималась чем-то другим, слышал, как она двигает бокалы и тарелки, и узнал звук посудомоечной машины в кафе. – Как твои дела? – спросил он. Она сказала, что гостей было меньше обычного, произнеся это так, что слова прозвучали обвинением в его адрес. Потом они обменялись парой незначимых фраз, к кассе подошли клиенты, и ей пришлось закончить разговор. Щелчок и пустая тишина. Вистинг молча стоял с мобильным телефоном в руке. Поздней осенью у них с Сюзанне состоялся разговор, он его хорошо запомнил. Они были в номере отеля после того, как он выступил на ток-шоу и, кроме прочего, рассказывал о том, как в дачном доме ведущего программы нашли труп мужчины. Ведущий вынудил его сказать больше, чем Вистинг вообще-то планировал, сказать о вещах, которые он обычно ни с кем не обсуждал. Опасности работы, как много раз он рисковал жизнью, и даже о том случае, когда ему по долгу службы пришлось убить человека. Перед камерой он рассказал и о том, что уже спланировал свои похороны, и, в частности, о том, что открываться они будут гимном «Там, где никогда не увядают розы». Было странно говорить о таких вещах, и для Сюзанне это стало последней каплей. – Мне это не нравится, – сказала она. – Не нравится, что ты ставишь себя и свою работу выше своих близких. Он не ответил. – Я должна чувствовать себя в безопасности с мужчиной, с которым живу, – продолжила она. – Даже когда мы не вместе. Как я могу чувствовать себя в безопасности, когда слышу, как ты работаешь? Я не могу расслабиться, когда тебя нет дома. Каждый вечер и ночь я думаю, не сегодня ли ты не вернешься домой. Ты слишком далеко зашел – ставишь дело, касающееся чужих людей, выше себя и своей семьи. Его пальцы замерзли, пока он стоял и думал. Он положил телефон в карман брюк и вернулся в дом. Сев в кресло, Вистинг достал черную папку на кольцах, в которой были подшиты внутренние записи, так называемые ноль-документы. Папка была поделена на пять разделов – пять теорий, пять возможных сценариев того, что могло случиться с Сесилией Линде. Вистинг снова сел в кресло с папкой на коленях. Эти версии были отброшены, как только всплыло имя Рудольфа Хаглунна. Первой была версия о вымогательстве. Похищение с целью выкупа; у полицейских из участка не было особенного опыта в таких делах, но эта тема одной из первых возникла в разговорах с Норой и Йоханнесом Линде. За месяц до похищения «Финансовая газета» опубликовала список самых богатых семей Норвегии, и семейство Линде заняло в нем девятое место. Деловой и частной жизни семьи отвели целых две страницы, там же была напечатана фотография роскошного дома на самом побережье Вестфолла. Эта статья могла спровоцировать такое преступление. Оба родителя однозначно решили, что заплатят, если поступит требование о выкупе, но согласились на то, чтобы полиция наблюдала за движениями по счету. С каждым часом, когда от похитителей ничего не было слышло, надежда на то, что им удастся выйти из ситуации с помощью денег, исчезала. Вистинг перевернул разделитель. Следующая версия тоже была связана с предпринимательской деятельностью Йоханнеса Линде. Линде основал свою компанию Canes вместе с Ричардом Клостером. Клостер продал свою часть компании за полгода до выпуска первой успешной коллекции и подал иск против концерна Линде. Речь шла о долях владения и правах на разные названия внутри бренда. Ричард Клостер уже был под следствием за неуплату налогов, к тому же на него поступил донос о возможном отмывании денег. Эта версия гласила, что похитители были конкурентами Йоханнеса Линде, и Линде знал, что нужно сделать, чтобы преступники отпустили дочь. Они заставили отдел экономических преступлений пересмотреть важность дела и составить обвинение, послужившее основанием для обыска и задержания. Вместе со следователями из этого отдела они тщательно обыскали его квартиру, летний дом, яхту и все прочие места, где он бывал, но не нашли ничего, кроме чеков. Франк Рубекк отвечал за третью версию: «Взлом». Когда семья Линде в конце июня приехала в летний дом, выяснилось, что в дом кто-то проник. Это дело расследовал Франк Рубекк, и поэтому естественно было поручить ему разобраться, есть ли связь между взломом и исчезновением, случившемся несколько недель спустя. Дело было необычным. Преступник проник в дом через окно в комнате Сесилии, и впечатление было такое, что он не побывал нигде, кроме ее комнаты. В общих комнатах была установлена сигнализация, но она не сработала. К тому же, по-видимому, ничего не пропало. Сесилия считала, что пропал ее свитер, но у нее их было так много, что она не могла утверждать этого с уверенностью. Этот случай так и не был раскрыт. Четвертая версия касалась возлюбленного Сесилии, фотографа Дэнни Фломе, за нее отвечал Нильс Хаммер. Единственная причина присмотреться к нему заключалась в том, что, согласно статистике, насильственные преступления чаще всего совершаются близкими жертвы. Вистинг никогда не мог понять Дэнни Флома. Он был на два года старше Сесилии, работал фриланс-фотографом для разных медийных агентств. Они познакомились двумя годами ранее на фотосессии для одной из коллекций Линде. Когда Вистинг думал о нем, Дэнни Флом напоминал ему Томми Квантера, бывшего молодого человека Лине. Человека, в котором явно была и светлая, и темная сторона. Флом, казалось, годами учился скрывать от окружающих эту темноту внутри себя, но Вистинг не мог не обращать внимания на выражение, иногда появлявшееся на его лице. В основном Флом был милым и любезным, в нем было что-то беззаботное и богемное, что вроде бы совершенно не сочеталось с размеренной жизнью семьи Линде. Родители Сесилии назвали его веселым, обаятельным и жизнерадостным, но они тоже отмечали перемены в его настроении. Они видели в нем то, к чему была слепа Сесилия. Было совершенно очевидно, что этим отношениям они были не рады, особенно Йоханнес Линде. Его история тоже была небезупречна. Дважды – штраф за курение травы, дело за оскорбление действием, закрытое, поскольку заявление было отозвано. Еще у него была другая женщина. Коллега-фотограф, с которой он отправился в командировку вскоре после того, как познакомился с Сесилией. Флом подтвердил, что у них были отношения, когда полицейские спросили его о них, но заявил, что это была кратковременная интрижка и что Сесилия о ней знала. Коллега дала соответствующие показания. Неоспоримо было то, что Дэнни Флом сильно влиял на Сесилию. Это заставило полицию создать еще одну версию: «Инсценировка». В других странах были случаи с дочерьми богатых людей, которые вместе со своими молодыми людьми инсценировали свое похищение, чтобы раздобыть денег на новую жизнь, независимую от родителей. Эту версию рассматривали, но всерьез не разрабатывали. Пятый разделитель был подписан: «Списки». По этой версии Сесилия Линде была похищена неизвестным. Охота за неизвестным преступником была одной из самых сложных вещей в расследовании, легких путей здесь не было. В таких делах было важно и качество, и количество. Полиция должна была смотреть широко, чтобы зафиксировать все передвижения по маршруту, которым, по всей видимости, следовала Сесилия, и идентифицировать всех, кто тогда находился поблизости. Итогом были длинные списки. Списки имен, которые можно было разделить по возрасту, полу, сгруппировать по всевозможным параметрам: место жительства, цвет волос, одежда, транспортное средство (при его наличии), курит/не курит, левша/правша или по другим деталям, представляющим интерес для дела. Именно к этому обычно сводилось расследование во время поисков неизвестного преступника. Списки. Скучные длинные списки, которые, вероятно, никуда не приведут. В конце были вычисления и статистический анализ, который мог навести на решение. В деле Сесилии списки имен были сопоставлены со списками владельцев белых автомобилей «Опель Рекорд» и списком совершивших преступление на сексуальной почве. Как будто тянуть сеть за лодкой. Следователи тралили воды и использовали все, что им попадалось. Именно так они нашли Рудольфа Хаглунна, но ячейки их сети были крупными и возможность что-то упустить была велика. Вистинг откинулся назад. Сейчас, семнадцать лет спустя, было бы интересно сравнить списки заново. Тогда они проверяли людей из списка, чтобы понять, не было ли зацепки в их прошлом. Тогда они думали, что совершивший это мог и раньше сделать что-то подобное. Если они тогда ошиблись и посадили невиновного, то было весьма вероятно, что настоящий преступник совершил схожее преступление в последующие годы. Вистинг схватил стопку бумаг и пролистал ее. Без полицейских баз данных он мало что мог сделать. 27 Плотный и равномерный дождь делал воздух за гостиничным окном серым и размывал городской пейзаж. Лине закрыла шторы и сняла сапоги. Вообще-то ей хотелось спать, но она села за письменный стол и достала модель автомобиля, которую нашла возле дома Юнаса Равнеберга. Это был «Кадиллак» 1955 года – она прочла это на табличке на днище. Цифры 1:43, вероятно, обозначали масштаб модели. Она открыла дверцы и заглянула внутрь, потом отложила машинку. В кафе она составила список дел. Решила начать с мобильного телефона убитого. Он мог привести полицию домой к Юнасу Равнебергу раньше нее, но она знала, что первый полицейский патруль, приехавший на место преступления, сосредоточился на оцеплении района, а обследование места преступления оставил опытным экспертам-криминалистам, вызванным из домов. Прибыв, те начали методичную и кропотливую работу, главным правилом которой было не спешить. Лине взяла телефон и зашла в настройки, чтобы включить антиопределитель номера. Потом набрала восьмизначный номер, который был обозначен в полицейском рапорте как незарегистрированный. Первыми цифрами были 6 и 9. Значит, абонент находится во Фредрикстаде. Телефон звонил, пока связь не прервалась. По опыту она знала, что некоторые не отвечают, если им звонят с неопределяющегося номера, и она отключила антиопределитель. Попробовала еще раз, открыла ноутбук, пока шли гудки. Лине верила полицейскому рапорту, но попыталась пробить номер сама, чтобы удостовериться. Ей тоже ничего не удалось найти, а телефон снова звонил, пока звонок не был сброшен автоматически. Она выругалась. Полицейским было нетрудно получить информацию об абоненте с антиопределителем, но они, вероятно, зависели от рабочего времени в «Теленоре». Рапорт был написан 03:40 ночи; следователь, который пробивал телефон, наверняка решил оставить поиски информации коллегам. Через одиннадцать минут после звонка с незарегистрированного номера Юнас Равнеберг позвонил в справочную. Потом позвонил в адвокатскую контору. Лине набрала тот же номер. Только начиная работать криминальным репортером, она, к своему удивлению, узнала, что некоторые адвокаты с радостью идут навстречу и даже могут приоткрыть содержание полученных из полиции документов, касающихся уголовного дела. Только какое-то время спустя она поняла, что они ждут за это ответных услуг. Большинство адвокатов защиты рано или поздно оказывались в ситуации, когда клиент и его дело попадали в фокус внимания СМИ. Тогда им нужно было получить место в газете для своей версии событий. Выиграть информационную войну было не менее важно, чем выиграть в суде. После вынесения решения суда заголовки становились меньше и уже не представляли особой опасности. – Дежурный адвокат Андерс Рефсти, – ответили ей. Лине представилась и сказала, где работает. – Это касается убитого вчера мужчины, – продолжила она. – Юнаса Равнеберга. Как я понимаю, он разговаривал с вами за несколько часов до убийства. В телефонной трубке повисло молчание, но она слышала, как адвокат листает бумаги. Казалось, вопрос его удивил, и Лине удивилась тому, что полиция еще не вышла с ним на связь. – Это так? – уточнила Лине. – Он вам звонил? – Да, я вижу его имя, – подтвердил адвокат. – Так это вы с ним говорили? – Это подтверждено? – спросил адвокат. – Что убили именно его? – Неофициально. – Что же, это объясняет, почему он не явился сегодня в назначенное время. – Вы договорились о встрече? – Он позвонил вчера вечером, – сообщил адвокат. – По понедельникам я обычно встреч не назначаю. Я работаю государственным защитником в уголовных делах и по понедельникам часто бываю на встречах в тюрьмах, но для него это было очень важно. Мы договорились, что он придет к половине девятого, но он не пришел. Теперь я понимаю, почему. – О чем он хотел с вами поговорить? – Он не сказал – сказал только, что это важно. – Что-то он ведь должен был сказать? – Да, но я даже не уверен, что смогу это повторить. Старая грязь – кажется, он так сказал. Какая-то старая грязь поднялась на поверхность, и он не знал, что с этим делать. Лине покрутила ручку между пальцев. – И больше ничего? Он помедлил, но уверенно ответил: – Нет. Лине заскользила ручкой по страницам блокнота. – Вы не против, если я напишу, что вы подтверждаете, что убитый просил помощи адвоката незадолго до убийства, но не можете сказать, о чем шла речь? Андерс Рефсти какое-то время думал. К тому моменту, как он согласился, Лине уже все сформулировала. Она поблагодарила его за беседу и занялась другими звонками. Прежде чем набирать телефонные номера, она пробивала их в интернете. Имя Астрид Соллибакке из Грессвика возникало в перечне чаще других. В общей сложности четыре разговора. На карте Грессвик оказался выросшим возле Фредрикстада населенным пунктом, отделенным от него притоком реки Гломма. Имя дало больше результатов, чем Лине ожидала, и она ограничила запрос норвежскими сайтами. Восемь результатов. Пять из них вели на один сайт: «Коллекционеры Фредрикстада». Одна из ссылок вела на страницу со списком членов правления. Астрид Соллибакке числилась казначеем. Четыре других вели на форум коллекционеров, где она искала фарфоровые тарелки и старые аптечные бутыли, а продать хотела расписные металлические коробки и несколько коллекционных моделей автомобилей. Еще одна вела на налоговый отчет, а две последние на местные газеты: «Демократен» и «Фредрикстад Блад». В них описывалась посвященная антиквариату и коллекционированию ярмарка в Ролвсэйхаллен. Ее имя было в тексте под фотографией двух женщин, стоящих перед столом с разными предметами. Одна была старше и выше другой. Казначей Астрид Соллибакке была той, что помоложе. Женщина справа оказалась заместителем директора Мона Хусбю. Лине пролистала страницы в блокноте назад. Мона Хусбю была другой женщиной из телефонного перечня. Они состояли в одном обществе. Возможно, Юнас Равнеберг тоже был коллекционером. Она поискала Торгейра Роксруда и нашла его имя в налоговых отчетах, но эта информация ничего ей не дала. Времени было почти три часа. Она облизала ручку и задумалась, как провести остаток дня. Отец освободится через час. Она решила позвонить ему и послушать, как прошел его день, но сначала попытаться договориться о встрече с одним из трех контактов Юнаса Равнеберга. Больше всего ей был интересен Торгейр Роксруд, и она набрала его номер. Ответивший голос был хриплым, будто мужчина не привык говорить. Лине представилась, в ответ раздался приступ кашля. – Я по поводу Юнаса Равнеберга, – сказала она. – Я уже говорил с полицией, – произнес мужчина. – Я не смог им помочь, не думаю, что смогу помочь и вам. Лине постучала ручкой о блокнот, обрадованная тем, что следователи перешли в наступление. – Я думаю, что можете; видите ли, мне просто нужно поговорить с кем-то, кто его знал. – Юнаса не знал никто, – ответил мужчина. – Никто не был с ним близок. Я никогда не понимал, что его гложет, но что-то такое было. Лине переложила трубку к другому уху. – Мы можем встретиться? – спросила она и посмотрела на часы. – Через час? 28 Торгейр Роксруд был идеальным объектом для интервью. Он знал жертву убийства и умел выражать свои мысли. Он говорил свободно, просто, его несложно было уговорить встретиться. Лине позвонила фотографу и договорилась встретиться в гостинице, чтобы вместе поехать к Роксруду. Далее в блокноте было имя Кристианне Грепстад. Женщина, которая, судя по списку документов главы расследования, была допрошена в качестве свидетеля. Как Лине и предполагала, имя было таким необычным, что поиск в телефонном справочнике дал всего один результат. Телефон звонил долго, но никто не ответил. Лине записала адрес, чтобы заехать туда после встречи с Роксрудом. Прежде чем отправиться, она решила проверить сайты газет. Главная тема задела ее за живое. Фотография отца и заголовки: «Глава расследования отстранен от занимаемой должности». Она почувствовала гадкое посасывание в животе, ей не хотелось читать дальше, но она себя заставила. Комментарий дал исполняющий обязанности начальника полицейского управления Аудун Ветти. Он подтвердил, что опытный полицейский Вильям Вистинг был отстранен от должности после обвинения в фальсификации улик в деле Сесилии. Дело было направлено в специальный отдел внутренних расследований полиции. Вистинг для комментариев был недоступен. Он ответил сразу. – Что произошло? – спросила она. Отец кашлянул, как обычно делал, когда хотел выиграть время. – Что ты имеешь в виду? – Написано, что тебя отстранили от должности. – Это делается автоматически, – подтвердил отец. – Как только им показалось, что я сфабриковал улики, они должны были отстранить меня от должности. – Как они могут так думать? – Я видел новые результаты анализа образцов, – объяснил отец и рассказал об основании для ходатайства о повторном рассмотрении дела. – Так что вопрос не в том, были ли сфабрикованы улики, а в том, кто это сделал. – Но почему они подозревают тебя? – Я отвечал за расследование тогда и должен отвечать сейчас. Лине покачала головой. – Что с новым свидетелем? – спросила она. – С тем, который мог обеспечить Хаглунну алиби. Ты что-нибудь о нем знаешь? – Нет, но я думаю, он скоро понадобится. У Сигурда Хендена вроде бы есть план, как поддерживать у прессы интерес к делу, он будет дозировать информацию. Лине кивнула. Это была известная медиастратегия. Вовсе не обязательно давать журналистам больше, чем нужно для заголовка. Детали вполне могуть быть раскрыты в последующих статьях. – А что ты сейчас делаешь? – поинтересовалась она. – Пытаюсь выяснить, в чем тут дело. – Как же? Отец снова кашлянул. – Перед тем, как уехать с работы, я был в архиве, – ответил он. – Работаешь над делом? – Пытаюсь посмотреть на него свежим взглядом. Лине встала и подошла к окну. – Думаешь, он невиновен? – спросил она. – Я не нашел ничего, что могло бы убедить меня в обратном, – ответил отец. Серая погода за окном наполнила комнату мрачным светом. Лине посмотрела на записи по делу, над которым работала. Оно вдруг показалось ей неважным. – Я могу приехать и помочь, – предложила она. Это не стало бы проблемой. Она могла бы взять больничный. Ее бы никто не упрекнул. – Это мне может быть полезно, – добавила она. – Полезно посмотреть, как работает полиция. Отец молчал, как будто оценивал предложение. – Дай мне подумать, – сказал он. – А у тебя как дела? Ты по-прежнему занимаешься фредрикстадским делом? – Я тут останусь еще на день-другой. – Кого-то задержали? Лине понимала, что отец не следил за новостями, и могла его понять. – Нет, и я думаю, что поймают не сразу, – ответила она. – А ты где вообще? – В летнем доме сижу. Она повернулась спиной к пейзажу за окном, села на подоконник и подобрала под себя ноги. Представила себе красный домик возле моря и затосковала по шуму бегущих волн и крикам чаек. – Ты уверен, что мне не нужно приехать? – Я справлюсь, – уверил ее отец. – Но я всегда буду рад тебя видеть. Лине уже определилась. Она сделает то, что должна, а потом возьмет несколько дней отпуска. – А кого убили? – спросил отец. – По всей видимости, мужчину по имени Юнас Равнеберг. Довольно анонимный дядя. Ни семьи, ни работы. Я сейчас еду поговорить с человеком, который его знал, так что у нас будет статья, когда его имя обнародуют. – Одна? – С фотографом, – успокоила его Лине, понимая при этом опасения отца. Неизвестный преступник был на свободе и вероятность того, что он был одним из близких убитого, была высока. 29 Фотограф уже угостился кофе из автомата в лобби. Лине наполнила картонный стаканчик для себя и тоже была готова. После того как они пересекли Гломму, девушка следовала указаниям навигатора. Дорога вела на восток. Дома появлялись все реже, и вскоре их окружили поля с черными распаханными бороздами и желтыми стогами. Эрик Фьелль поднял фотоаппарат и сфотографировал бесхозный старый трактор. Через пятнадцать минут перед ними, справа и чуть вниз от дороги, появилось большое озеро, сразу за ним навигатор попросил их свернуть. Узкая гравийка извивалась между сопками и горками. – Какие тебе нужны фотографии? – спросил фотограф и протер объектив. – Крупным планом, – ответила Лине. – Близкие и интимные, чтобы было видно, что он знал жертву. Потом она подумала, что сказал о своем погибшем приятеле Торгейр Роксруд: что у того была тайна. Что-то его мучило. – И темные, – добавила она. – Темные, побольше теней. Дорога в конце концов привела к низкому, облицованному коричневой доской дому с белыми подоконниками и зеленой кровлей, окруженному мокрым от дождя еловым лесом. Ржавые водосточные трубы были покрыты мхом и свисали со стрехи с одной стороны дома. Во дворе были старый автопогрузчик, уложенные друг на друга старые автомобильные покрышки и деревянная палета с мотором и автозапчастями. Лине объехала большую лужу и припарковалась перед самодельным открытым гаражом с покрытием из пластика. – Nice[18], – ухмыльнулся Эрик Фьелль. – Темные, побольше теней – нет проблем. Они вышли из машины. Воздух был сырым, пахло илом и гнилыми листьями. Лине подошла к дому и постучала в дверь. Ответа не было. Она попробовала снова, сильнее: реакции по-прежнему не было. На ближнем окне висели цветастые занавески. Лине приставила к стене дома стул и встала на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Внутри была кухня, на первый взгляд оборудованная только самым необходимым, там стояли шкаф, кухонная мебель, плита и холодильник. На столе возле кружки с кофе лежала свернутая газета. Девушка постучала в окно и выкрикнула имя жившего там мужчины, но никто не подал и звука. Она слезла и повернулась к фотографу. Позади него по тропинке из леса выходила большая черная собака. Она остановилась на прогалине и стояла, навострив уши, опустив голову и хвост. Лине замерла, только бросила взгляд на машину. Эрик Фьелль обернулся, посмотрел в том же направлении, сделал несколько осторожных шагов назад. Собака стояла в двадцати шагах, не отрывая от них глаз. Они молчали. Почти минуту они стояли, пока не услышали резкий свист. Собака завиляла хвостом и дружелюбно подошла к ним. Из леса вышел мужчина в черной куртке, мешковатых штанах и в широкополой шляпе на голове. Эрик Фьелль поднял фотоаппарат и сделал снимок. – Вот и вы, – сказал мужчина и протянул руку, подойдя к ним. Собака обнюхала Лине и облизала ее руку, потом поприветствовала фотографа. Торгейр Роксруд позвал их за собой, посадив собаку на привязь на углу дома. – Проходите, – сказал он и зашел первым. Мужчина провел их в гостиную и попросил располагаться на диване, потом снял с себя дождевик и повесил его на кресло. Комната напоминала скорее мастерскую, чем место для отдыха. Было тесно. Поставленные друг на друга картонные коробки стояли вдоль стен, а большая часть мебели использовалась для хранения инструментов и автозапчастей. – Хотите чего-нибудь? – спросил он. – Кофе? Оба покачали головами. – Я не знаю, как близко вы были знакомы с Юнасом Равнебергом, – сказала Лине. – Но соболезную. – Да, спасибо, – ответил Торгейр Роксруд и сел. – Но как я вам уже говорил по телефону, я не думаю, что его хоть кто-нибудь знал. – Как вы познакомились? Торгейр Роксруд выпрямился. В его груди клокотало, когда он дышал. – Благодаря Максу, – сказал он и посмотрел на пса за окном. – Отличный пес, – прокомментировал Эрик Фьелль. – Это овчарка? Лине понравилось, что фотограф вмешался в разговор. Это создало более непринужденную атмосферу. – Да, голландская овчарка, – подтвердил Роксруд. – Каждую пятницу я гуляю с ним в Конгстене. Нам поднадоели прогулки по лесу, и мы совмещаем прогулку с походом за покупками. Мы познакомились, когда Макс был еще щенком. Он был такой активный, пытался знакомиться со всеми. Тидеман был на год старше – спокойный, веселый пес. – Роксруд сложил пальцы в кулак и кашлянул туда. – Так что сначала познакомились наши собаки, а потом и мы разговорились. – Каким он был? – Хороший. Спокойный. Никаких безумств. Одинокий, конечно. Ни семьи, ни друзей. Только Тидеман. Где он, кстати? – Его поместили на станцию «Фальк», – объяснила Лине. – Они, наверное, попытаются его куда-нибудь пристроить. Мужчина задумался. – О чем он говорил? – поинтересовалась Лине. – Ему было трудно говорить, – ответил мужчина и взял со стола рядом автомобильный ключ. – Он никогда ни о чем не спрашивал. Мне все приходилось из него вытягивать. Но он мог разозлиться. Юнас не хотел, чтобы им интересовались. Думаю, дело в нервах. Он боялся, что людям будет не все равно. Мужчина встал, подошел к окну и посмотрел на собаку. Эрик Фьелль поднял фотоаппарат и сделал снимок. – Однажды он рассказывал о своем отце, – сказал он и отложил ключ. – Это было перед позапрошлым Новым годом. Я пригласил его к себе на Рождество, но он не захотел. Но два дня спустя приехал и остался ночевать. Мы закусили и пошли гулять с собаками до Ветатоппена. Вечером мы хлопнули по рюмочке, и он рассказал о своем отце, тот упал на подвальной лестнице, повредил голову и умер. Это случилось, когда он еще был мальчишкой. А потом он рассказывал о своих машинках. – Машинках? – Он собирал модели автомобилей. Старые американские машины. Такое у него было увлечение. И Элвис. Ему нравился Элвис. – Король, – вставил Эрик Фьелль. Торгейр Роксруд подошел к шкафу в другом конце комнаты. – Я и сам коллекционер, – сказал он и вытащил папку. – Старые купюры и почтовые марки, – сказал он и рассмеялся. – Хотите взглянуть на мою коллекцию? Лине улыбнулась в ответ и согласилась. Могло получиться отличное фото. Торгейр Роксруд и их общее увлечение. – Он тоже состоял в клубе коллекционеров? – решила уточнить Лине, когда перед ней оказалась папка с почтовыми марками. – Да, это я его туда пригласил, – ответил Торгейр Роксруд, листая альбом. – Я подумал, что ему это может пойти на пользу. Выйти на люди. Найти новых друзей. Он нашел то, что искал, и ткнул пальцем в красную почтовую марку стоимостью в тридцать эре. Эрик Фьелль навел фокус и сделал пару фотографий. – Это бриллиант, – начал было Роксруд, но остановился из-за внезапного приступа кашля. Его лицо покраснело, крупное тело затряслось. – Марка в тридцать эре вверх ногами, – продолжил он, восстановив дыхание. – В 1906 году не хватало почтовых марок, поэтому поверх некоторого количества старых марок в семь шиллингов напечатали марки в тридцать эре. Всего поменяли четыреста пятьдесят тысяч марок, и несколько тысяч по-прежнему находятся в обороте. Их стоимость – двадцать-тридцать крон. Но один из листов с марками положили под пресс вверх ногами, и стоимость этих марок в тысячу раз больше. Лине посмотрела на кусочек бумаги; цифра тридцать была напечана вверх ногами. – Она действительно стоит тридцать тысяч крон? – спросил Эрик Фьелль и сфотографировал альбом. Торгейр Роксруд кивнул. – Сколько может стоить модель автомобиля? – поинтересовалась Лине. Роксруд пожал плечами, закрыл альбом и отнес на место. – На ярмарках они продаются за несколько сотен, – ответил он. – Их нельзя сравнивать с марками. Марки, по сути, – это ценные бумаги, их ценность индексируется совсем иначе, чем у других объектов коллекционирования. – У Юнаса Равнеберга были редкие модели? Торгейр Роксруд снова сел. – Ну, у него были машины Элвиса. – Машины Элвиса? – «Кадиллаки». У Элвиса их было по меньшей мере сто, а у Юнаса были модели большинства из них. – Они дорого стоили? – Ну, я думаю, что он мог получить за каждую по тысяче, если бы нашел правильного покупателя. Их же у него была добрая сотня, на таком можно заработать. – Он общался с другими членами общества коллекционеров? – Нет, только на собраниях. Лине пролистала свои заметки. – А с Астрид Соллибакке или Моной Хусбю? Торгейр Роксруд почесал подбородок. – Астрид состоит в комитете по назначениям, – ответил он. – Она позвонила мне на прошлой неделе и попросила занять должность Моны в правлении. Я с благодарностью отказался, но предложил ей спросить Юнаса. Я не думаю, что они общались с ним когда-либо, кроме того раза. Но у него однажды была возлюбленная. – Кто? – Имени я не помню. Они жили вместе, но это было давно. До того, как он переехал во Фредрикстад. Лине не стала развивать эту тему и продолжила задавать подготовленные вопросы: – Вы когда-нибудь обсуждали то обстоятельство, что ему требуется адвокат? – Адвокат? Нет. Полицейские тоже об этом спрашивали. Я не знаю, зачем об этом спрашивать. – Вы знаете, зачем он связывался с «Фредрикстад Блад»? Торгейр Роксруд откинулся на стуле. – Вы знаете о Юнасе даже больше, чем я, – сказал он. – Как вы все это выяснили? Лине обезоруживающе улыбнулась. – У нас свои методы, – ответила она и сама поняла, как глупо это прозвучало. Но, кажется, этот ответ Торгейра Роксруда вполне устроил. – Он не получал газету в течение двух дней, – объяснил он. – Наверняка просто почтальон был новый, но все уладилось, когда он позвонил и поговорил с ними. Лине кивнула и просмотрела свои записи. Подчеркнула слова «возлюбленная» и «До того, как он переехал во Фредрикстад». – Где он жил раньше? – спросила она. – По другую сторону фьорда, – пояснил Роксруд. – В Вестфолле. В Ларвике. – Ты, кажется, как раз оттуда родом, Лине? – спросил фотограф. Лине кивнула. Эта информация ее заинтересовала. – Вы знаете, почему он переехал во Фредрикстад? Торгейр Роксруд закашлялся. – Я вообще-то думаю, что он уехал не во Фредрикстад, – ответил он. – Ему было все равно, где поселиться. Я, скорее, думаю, что он уезжал от чего-то. 30 Согласно перечню, который тайком сфотографировал Эрик Фьелль во время пресс-конференции, Кристианне Грепстад пока что была единственным свидетелем, кроме мужчины, нашедшего Юнаса Равнеберга. Она жила в старом, но перестроенном и модернизированном доме всего в пятистах метрах от того места, где нашли тело. Она могла видеть жертву убийства и собаку незадолго до произошедшего или сделать другие важные наблюдения. Лине проехала мимо дома и увидела, что в окнах горит свет. Она развернула машину, вернулась и припарковалась вплотную к живой изгороди. – Хочешь, я пойду с тобой? – спросил Эрик Фьелль и схватил фотоаппарат. – Если нет, то я тут посижу, позанимаюсь фотографиями. – Подожди здесь, – попросила Лине. – Совсем не факт, что она захочет с нами говорить. Она вышла из машины и зашла в воротца. Выложенный камнем дворик блестел после дождя. Перед сдвоенным гаражом стоял автомобиль «Вольво», а к стене дома вверх колесами был приставлен велосипед. Лине позвонила. В окно возле двери была видна часть интерьера. Дом казался просторным, светлым и располагающим к себе. Женщина подошла к двери, слегка наклонив голову, словно желая присмотреться к непрошеной гостье. За ней неуверенно шел ребенок. Когда она открыла дверь, Лине увидела в ее глазах вопрос. – Здравствуйте, – сказала Лине и достала свое удостоверение. – Меня зовут Лине Вистинг, я работаю в газете «Верденс Ганг». Я хотела спросить, могу ли я поговорить с вами про убитого вчера мужчину. Ребенок вцепился в ногу матери, посмотрел снизу вверх на Лине и произнес что-то непонятное. – Я пыталась сегодня вам позвонить, – продолжила Лине и улыбнулась малышу. – Просто хотела узнать, что вам известно. Женщина кивнула, как бы подтверждая, что Лине ей сегодня звонила. – Мне ничего такого не известно, – сказала женщина. – У вас есть время? – спросила Лине. Она умела нажимать на нужные кнопки, чтобы добиваться таких незапланированных интервью. – Я могу прийти позже, если будет удобнее. – Да нет, удобно, – уверила ее женщина и освободила дверной проем. – Мой муж в отъезде. Она провела Лине на большую кухню с открытым газовым камином, в котором горела очень похожая на настоящую горка искуственного угля. На кухонном напольном шкафу стоял противень со свежеиспеченными булочками. Очень приятно пахло. – Мы как раз булочки пекли, – пояснила Кристине Грепстад и посадила ребенка в стульчик. – Хотите попробовать? – Да, спасибо! – улыбнулась Лине. Кристине Грепстад выложила выпечку на поднос и накрыла на стол, поставила тарелки. Она была примерно возраста Лине, лет двадцати восьми, может, даже моложе, но уже обзавелась мужем, ребенком и домом. Лине постоянно встречала женщин, добившихся в жизни больше, чем она. Со смешанными чувствами она думала о том, что это волнует ее не так сильно, как могло бы. Она всегда думала, что хотела бы иметь семью и детей, но в отдаленном будущем. Сейчас ей нравилось быть хозяйкой своей жизни, свободно распоряжаться своим временем, работать сверхурочно, ни перед кем не испытывая угрызений совести. Но Лине случалось удивляться тому, что она ни с кем не встречалась после Томми Квантера. Но она ни за что не увлеклась бы мужчиной, который бы ей не подходил. Старшая коллега Лине вот уже почти десять лет как состоит в отношениях с женатым журналистом из культурного отдела, и Лине пообещала себе, что не вступит в отношения без будущего, чтобы однажды не обнаружить, что слишком стара для всего, о чем мечтала. – Что вы знаете о деле? – спросила Лине, прогоняя эти мысли. – Вообще-то ничего не знаю, но думаю, что видела его. – Она достала две большие чашки из шкафа над мойкой и поставила на стол. – Чаю? – Было бы замечательно, – кивнула Лине, но она не хотела дать беседе уйти в другое русло. – Кого вы видели? Кристианне Грепстад наполнила чайник. – Убитого, – ответила она и поставила на стол ящик с чайными пакетиками и миску с сахаром. – Во всяком случае, мне кажется, что это был именно он. Он гулял с собакой, на нем был дождевик, как говорили. Я подумала, что должна сообщить об этом. Полиция просила сообщать всех, кто что-то видел. Ребенок потянулся за пластиковой чашкой и схватил ее пухлыми пальчиками. – Где вы его видели? – спросила Лине. Малыш стукнул чашкой по столу, потом швырнул ее на пол и непонимающе посмотрел на маму угольно-черными глазами. – В Старом городе, – ответила она и подняла чашку. – Я была в кафе с подругами и видела его по дороге домой. Он стоял возле книжного. Лине не знала города и была вынуждена попросить женщину пояснить. Она рассмотрела карту на компьютере и поняла, что место, о котором шла речь, находилось около изгиба рва, к западу от которого Юнас Равнеберг был найден. – Вы знаете, сколько было времени? – Я знаю, что вышла из кафе в половине десятого. Кафе оттуда всего в одном квартале. Лине прикинула. В редакцию позвонили без десяти десять. Юнас Равнеберг был убит приблизительно через десять-пятнадцать минут после того, как Кристианне Грепстад его видела. – Он был один? – Да, – ответила женщина и повернулась к кухонному шкафу. Вода вскипела, и она наполнила чашки. – Казалось, что он кого-то или чего-то ждал, – добавила она и села за стол. Лине выбрала зеленый чай. – Почему так казалось? – Не знаю. Он просто стоял там. Полицейские тоже об этом спрашивали. Я потом думала об этом, но никак иначе сказать не смогла. У меня возникло такое ощущение, что он хочет совершить что-то противозаконное и просто ждет, когда вокруг не будет людей. – Что-то противозаконное? Что же это могло быть? Кристианне Грепстад покачала головой и взяла булочку. – Просто такое у меня было ощущение, но мне кажется, он что-то скрывал. – Каким образом? – У него была рука под дождевиком. Он как будто что-то там держал, чтобы не намокло. Лине помешала сахар в чае и представила, как Юнас Равнеберг стоит под дождем и выжидает. – Вы кого-нибудь еще встретили? – спросила она и отпила. – Когда шли дальше? Женщина задумалась, но покачала головой: – Не припоминаю, но его я хорошо запомнила. У меня было мерзкое ощущение. Он как будто провожал меня взглядом. Маленькими, черными глазками. Не то чтобы я теперь так стала думать, когда узнала, что он мертв. Я и тогда так подумала. Помню, как обернулась посмотреть, не идет ли он за мной, но он просто стоял и смотрел на меня. Чашка мальчика снова оказалась на полу. В этот раз она так и осталась там лежать. – Ему скоро пора спать, – объяснила мама. – Полицейские еще о чем-нибудь спрашивали? – спросила Лине. Всегда было интересно, какого рода вопросы задавали следователи. – Они спрашивали о том же, что и вы, а потом мне нужно было рассказать, как я была одета, куда ходила, с кем была в кафе и кого еще там видела. Они сказали, что это нужно для полноты картины. Лине кивнула, и разговор перешел на другие темы. Большая чашка опустела лишь наполовину, когда Лине встала с места и сказала, что ей пора идти. Когда она вышла, снова начался дождь, и она, пригнув голову, побежала к машине. Эрик Фьелль заинтересованно посмотрел на нее, когда она села за руль. – Есть новости? – спросил он. – Вообще-то нет, – ответила Лине и включила навигатор. – Она видела Юнаса Равнеберга с собакой возле книжного в Старом городе. – Что он там делал? – Ждал. Кого-то или чего-то. Эрик Фьелль молчал. Лине щурилась на маленькую карту на дисплее. Она соориентировалась, выехала на главную дорогу и поехала вдоль кладбища до указателя на Старый город. Она следовала указаниям навигатора и проехала по аллее старых голых деревьев. Сразу после аллеи асфальтированная дорога сменилась брусчаткой, блестевшей от дождя под светом фонарей. Машина тряслась на неровной дороге. Возле самого рва, окружавшего крепость, была большая площадка, там дорога разделялась. Прямо перед площадкой стояли четыре соединенных друг с другом старых деревянных дома. В самом большом на первом этаже были небольшой салон-парикмахерская и книжный магазин «Либрис». Лине свернула к бордюру и сидела, глядя по сторонам. По одной из них шла полная низкая женщина с красным зонтиком. – Что ты собираешься тут делать? – спросил Эрик Фьелль. – Точно не знаю, – ответила Лине и посмотрела назад на дорогу, по которой они приехали. Крепостные стены загораживал вид, но место, где убили Юнаса Равнеберга, было видно. Женщина с зонтиком заглянула в машину, проходя мимо нее. За ней шел молодой человек. Шел, спрятав одну руку под куртку. Приблизившись к домам, он вытащил из-под куртки толстый серый конверт, подошел ко входу в книжный магазин и опустил конверт в красный почтовый ящик на стене. Лине смотрела на него, пока он шел. – Он что-то отправил по почте, – сказала она. – Ну да, я видел, – кивнул Эрик Фьелль. – Я не этого имею в виду, – сказала Лине и посмотрела вслед мужчине в ветровке. – А Юнаса Равнеберга. Он что-то отправил по почте, прямо перед тем как его убили. 31 За окном стемнело, Вистинг даже не заметил, как. Мглистая тьма, не настоящая ночь, но все же темно. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и взялся за переносицу большим и указательным пальцами. Он должен был признать, что ему не хватало сосредоточенности для работы, которую он планировал сделать. Его целью было выяснить, кто из полицейских мог подкинуть ДНК-улики. Поскольку ничего конкретного у него не было, он решил заново перечитать все документы по делу и попытаться вычитать что-то между строк. Он все время сбивался с мысли и начинал думать о Рудольфе Хаглунне. Может ли быть так, что они чего-то не увидели тогда, семнадцать лет назад? Чего-то, что сам Вистинг пригладил и скрыл, чтобы все сошлось? Пока что он не нашел ничего, что могло бы говорить о невиновности Рудольфа Хаглунна, но и ничего такого, что могло бы укрепить его во мнении, что именно этот человек был преступником. Вистинг зажег бра на стене. Отблеск лампы заставил отражение его лица поплыть в оконном стекле. Глаза смотрели на него с чуждой пустотой. Он моргнул и начал изучать новый документ. Рапорт об опознании по фотографии, проведенном в присутствии Карстена Брекке, свидетеля на тракторе. Проводил опознание Нильс Хаммер. Работа, по всей видимости, была проведена по составленным генеральным прокурором правилам. Существенно было то, что свидетель, который должен был опознать разыскиваемого, получал несколько фотографий на выбор и его не подталкивали в каком-то определенном направлении. Карстен Брекке сначала повторил описание неизвестного мужчины на белом «Опеле», которое давал раньше. Под это описание Рудольф Хаглунн хорошо подходил. Примерно тридцати лет, густые темные волосы. Широкое лицо с мощным подбородком и темные, близко посаженные глаза. Потом ему показали фотографии двенадцати мужчин того же возраста, с лицами одной формы и волосами одного цвета. Фотографии были размещены на доске в четыре ряда, по три в каждом. Копия доски формата А4 была прикреплена к рапорту. Рудольф Хаглунн был вторым номером во втором ряду. Его фотография была прямо посередине листа. Именно на нем Вистинг сразу остановил взгляд. Конечно, это могло произойти оттого, что Вистинг узнал его лицо, но он знал, что человеческий взгляд обычно обращается к центру. К центральной фигуре. Карстен Брекке выбрал Хаглунна. В рапорте были приведены его слова: «Это он. Номер пять». На вопрос, насколько он уверен, он ответил: «Уверен, насколько возможно». После опознания в допросе была пауза, потом Карстена Брекке снова пригласили и показали те же самые фотографии, но в другом порядке. В этот раз Рудольф Хаглунн был номером 11. Карстен Брекке был так же уверен. Следующим документом в деле было «Решение о задержании», с печатью и подписью Аудуна Ветти. Опознание по фото было основой для всего выстроенного против Хаглунна дела. Важнейшим элементом следствия, строго говоря, более важным, чем ДНК-доказательство. Если бы Карстен Брекке не узнал Рудольфа Хаглунна, то у них не было бы возможности сравнить образцы его ДНК с результатами анализа окурков. Фотография была из полицейского архива. Она была сделала в связи с делом об эсгибиционизме, за которое Хаглунн был привлечен двумя годами ранее, но он выглядел на ней так же, как в тот день, когда его задержали за убийство. Вистинг перечитал рапорт. Тому, кто не находился тогда в комнате, было сложно понять, оказывалось ли на Карстена Брекке какое-либо давление. Нильс Хаммер отметил, что фотографии были расположены в случайном порядке, и не было причин полагать, что фотографию подозреваемого нарочно поставили посередине. С другой стороны, Нильс Хаммер во время проведения опознания был один. Серьезный недочет. Правила предписывали, чтобы опознание по фотографии проводилось и возглавлялось уполномоченным полицейским в присутствии как минимум одного ассистента. Вистинг отложил рапорт и вдруг осознал, что проголодался. Он понял, что не ел весь день. Он встал, подошел к кухонному столу и налил стакан воды. Было восемь вечера, и он решил посидеть еще часок, прежде чем пойти домой. Рапорт с опознания лежал на диване открытым. Вистинг выпил полстакана воды, снова наполнил стакан, взял его с собой. Сел и поднял лист с фотографиями на свет. Одиннадцать других мужчин были наугад выбраны из фотоархива по внешнему сходству. Они были сфотографированы в профиль и анфас. Вистинг не знал ни одного из них. Он пролистал до сделанного Хаммером описания опознания. В нем не было сказано, что Карстену Брекке сообщили, что изображения нужного им человека на этих фотографиях может и не быть. Это было одно из предписаний; оно снимало со свидетеля давление и снижало вероятность ложного опознания. Хаммер мог сказать об этом без протокола, но это было бы странно, поскольку текст был чрезвычайно подробным, даже высказывания Карстена Брекке были приведены в виде цитат. Он снова пролистал бумаги назад, к фотографиям. Размер подшитого к делу листа составлял треть от размера доски, к тому же это была черно-белая копия и детали было сложно разглядеть. У всех мужчин были сходные черты, но, кажется, нос был сломан только у Рудольфа Хаглунна. Вистинг взял листок с собой на кухню и рассмотрел его под ярким светом. Мужчины были одного возраста, с лицами одинаковой формы, но расположение глаз и формы носов были разными, и Рудольф Хаглунн выделялся глубоко вдавленной носовой костью. Его нос был не плоским, как у боксера, но было видно, что ему однажды досталось. Так Карстен Брекке и описал мужчину на первом допросе. Вистинг нашел и перечитал это описание. Норвежец, лет тридцати. Примерно сто восемьдесят сантиметров ростом. Широкое лицо, близко посаженные глаза, темные волосы и перебитый нос. На это описание они и ориентировались, оно и ускорило работу со списками. Следствие получило девяносто три кандидатуры подходивших под описание мужчин. Девяносто две отсеялись, остался Рудольф Хаглунн. Перед опознанием Карстен Брекке повторил свое описание. Вистинг читал: примерно тридцати лет, темные волосы, широкое лицо, мощный подбородок и темные, близко посаженные глаза. Описания носа не было. Это могло быть простым упущением, но Вистингу трудно было в это поверить. Именно такие особые приметы могли помочь следствию. Такая деталь и могла убедить Вистинга в том, что Хаглунн – нужный им человек. Он не хотел додумывать эту мысль, но не мог избавиться от подозрения, что Нильс Хаммер мог не упомянуть эту деталь, чтобы тем, кто будет читать бумаги, было бы сложнее понять, что внимание свидетеля могло быть специально направлено на конкретного человека, а не на всех сфотографированных. 32 В деле Сесилии было два ключевых вопроса. Кто это сделал и зачем? Когда они получили ответ на вопрос «Кто?», вопрос «Зачем?» отношел в тень. На него так и не ответили. Было легко предположить, что похищение было совершено по сексуальным мотивам, а убийство должно было скрыть исходное преступление. Однако никих подтверждений тому, что Сесилия подвергалась действиям сексуального характера, не нашли. Ее обнаружили обнаженной; лишь это свидетельствовало в пользу сексуального мотива. Не было найдено ни остатков спермы, ни других следов преступника. За семнадцать лет судмедэкспертиза шагнула вперед. Раньше для лабораторий источником ДНК являлись практически исключительно слюна, кровь и сперма. Сейчас было достаточно, чтобы преступник дотронулся до какого-нибудь предмета или другого человека. Папка с фотографиями со вскрытия демонстрировала обнаженный труп. Кожа была светлее на груди и внизу живота, как будто девушка загорала в бикини. Бедра и живот – узкие, лобковые волосы – светлые, подстриженные. Груди маленькие, круглые и крепкие, с темными ареолами. От талии к тазовой кости шла красная ссадина. Судмедэксперты полагали, что она возникла, когда тело выбросили на обочину, где оно и было обнаружено. В остальном кожа была гладкой, без синяков и шрамов. Руки и ноги у нее были маленькие. Ногти на руках покрашены красным лаком, с отросшим полумесяцем возле кутикулы. Лицо застывшее, жутковатого синего оттенка. Глаза полуприкрыты, но можно разглядеть микроскопические кровоизлияния в белках и зрачки с серыми блестящими искорками. Именно они привлекли его внимание. Пустой взгляд, нечто среднее между страхом и забытьем. У них была мысль, что нагота должна была запутать следствие и что истинный мотив был другим, но представить себе, каким он мог бы быть, было трудно – во всяком случае, считая преступником Рудольфа Хаглунна. Судебно-медицинская экспертиза числилась документом номер 58 и находилась в красной папке. Оно раскрывало личность Хаглунна глубже, чем было возможно во время допросов. Целью психиатрической экспертизы было подтверждение дееспособности подозреваемого. Сама экспертиза заключалась в том, что подозреваемый добровольно беседовал с двумя специалистами. Читать было интересно: семья, взросление, школьная жизнь, работа, здоровье и сексуальные предпочтения представали не такими, как в полицейских документах. Хаглунн родился и вырос в Шиене и о раннем детстве отзывался хорошо. Он был единственным ребенком; когда он родился, его родители были уже взрослые люди. Отец работал на почте, а мать – в магазине обуви, на неполной ставке. Когда Хаглунну было восемь, у отца обнаружили рак желудка, распространившийся на другие органы. Ему прописали химиотерапию; он прожил с раком пять лет. Но страдания, казалось, совершенно его изменили. Отец стал раздражительным и злым, и Рудольфу Хаглунну часто доставалось на орехи. Тогда же у матери начались проблемы с нервами. Он воспринял это так, будто весь его мир вышел из-под контроля. У Хаглунна началось ночное недержание мочи и со всеми испортились отношения. В школе над ним издевались, но он, будучи крупным и сильным для своего возраста, в долгу не оставался. Он также прибегал к насилию и в других ситуациях. Периодически его отстраняли от занятий после того, как он нападал на учителей. Было зафиксировано, что он аналогичным образом вел себя и с матерью. Хаглунн не успевал по теоретическим дисциплинам, и в середине восьмого класса его направили в коррекционную школу. Затем он получил место в профучилище, но чувствовал, что он там не на своем месте, и вскоре ее бросил. Его агрессивность изолировала его от общества, и выяснилось, что он не годен к военной службе. В день его двадцатилетия его мать покончила с собой, и родных у него не осталось. На унаследованные деньги он, порвав с родными местами, переехал в Ларвик, где купил деревенский домик в Долвене. Биржа труда определила его на мебельный склад. Работал он хорошо, и после испытательного срока ему предложили постоянную должность – ту самую, которую он занимал, когда его арестовали. В эмоциональном плане у него были трудности с различением грусти, злости и сожаления. Он мог прийти в гнев из-за любой мелочи, например из-за того, что не получалось завязать шнурки. Он чувствовал себя одиноко, но не считал свое существование пустым. Ему нравилось быть одному, он любил ходить в длинные походы по лесам и полям, особенно охотно рыбачил. Отдельный пассаж был посвящен его сексуальной жизни. Он начал ее в шестнадцать лет, с девушкой, своей ровесницей, но парой они не стали. Перехав в Ларвик, он завязал отношения с соседкой, которая была на тринадцать лет старше. Они прекратились, когда она переехала в Вестланн. После этого у него были только случайные знакомства для секса, которые он заводил с помощью объявлений в специальных журналах. Он открыто заявлял, что его возбуждает садизм и возможность доминировать над партнершей. Согласно заключению экспертов, Хаглунн не имел симптомов или поведенческих черт, свидетельствующих о психозе. Оценить его умственные способности тоже было непросто. Его интеллект был в рамках нормы, но он казался человеком с недостаточно развитой личностью, особенно в том, что касалось контроля агрессии. Несмотря на его несколько ограниченные умственные способности, было решено, что он дееспособен и может предстать перед судом. Для следователей вся судебно-психиатрическая экспертиза была еще одним подтверждением вины Рудольфа Хаглунна. Она создавала портрет мужчины, совершавшего преступления на сексуальной почве против женщин. Вистинг встал и проверил мобильный телефон. Список неотвеченных звонков стал еще длиннее, но не Лине, ни Сюзанне не звонили. Было почти десять часов – позже, чем он думал. Он оставил бумаги и свои записи на столе, но задернул занавески. Потом надел куртку, вышел и запер за собой дверь. Воздух был прохладным, наполненным сырым запахом соленого моря. Вистинг вдохнул его и застыл, давая глазам привыкнуть к темноте, прежде чем отправился дальше по ведущей к парковке тропинке. Из-за осадков небольшой кусок газона перед домом был грязным, и он шел, петляя, чтобы обойти самые ужасные лужи. Когда он завел машину, в самом разгаре были новости по радио. Рассказывали о политике, подозревавшемся в связях с несовершеннолетними юношами. Вистинг хотел выключить радио, но услышал, как диктор анонсирует следующее дело. Полиция разыскивала семнадцатилетнюю Линнею Каупанг из Ларвика. Она пропала в пятницу, и полиция не могла исключать того, что в ее отношении были совершены противоправные действия. После того как было дано краткое описание внешности девушки, видевших что-нибудь попросили связаться с полицией. Вистинг выключил радио и ехал в тихой темноте, сжав губы. В его голове роились мысли. Он чувствовал, что хочет быть там. В полицейском участке. Чтобы он мог убедиться в том, что делается все – все для того, чтобы найти пропавшую девушку и того, кто, возможно, совершил против нее преступление. 33 Лине была одна в гостиничном номере. Она разделась и лежала на животе на широкой кровати, положив перед собой компьютер. Полиция подтвердила личность убитого, и теперь об убийстве было проще писать. В ее статье было четыре составляющих. Она использовала загадочный взлом, чтобы возбудить у читателя интерес, а потом писала о договоренности с адвокатом, из которой ничего не вышло. Третьей составляющей было описание характера убитого, основанное на беседе с Торгейром Роксрудом. Заключительная часть была в жанре «Здесь убитого видели в последний раз». Она не сомневалась, что у нее было больше материала, чем у других, но ей было непросто изложить все на бумаге. Она думала об отце. У него была удивительная способность принимать ситуацию, в которой он оказывался, и наблюдать ее со стороны. Он казался таким собранным и спокойным. Его можно было бы оправдать двумя способами, подумала она. Первый – раскрыть личность того, кто подбросил улики, второй – найти новые улики по делу Сесилии. Оба пункта казались невыполнимыми, во всяком случае для человека, действующего в одиночку. Лине решила поехать к нему на следующий день. Она могла помочь ему, идя в то же время по следу Юнаса Равнеберга. Ведь прежде чем переехать во Фредрикстад, он жил в Ларвике, там у него была возлюбленная. Она написала письмо одному из сотрудников отдела проверки фактов газеты, спросила, не могли бы ей достать выписки из регистра недвижимости или сводку по адресам из центрального реестра населения. Потом она села и попробовала снова собраться с мыслями. Статья. Новостной шеф-редактор хотел получить полноценную статью, то есть три с половиной тысячи знаков. С тем, чтобы набрать объем, проблем не было. Наоборот. Ей нужно было потрудиться, чтобы вместить как можно больше информации в небольшой объем. Сделать статью короткой и основательной. Обычно ей это хорошо удавалось, но сейчас она плавала. Следователь, который расспрашивал ее о нападении перед домом Юнаса Равнеберга, попросил ее позвонить, если ей что-то придет в голову. Лине повернулась в кровати и посмотрела на модель автомобиля. «Кадиллак» Элвиса Пресли. Номер телефона она сохранила в мобильном. Она нашла его и позвонила. Ответили быстро и нелюбезно. – Я тут кое о чем подумала, – сказала Лине, назвавшись. – О том, что я нашла возле дома Юнаса Равнеберга. – Что же это? Лине встала с кровати и подошла к подоконнику. – Машинку. Я сначала подумала, что это игрушка кого-то из соседских детей, – сказала она, делая вид, что знает меньше, чем знала на самом деле. – Но, возможно, это ценная модель, коллекционная. Она старая, в хорошем состоянии. – Вот как? – Вы не знаете, собирал ли Равнеберг коллекционные модели? Следователь медлил. – У него в гостиной много таких, – наконец сказал он. – Вы выяснили, что забрал преступник? – Машинка у вас? – спросил полицейский, не отвечая на вопрос Лине. – Да. Вы думаете, он ее искал? Лине задернула занавески и достала модель. Мужчина снова замешкался. – Нет, – ответил он. – А вы знаете, почему он ее взял? Полицейский не стал отвечать. – Так, я приеду и заберу ее. Где вы находитесь? Лине сообщила название гостиницы. – Буду у вас через полчаса. – Хорошо, но есть еще кое-что. – Что? Лине открывала и закрывала багажник модели. Вверх-вниз. – Вы общались с почтой? – Лине перешла в наступление. – С почтой? – Мы пишем завтра в газете, что Юнаса Равнеберга в последний раз видели на площади возле входа в Старый город, это ведь правда? – Да. – Там висит почтовый ящик, – пояснила Лине. – Вы не думаете, что он мог туда что-нибудь положить? В трубке снова повисла тишина. – Это просто домыслы, – в конце концов сказал следователь. – Я заеду и заберу модель. После разговора Лине снова легла на кровать, думая о том, как хорошо вышла из положения. Она сказала, что забрала возможную улику, и направила внимание полиции на почтовый ящик, при этом не сообщив ничего конкретного. Скорее всего, с почтовым ящиком они все равно опоздали. Почта, вероятно, уже была разобрана и направлялась к адресатам. Через полчаса Лине закончила статью. Дело пошло лучше после того, как она отделалась от того, что ее отвлекало. Она натянула брюки, застелила кровать; оставалось надеяться, что полицейский скоро появится. За последние сутки она мало спала, и ей нужно было прийти в себя. Она устроилась на стуле, включила телевизор и переключала каналы, не находя ничего интересного. Потом снова встала, слегка раздернула занавески, встала перед окном, сложив руки на груди. Капли непрекращающегося дождя жемчужинами собирались на стекле, мир за окном сделался нечетким. «Скорая» с синей мигалкой проехала по дороге под окном; в дверь постучали. Она взяла модель и пошла к двери. Открыла и быстро отступила. Там стоял не полицейский. За дверью был Томми. Она не видела его почти три месяца. Они встречались два года, но прошлой осенью расстались, понимая, что так будет лучше. И все-таки выбросить это из головы оказалось сложнее, чем она думала. После Томми она всех сравнивала с ним. Он был абсолютно в ее вкусе: достаточно уравновешенный, умный, интересующийся культурой, в нем было то, что ее по-прежнему завораживало. Он ничего не боялся и излучал спокойствие пополам с дикостью, отчего ей казалось, что он был одновременно хорошим и опасным. Однако от импульсивности и бесшабашности Томми ей делалось не по себе. Притяжения между ними невозможно было не замечать. Лине никогда прежде не чувствовала такого сильного физического влечения, и это ее одновременно пугало и завораживало. Томми стоял, глубоко засунув руки в карманы и вопросительно склонив голову набок. – Как дела? – спросил он. Она не пригласила его войти, обняла в коридоре. Наслаждалась близостью его тела. – Что ты тут делаешь? – прошептала она. – Мне нужно было узнать, как ты, – сказал он и немного отстранил ее, чтобы разглядеть. – Но как ты меня нашел? – В газете ведь было написано, что ты во Фредрикстаде, – улыбнулся он. – Здесь не так уж много отелей. Она ответила на его улыбку, сделала несколько шагов назад, в номер. Он последовал за ней и закрыл за собой дверь. – Как дела? – снова спросил он. – Хорошо, – ответила она. – Небольшой сумбур в голове, но все хорошо. Томми взял ее за запястья и изучающе посмотрел на нее. – На тебя напал убийца. Ты с кем-нибудь об этом говорила? – Все хорошо, – повторила она и отвела глаза. – Я говорила с полицейскими и на работе. Мне предложили психолога и еще что-то в этом роде, но это не мой стиль. – Я знаю, – ответил он, но не отпустил ее. – А что твой отец? С ним ты говорила? Она только кивнула и подумала о том, что спокойствие, бывшее в ней после нападения, она унаследовала от отца. Способность абстрагироваться от случившегося, не дать эмоциям взять верх. – Приятно тебя видеть, – сказал он и прижал ее к себе, так, что ее голова легла в ложбинку под его подбородком. Она ощущала мускулы его груди; положила руку ему на затылок. Его темные волосы вились над воротничком рубашки, она крутила их между пальцами. Томми отстранил ее, медленно улыбнулся, подался вперед и поцеловал ее в лоб. – Что это у тебя тут? – спросил он и кивнул на другую ее руку. – Улика, – улыбнулась она. В дверь постучали. Она пошла открыть. Там стоял сотрудник ресторана на первом этаже. При нем были поднос с фруктами, печеньем и сыром, и бутылка вина. – Я не… – начала она и обернулась к Томми. – Поставьте сюда, пожалуйста, – попросил он. Она пропустила официанта и поняла, что больше не хочет спать. Томми взял бутылку и дал сотню на чай. Они ели, сидя на кровати, и болтали. Она рассказала ему о том, что пережила и что думала про обвинения в адрес отца. – Я завтра поеду домой, – сказала она. – Ты не против, если я побуду с тобой? Она не успела ответить. В дверь снова постучали. – Вообще-то ко мне должны прийти, – сказала она и спрыгнула с кровати. Он удивленно смотрел на нее; она взяла модель и пошла к двери. – Извините, что поздно, – сказал полицейский. – Все в порядке, – ответила Лине. Она протянула ему машину и бросила взгляд назад, в номер. – Я все равно еще не собиралась ложиться спать. 34 Вильям Вистинг медленно выскальзывал из сна в бодрствование. Он поднял руку и пригладил спутавшиеся волосы. Его первая связная мысль была о Линнее Каупанг. Знать бы, принесла ли эта ночь новости о девушке с желтым бантом в волосах. Он не мог избавиться от мысли, что, будь он сейчас на службе, смог бы чем-нибудь помочь. Он не считал себя незаменимым и знал, что дело находится в хороших руках, но ради самого себя хотел бы им заниматься. Он слышал рядом дыхание Сюзанне, мягкое и ритмичное. Он повернулся к ней, всмотрелся в ее лицо и подумал – знает ли она его достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в том, что он не делал того, в чем его обвиняют? Эта женщина вошла в его жизнь три года назад и заняла в ней важное место. Он постоянно знакомился с новыми ее сторонами и по-прежнему не знал наверняка, как она может отреагировать или поступить в той или иной ситуации. С Ингрид было по-другому. Он был знаком с ней с начальной школы, и они провели вместе почти сорок прекрасных лет. Вистинг знал, что она была бы на его стороне во всем этом деле. Он надеялся, что Сюзанне тоже будет. Он сел на кровати; пол был ледяным. Он осторожно отодвинул одеяло и неслышно вышел из спальни. Вистинг делал то, что привык делать каждое утро. Принял душ, оделся, взял газету и сел за кухонный стол с чашкой кофе. Но сегодня он не стал смотреть телевизор. Местная газета писала о его отстранении на первой полосе. Он прочел статью. Факты были изложены правильно, в том числе тот, что Вильям Вистинг был недоступен для комментариев. Газета также писала о новом исчезновении. Были напечатаны большая фотография Линнеи Каупанг и длинный репортаж о поисках, во время которых добровольцы прочесали леса возле того места, где она жила. Несколько ее школьных подружек тоже принимали участие в поисках. Они сделали желтые банты, как у Линнеи на фотографии, и прикрепили их к курткам. Он сложил газету, сидел и думал, как же такое могло случиться вновь. Снова дело об исчезновении должно было потрясти общество. Эллен Рубекк, Сесилия Линде, и вот теперь Линнея Каупанг. Тогда, семнадцать-восемнадцать лет назад, он использовал практический каждый час на поиски Эллен Рубекк и Сесилии Линде. Его мучало то, что в этот раз он был не при деле. Он приготовился ехать и подумал, не сходить ли наверх, сказать Сюзанне. Ингрид тоже не спалось бы и она бы уже была внизу. Он решил дать Сюзанне поспать и написал записку – что поехал в летний дом. Приятно было выехать задним ходом со двора. Уехать из дома, следуя обычному распорядку. Хотя повернуть на светофоре к побережью, вместо того чтобы поехать в город, было необычно. Он попытался подумать, что он мог бы сделать иначе во время следствия по делу Сесилии. Единственное, что пришло ему в голову, – что следовало повнимательнее следить за основными задачами. Однако он доверял тем, с кем работал, и знал по опыту, что не микроменеджмент дает лучшие результаты. Окружающий ландшафт исчез в пыльно-серой туманной дымке. Возле съезда к летним домам на обочине стояла, подняв голову и навострив уши, косуля. Словно застыв, она следила за ним большими карими глазами. Потом прыгнула и скрылась среди деревьев. Припарковавшись, он пожалел, что не взял с собой ничего поесть, но решил съездить за едой в течение дня. Он все равно собирался навестить Финна Хабера, который отвечал за работу криминалистов, когда пропала Сесилия. Он поскользнулся и чуть не упал на грязной тропинке, но удержал равновесие. Воздух был затхлый и сырой, и Вистинг подумал, что стоит зажечь огонь в камине. Ключ с трудом поворачивался в замке. Пришлось провернуть его с силой, Вистинг подумал, что надо бы купить смазку. Ему много чего нужно было сделать. Поменять или утеплить старые окна, заменить конек на крыше и пару сломанных кусков черепицы. У него как раз появилось на это время, подумал он. Ингрид предложила бы ему поступить именно так. Отвлечься и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Лежавшие на столе в гостиной документы по делу манили его. Он бросил куртку на стул и сел. Записная книжка по-прежнему была открыта. Он придвинул ее и просмотрел то, что написал. Для любого постороннего это была просто запутанная ассоциативная карта. Ключевые слова и мысли, пришедшие ему в голову во время чтения. Имена, зачеркнутые или обведенные, соединенные друг с другом стрелками и линиями. Но ничего существенного в этих записях не было. Вистинг взглянул на папки перед собой и задумался, с чего начать. Красная папка была чуть выдвинута. Он толкнул ее указательным пальцем, чтобы сровнять с другими. В прошлый раз он отметил, где остановился, желтым стикером. Потом его охватило какое-то странное чувство. Что-то было не так. Интуиция, чувство более коренное, чем обоняние или зрение. По коже Вистинга побежали мурашки. Здесь кто-то побывал. Он не сказал бы, что его в этом убедило. Просто возникло неприятное ощущение, что не все было так, как накануне вечером, когда он уходил. Он встал, подошел к двери и еще раз попробовал замок. Изнутри замок открывался хорошо, но снаружи ключ с трудом проворачивался. Он повернулся и скользнул взглядом по ландшафту. Пустынные шхеры и пустые травянистые поля. Море было серое, и он едва видел сквозь влажную взвесь холмы вдалеке. Со швартовочного столбика взлетела чайка. Ее крик звучал как издевательский смех. На полу террассы он увидел мокрые следы своих ботинок, но там было и несколько комков глины не с его обуви. Вистиг подошел к широкой лестнице. Земля вокруг была пропитана водой, на кусочке газона были небольшие лужи. Со своего места он видел в грязи два следа чужих ботинок. Он подошел к краю тропинки и опустился на корточки. Подошва с вафельным рисунком, пересеченным грубыми зигзагообразными линиями. Отпечаток сужался к пятке. Глубокий след сапога. Следам, похоже, было всего несколько часов. Он нашел свои следы, оставленные, когда он уходил домой прошлым вечером. Их уже почти смыл дождь. Он прошел по следам, чтобы выяснить, были ли какие-то из них четче, чем другие, и нашел один такой возле лужи. В нем он разглядел круг возле пятки. Внутри него было что-то написано. Он прищурился и подумал, мог ли это быть размер обуви, но решил, что это, наверное, буква А. По этому следу можно было определить марку сапога, а его длина указывала на размер. Он достал мобильный и сделал несколько фотографий с разных углов. Получилось не очень, но разглядеть рисунок на подошве было легко. С моря донеслось утробное гудение корабля. Другой корабль ответил звуком повыше. Он вернулся в дом и остановился в дверном проеме. Сейчас он видел следы засохшей грязи и на полу. Он обвел комнату взглядом, чтобы понять, не пропало ли чего-нибудь, и остановился на столе с документами по делу. Они были пронумерованы и разделены по определенной системе. Если что-то исчезло, то установить это будет легко, но он был вполне уверен, что ничего не пропало. Вероятно, интерес представлял он сам. Кто-то побывал тут, чтобы выяснить, чем он занимается. Немногие знали, что он здесь. Он говорил об этом Сюзане, Лине и, в смс, Нильсу Хаммеру. Он доверял всем троим, но реальным кандидатом был лишь один из них. Вероятно, слухи о том, где он был и чем занимался, разошлись по полицейскому участку, как круги по воде. О летнем доме знал не только Хаммер. Вистинг не мог избавиться от мысли, что в доме побывал кто-то из своих. Практически инстинктивно он начал искать другие объяснения. Многим было бы интересно заглянуть в его карты. Он был недоступен для прессы и вообще для всех. Сам летний дом не был тайной; он даже давал здесь интервью для рубрики «Портрет личности» в бесплатной газете. Если кто-то хотел его найти, то логично было искать именно тут. Он подошел к столу, достал одну из папок и пролистал ее наугад. Тот, кто знал правду о деле Сесилии, тоже наверняка хотел узнать, чем он тут занимается, подумал Вистинг. То, что кто-то заглянул в его карты, зажгло в нем искру. Разожгло надежду на то, что в старом расследовании найдутся новые ответы. Ему нужно было прочесать его, просеять через мелкое сито, изучить каждую песчинку в поисках чего-то необычного. Но не сейчас. Он отложил бумаги, подошел к шкафу и поискал линейку, чтобы измерить длину следа, но не нашел. Вместо нее он взял с собой тазик и накрыл им след, чтобы защитить его от непогоды. Прижал камнем, чтобы тазик не двигался с места. Потом развернулся и молча стоял, обратив лицо к морю. Он пытался держать параноидальные мысли на расстоянии, но все же не мог избавиться от ощущения, что тот, кто побывал в его доме, желал ему зла. Долгий и горестный вой корабля снова прервал тишину, и Вистинг почувствовал, что мерзнет. 35 Финн Хабер жил на старой лоцманской станции в Невлунгхавне, который на протяжении трехсот лет был одним из ближайших к Скагерраку форпостов. Последний отрезок дороги к этому битому ветрами месту был узким и извилистым. Часть его шла по вытертым до блеска горам. Старый эксперт-криминалист всегда любил море и рыбалку. Выйдя на пенсию, он поселился к тому, что любил, как можно ближе. Вистинг припарковался перед отдельно стоящим гаражом, где дорога заканчивалась, и вышел из машины. Подул ветер, и туман пошел к морю. Его темная поверхность разрывалась белыми шапками пены, волны разбивались о прибрежные камни. Под крашенным в белый цвет домом были причал и лодочный сарай; дергала швартовы шнека[19]. Дверь сарая открылась. Хабер стоял в проеме, широко расставив ноги, и смотрел на Вистинга. На нем был толстый шерстяной свитер и фуражка с прозрачным козырьком. С их последней встречи он постарел. Седые волосы потончали, черты узкого лица еще заострились. Не говоря ни слова, они пожали друг другу руки. Посмотрели друг другу в глаза. – Кофе? – Хорошо бы. Хабер кивнул и пошел к дому тяжелыми, нетвердыми шагами. Прежде чем зайти в дом, он стянул резиновые сапоги и поставил их на крышку подвального люка у лестницы. Вистинг хотел сделать то же самое, но был остановлен. – Оставь, – сказал Хабер и повесил фуражку на крючок в прихожей. Финн Хабер жил один, но в его доме царили те же аккуратность и порядок, что всегда отличали его работу. Они вошли в кухню; там был линолеум, стеновые панели и шкаф из сосны. На столешнице стоял маленький телевизор. Он был включен и показывал новости, но без звука. Весь экран заняло лицо Линнеи Каупанг, потом – желтые банты, в знак солидарности повязанные соседями перед своими домами. Потом – кадры поисковой операции, потом экран заняла заставка спортивных новостей. – Невозможно привыкнуть, – сказал Хабер и выключил телевизор. – К чему? – К тому, что ты не имеешь к этому отношения, – ответил пожилой криминалист и взял турку. – Я на пенсии уже восемь лет, но каждый раз, когда вижу фотографии с места преступления, понимаю, что хочу быть там. Просто чтобы убедиться, что ничего не упущено. Он налил в турку воды. Вистинг сидел за столом перед окном, напротив места Хабера, где уже были чашка кофе, сегодняшняя газета и опустошенная пепельница. – Мы тогда взяли виновного, – сказал Хабер и поставил турку на плиту. – Сесилию Линде убил Рудольф Хаглунн. Вистингу хотелось бы тоже в этом не сомневаться. – Я тоже так думаю, – сказал он. – Но хотел бы, чтобы мы могли это доказать. Отмести все разумные сомнения. Он рассказал Хаберу о новом анализе трех окурков с перекрестка Гюмсеред. Пожилой техник-криминалист слушал, не говоря ни слова. Когда Вистинг закончил, вода в турке закипела. Хабер снял турку с плиты, положил пять ложек кофе из жестяной банки и, пока кофе настаивался, нашел чашку для Вистинга. Он стоял спиной к столешнице и ждал. – Значит, третий окурок подменили одним из тех, что остались после перекуров между допросами? – подытожил он. – «Петтерэйес Бло № 3». – Ты составил список? – Что ты имеешь в виду? – Ты знаешь, что я имею в виду! – Хабер казался разочарованным. – Список тех, кто работал с делом. – У меня есть список, – признался Вистинг. – Поделенный на курящих и некурящих? – Я не знаю, кто курил, а кто нет, – ответил Вистинг. – И тем более не знаю, кто курил «Петтерэйес». К тому же работа с делом тут, возможно, и ни при чем. Подобрать за ним окурок мог кто угодно. Хабер поставил турку на стол. – С чего-то же ты должен начать, – сказал он и разлил кофе по чашкам. – Список у тебя с собой? – Я помню имена. Хабер снова поставил турку на плиту и сел. – Можешь начать с меня, – сказал он, отодвинул занавеску и взял пачку табака, лежавшую на подоконнике. «Петтерэйес Бло № 3». – Я думаю, что ту же марку курил и Кай Скудде, и Магне Бергер. И Туре Акре, и Ула Кисте. Он иногда у меня стрелял. Хокон Мерк курил трубку, Эйвинд Ларсен свои сигариллы. Видар Брунебакк курил табак «Эвентюрбландинген», Свейн Тейген курил самокрутки с фильтром, а Франк Рубекк – «Тидеман Гюль». Курил «Тидеман Гюль» и жевал пастилки «Фишерманс френд». Говоря, Финн Хабер открыл пачку и насыпал табак в тонкую папиросную бумагу. – Все они – хорошие парни, – продолжил он и скрутил сигарету. – Где хранились окурки? – спросил Вистинг. Хабер лизнул бумагу. – В холодильнике, – ответил он и отщипнул лишний табак, торчавший с двух сторон сигареты. – Пакеты не были запечатаны? Пожилой криминалист отложил самокрутку и взял чашку с кофе. Он, казалось, задумался. – Пока там лежали – нет, – сказал он наконец. – Их не запечатывали до отправки по почте. Когда ходатайство о лабораторном исследовании было написано и послано в Институт судмедэкспертизы. В принципе, кто угодно мог зайти туда и подменить окурок. – Не кто угодно, – поправил его Вистинг. – Кто-то из нас. Винн Хабер молчал. Вставил сигарету в угол рта, взял с подоконника зажигалку и прикурил. Его взгляд скользнул к беспокойному морю. До них донесся звук – как будто хлопала на ветру дверь. Вистинг взял чашку и попробовал кофе. – Кто-то залез ко мне в дом, – сказал он и отпил. – В летний дом. – Ты сейчас там? Вистинг кивнул и достал мобильный. – Кому-то интересно, что я выяснил. Он показал фотографию следа сапога. Хабер глубоко затянулся сигаретой, взял ее большим и указательным пальцами и положил на край пепельницы, потом мобильный Вистинга и достал из нагрудного кармана очки. – Кто-то из нас, – сказал он. – Возможно. Хабер покачал головой. – Нет. Это точно кто-то из нас, – сказал он и ткнул в экран телефона. – Я уже видел такие следы. Вистинг наклонился над столом. Хабер держал телефон так, что оба видели фотографию. – Много раз видел, – продолжил он. – Где? – На разных местах преступления. – Его палец постучал по экрану. – Это полевые сапоги «Альфа М77», – сказал он. – Выдаются полицейской службой снабжения. Вистинг откинулся на стуле. У него самого были такие сапоги, стояли в шкафчике в подвале полицейского участка. – Ты заметил какие-нибудь отличительные черты? – спросил Хабер и снял очки. Вистинг понял, что тот имел в виду. Характерные потертости или царапина от острого камня, которые могли бы отличать этот сапог от других, той же марки и размера. – Я разглядывал след внимательно, – признался Вистинг. – Просто накрыл. Хабер вернул Вистингу телефон. – У тебя есть гипс и все, что нужно для снятия слепка? – Нет. Хабер встал. – Посмотрим, что есть у меня. Он подошел к двери и жестом позвал Вистинга за собой. Они пошли по узкому коридору и миновали дверь в гостиную. Широкие паркетные доски скрипели. Хабер остановился перед самой дальней дверью, открыл ее и вошел. Это был кабинет с высокими стеллажами, полными книг, папок на кольцах и архивных папок. На широком письменным столе у окна стоял старый компьютер с большим монитором. Хабер подошел к шкафу за дверью. Две полки были заполнены оборудованием техника-криминалиста. Банки с разноцветными порошками для снятия отпечатков пальцев и оборудование для снятия слепков. Он подвинул несколько коробок и достал белый пакетик с синей надписью. – Знаешь, как этим пользоваться? – С учебы в полицейской школе этого не делал. Пожилой криминалист внимательно посмотрел на него. – Я поеду с тобой, – заявил он и достал еще несколько нужных вещей. – Тебе не нужно… – запротестовал Вистинг, но его протест был отклонен. – Сейчас и поедем, – распорядился Хабер и закрыл дверь шкафа. – Пока след не смыло. Он положил оборудование в сумку и направился к двери. Вистинг молча шел за ним. На лестнице Хабер дал ему сумку и натянул сапоги. – Я могу взять все на себя, – сказал он и закрыл дверь. Вистинг не понял, что он имел в виду. – Это была моя ошибка, – продолжил Хабер и забрал у Вистинга сумку с оборудованием. – Нельзя было оставлять улики незапечатанными. Их нужно было сразу отправить. Я могу взять все на себя. Сказать, что я подменил третий окурок. Вистинг открыл рот, чтобы что-то сказать, но только смотрел, замерев, на пожилого мужчину. – Мне нечего терять, – сказал Хабер. – Нет семьи, с которой нужно было бы считаться. Интерес к этому делу сразу спадет. У тебя еще несколько лет до пенсии. Ты можешь успеть сделать много хорошего. Можешь найти другую девушку. Линнею Каупанг. Вистинг встретился с ним взглядом. – Так не пойдет, – сказал он. – Не могу. Одну несправедливость другой не исправишь. Хабер запахнул куртку на горле. Потом поднял плечи, развернулся и пошел к машине. Вистинг стоял и смотрел ему вслед, не зная, всерьез говорил полицейский на пенсии или это предложение было сделано, чтобы проверить его, как в тактической игре. Позволить Хаберу взять на себя ответственность было бы так же неправильно, как тогда подменить ДНК-доказательство. Это был бы обман. Фальсификация. Пожилой эксперт-криминалист обернулся и посмотрел на него. Вистинг шагнул за ним, неуверенный, знает ли он этого человека на самом деле. 36 На завтраке они были среди последних. Лине испытывала странную, но становившуюся все более привычной смесь раскаяния и удовлетворения. Раскаяния – потому, что каждый час и каждая ночь, которую она проводила с Томми, усложняли для нее возвращение к обычной жизни. Удовлетворения – потому, что это была именно та близость, по которой она скучала, в которой так нуждалась. Томми отодвинул стул и направился к шведскому столу во второй раз. Лине взяла газету «Верденс Ганг». Главный заголовок был о новой низкоуглеводной диете, но в самом верху первой полосы был заголовок статьи о деле Сесилии: «Свидетель, которого так и не выслушали». Она не была уверена, что хотела это читать, и начала листать газету. Ее статья была именно такой, как она ее себе представляла. Снова, в качестве напоминания, была использована фотография собаки. Потом шло фото дома Юнаса Равнеберга; белый штакетник обвила полицейская лента. Фотографии хорошо сочетались с заголовком о загадочном взломе, когда, судя по всему, ничего не пропало. Статья оказалась короче, чем она рассчитывала, но это было не страшно. Самое важное было в начале. Томми вернулся за стол. Лине снова перевернула страницу; теперь на нее смотрела фотография отца. Она была уже не такой большой, но газета, очевидно, не собиралась оставлять его в покое. На другой фотографии была реконструкция случившегося на перекрестке усадьбы Гюмсеред. В центре кадра был белый автомобиль. На его багажник опирался мужчина; что-то обсуждала группа следователей. Лине узнала поджарого криминалиста и некоторых других полицейских, ныне пенсионеров. Главной была фотография свидетеля, которого так и не выслушали. Его звали Аксель Престхюс; высокий мужчина чуть старше пятидесяти. На нем была вязаная кофта, вокруг шеи обмотан толстый черный хлопковый шарф. Темно-коричневые кудряшки торчали во все стороны. Томми молчал, не мешая ей читать. Как и Рудольф Хаглунн, Аксель Престхюс любил рыбалку. Каждые выходные он ездил смотреть новые рыболовные места. Улов описывал в дневнике. Этот дневник был при нем: Престхюс показывал фотографу «Верденс Ганг» отчет о рыбалке семнадцатилетней давности. В субботу, 15 июля, он записал: «Дамтьенн. 20.45: Форель, 132 грамма. 21.15: Форель, 94 грамма. 21.35: Форель, 168 грамм». Дамтьенн – это лесное озеро, где, по словам Рудольфа Хаглунна, он был на тех выходных, когда похитили Сесилию Линде. Свидетель помнил, что на другой стороне озера были какие-то люди, но опознать их он бы не сумел. Престхюс приехал на озеро довольно поздно и поймал первую рыбу примерно через час после приезда. Он припарковался за старым белым «Опелем Рекорд», но на следующий день, когда он уезжал, этой машины там уже не было. Аксель Престхюс следил за делом Сесилии по газетам, и, прочтя, на каком алиби настаивал Рудольф Хаглунн, решил, что должен поговорить с полицией. Он позвонил в приемную и спросил ответственного за дело Сесилии. Его с ним соединили, и он рассказал о том, что видел. Ответственный поблагодарил его за сведения и пообещал, что с ним свяжутся, если будет решено, что наблюдения Престхюса представляют для следствия интерес. Ему так и не перезвонили. Адвокат Хаглунна сказал, что ознакомился со всеми материалами по делу и не нашел в них имени Акселя Престхюса. То есть полиция избирательно пустила в ход материалы и сомнительным способом добилась осуждения Рудольфа Хаглунна за убийство. Инспектор полиции Вильям Вистинг недоступен для комментариев. И. о. начальника полицейского управления Аудун Ветти сообщил, что дело передано в специальный отдел внутренних расследований и что руководитель расследования отстранен от должности. Лине отложила газету. – Какие у тебя планы? – спросил Томми. – Я должна проверить кое-какие сведения по делу об убийстве, – ответила она. – Какие сведения? – О Юнасе Равнеберге. Он жил в Ларвике до того, как переехал во Фредрикстад. Томми наколол последний ломтик бекона на вилку. – Ты поедешь домой? Лине покосилась на фотографию отца в газете. – Поеду, – кивнула она. 37 Они ехали в тишине. Когда они свернули с главной дороги, Хабер достал пачку табака и начал скручивать сигарету. Другой, более крупный и тяжелый автомобиль оставил на грязной дороге глубокую колею. Эта дорога вела примерно к пятнадцати летним домам, разбросанным по окрестностям. Выше она раздваивалась, но колея уходила направо, к дому Вистинга. Машину кидало из стороны в сторону. Колеса с трудом преодолели самую сложную часть пути, затем дорога пошла вниз к парковке. Там стоял чужой автомобиль. Журналисты, подумал Вистинг, но отмел эту версию, подъехав поближе. Это был дорогой «Мерседес GL» с порогами по бокам. Водитель стоял на террасе дома. – Снова гости? – спросил Хабер. – Незваные, – сказал Вистинг. Он припарковался. Мужчина стоял возле дома, смотря прямо на них. На нем было длинное пальто, в руках папка с документами. Было еще слишком далеко, чтобы Вистинг мог понять, кто это. Хабер сунул самокрутку в рот и прикурил. – Я следом, – сказал он и затянулся. Вистинг пошел по тропинке и на полпути узнал мужчину. Адвокат Сигурд Хенден. Новый адвокат Рудольфа Хаглунна кивнул ему, но руки не протянул. Вистинг кивнул в ответ. – Нам, наверное, не следует разговаривать, – сказал Вистинг. – Наверное, нет, – ответил Хенден. Легкая изморось украсила темно-седые волосы адвоката красивой вуалью. – Я приношу извинения за то, чем все это для вас обернулось, – сказал он. Вистинг не ответил, но встал рядом с адвокатом, тоже лицом к морю. Грузовой корабль направлялся на восток. – Как вы нашли это место? – спросил он и кинул взгляд на лежащий на тропинке таз, под которым был скрыт отпечаток сапога. – Ваша сожительница рассказала. Вистинг ошарашенно посмотрел на Хендена. – Сюзанне? – Прошу прощения. Я пытался вам дозвониться, но поскольку вы не отвечали, я попробовал пойти другим путем. Она сказала, что вы здесь. – Когда вы с ней говорили? – Вчера вечером. Я бы не стал ей звонить, если бы это не было важно. Порыв ветра заставил ближайшие деревья покачнуться, с ветвей полетели капли. Ветер погнал коричневую листву по площадке перед домом. Ему Сюзанне ничего об этом не сказала. А Ингрид никогда бы никому не сообщила такую информацию. Вреда она принести не могла, но и особой нужды делиться ею не было. Сигурд Хенден был профессиональным участником процесса, но с кем еще могла говорить Сюзанне? Ингрид просто приняла бы сообщение и передала ему. Вистинг провел рукой по влажному от дождя лицу. Хабер отошел от машины к березовым зарослям. Со стороны казалось, что он отламывает от деревьев веточки. – Что же вы хотели сообщить такого важного? Сигурд Хенден кашлянул. – Он не думает, что это были вы. Вистинг повернулся к нему. – Что вы имеете в виду? – Хаглунн. Он не верит, что это вы подбросили ДНК-доказательства. Вистинг неотрывно следил за чайкой, взмахивающей крыльями, чтобы поймать потоки воздуха, и пытался собраться с мыслями. Не имело никакого значения, во что верит Рудольф Хаглунн. Адвокат не стал бы приезжать сюда, чтобы рассказать лишь это. Должно быть что-то еще. – Что вам с Хаглунном нужно? – спросил Вистинг. – Справедливости. – Тогда нас трое, но к вашему сведению я до сих пор считаю, что ваш клиент виновен. Что именно он похитил и убил Сесилию Линде. Адвокат пропустил это мимо ушей. – Он знает, кто это сделал, – сказал он. Чайка перестала парить и сломя голову ринулась к поверхности моря. Вистинг открыл рот, закрыл и снова открыл. – Знает, кто сделал что? – Он знает, кто подкинул ДНК-доказательства. – Кто же? – Я не знаю. Он не захотел мне говорить. – Но откуда ему это известно? Адвокат покачал головой. – Я не знаю, – повторил он. Вистинг сделал несколько шагов вперед, поднял руку и сильнее запахнул куртку на шее. – Так что вам нужно? – повторил он вопрос. Сигурд Хенден тоже сделал несколько шагов вперед и снова оказался возле Вистинга. – Он хочет с вами встретиться. Хочет дать вам все необходимое, чтобы вы могли обелить себя. 38 Хенден сел за руль и завел машину. Опустил боковое стекло и высунул газету. – Возьмите, – попросил он. Вистинг подошел к машине и взял газету. – Почитайте это, – продолжил адвокат и ткнул указательным пальцем в один из заголовков на первой полосе: «Свидетель, которого так и не выслушали». – Я не думаю, что это были вы, – добавил он. – И тогда не думал. Вистинг стоял и следил взглядом за машиной, пока она не исчезла за вершиной холма. Потом опустил газету. У него было ощущение, будто его все оставили. Он размышлял, о чем, собственно, сейчас договорился. Когда Рудольфа Хаглунна семнадцать лет назад вывели из зала суда, Вистинг надеялся, что никогда его больше не увидит. Но только что он согласился на встречу. Завтра, в двенадцать, в Осло, в офисе адвоката Хендена. Хабер подошел к нему и выпустил вслед огромному «Мерседесу» облачко дыма. – Чего он хотел? – спросил он. – Вообще-то я не понял, – ответил Вистинг. Хабер посмотрел на него сощурившись. Потом схватил сигарету большим и указательным пальцами и отбросил прочь. – Начнем? Вистинг кивнул и открыл багажник. Хабер взял все необходимое и направился к пластиковому тазу. – Мне нужна вода и емкость для замешивания гипса. Вистинг отправился за ведром и большим стеклянным кувшином с водой. Когда он вернулся, Хабер стоял и тряс баллончик с лаком для волос. – Подними пластиковый таз, – попросил он. – Держи его над следом, чтобы на него не падал дождь. Вистинг сделал так, как попросил Хабер. Тот достал кожаный ремешок и развернул его вокруг следа как опалубку. Потом сел на корточки и залил отпечаток лаком. Он держал баллончик на расстоянии и под углом, чтобы брызги не уничтожили мелкие детали следа. Потом еще немного подождал и положил новый слой лака. Когда след был подготовлен, Хабер начал замешивать гипс. – Я полагаю, ты не будешь заявлять о взломе в полицию, – сказал он, смешивая гипс с водой. Вистинг только кивнул. Гипс превратился в текучую белую массу, частью которой Хабер осторожно залил след. Когда земли больше не было видно, он положил вдоль и поперек свежие ветви березы, для прочности. Потом вылил сверху остатки гипса и попросил Вистинга положить таз на место. – По кофе? – предложил Хабер. – Гипс будет сохнуть около часа. Вистинг вспомнил, что вроде бы видел банку с растворимым кофе в шкафу на кухне, и пригласил Хабера внутрь. Пожилой криминалист стоял и оглядывался, пока Вистинг проверял кухонный шкаф. Там и вправду нашлась ополовиненная банка растворимого кофе и упаковка печенья. Он взял и то и то и поставил греться воду. Хабер развернул газету, оставленную Вистингом на столе. – Тут и мы есть на фотографиях, – прокомментировал он. Вистинг склонился над газетой и увидел свою фотографию. Хабер был на архивном снимке, сделанном во время реконструкции того, что Карстен Брекке видел с трактора. Эксперт-криминалист стоял в центре группы следователей, оживленно жестикулируя. Там были почти все, кроме Вистинга. Кай Скудде, Магне Бергер, Туре Акре, Ула Кисте, Видар Брунебакк, Свейн Тейген. Франк Рубекк стоял поотдаль, одетый в белую футболку и джинсы. Он изображал преступника, но свои очки с толстыми стеклами не снял. Он опирался на багажник белого «Опеля», арендованного для реконструкции, и скручивал сигарету. – Это не обеспечивает ему алиби, – заявил Хабер и ткнул пальцем в фотографию свидетеля, которого не услышали. – Он видел белый «Опель» около восьми вечера. Сесилия к тому времени уже шесть часов как пропала. Вистинг изучал мужчину на фотографии. Пара голубых как лед глаз на грубо вырезанном, побитом ветрами лице. Волосы были кудрявыми и взъерошенными. – И все-таки, – возразил он, – каким человеком надо быть, чтобы похитить девушку, запереть ее и отправиться на рыбалку? – Таким, как Рудольф Хаглунн, – ответил Хабер. Закипел чайник. Вистинг снял его с плиты. – В любом случае смысл не в этом, – сказал Вистинг и насыпал по ложке растворимого кофе в каждую чашку. – Его так и не допросили. Информацию не проверили. Старый криминалист молча читал дальше. Вистинг наполнил чашки кипятком и помешал. – Он не говорит, что беседовал с тобой, – продолжил Хабер и взял чашку, которую протянул ему Вистинг. – Здесь процитирована его фраза, что он просил связать его с главным. – Я был главным, – напомнил Вистинг. Хабер смерил его взглядом. – И что, ты говорил с ним? Вистинг отрицательно потряс головой: – Я бы запомнил. – Не только бы запомнил, ты привел бы его в участок и допросил. – Хабер поставил чашку прямо на газету, так и не сделав ни одного глотка. – Все звонки переводились в кабинет Франка Рубекка, – продолжил он. – Единственное, чем он мог заниматься. Вистинг кивнул. Франк Рубекк совершенно выпал из расследования, но принимал заявления свидетелей. Все звонки, которые шли в приемную, переводились в его кабинет. Даже когда звонивший хотел поговорить с ответственным лицом, сначала его соединяли с центром приема звонков, который просеивал все обращения к возглавляющему расследование полицейскому. – Он даже с этим не справился, – простонал Хабер и выругался. – Рубекк всегда был странным, – добавил он, отпив кофе. – Он был способным полицейским, – возразил Вистинг. – Пока у него в голове не перещелкнуло, – пошел на уступку Хабер. – Но странным он был всегда. Вистинг задумался над этими словами и пришел к выводу, что знал Франка Рубекка как волевого и упрямого следователя. Как решительного тактика, всегда имевшего в голове четкий план действий. Пока все не рухнуло. Однако, возможно, в нем было что-то еще. Что-то неопределяемое, лежащее за пределами объединяющей их с Вистингом профессии. – Помню, мне казалось, что он гей, – сказал Хабер. – У него никогда не было подружки, и в общественных мероприятиях он никогда не участвовал. Не пил пиво даже по пятницам и в город с нами не выбирался. Вистинг опять взглянул на фотографию в газете и заметил, что смотрит на Франка новыми глазами. Он скользнул взглядом по другим полицейским, а затем вернулся обратно к Франку Рубекку. Он решил поговорить с ним. 39 Гипсовый слепок был идеальным. Финн Хабер впервые за день улыбнулся, не скрывая, что доволен тем, что не забыл старое искусство. Он почистил щеткой слепок. Это была точная копия подошвы сапога, прошедшего по тропинке. – Выглядит новым, – заключил Хабер. – Никаких потертостей. Чистая и целая подошва. По этому следу будет тяжело определить конкретный сапог. Вистинг вздохнул. Он по-прежнему не знал, что делать со слепком, но надеялся понять, кто стоит за взломом. – В здешней земле много соли, – произнес Хабер и повернулся к морю. – Если ты найдешь человека, который здесь побывал, тебе нужно будет взять пробу почвы с сапог. Сравнительный анализ будет хорошим доказательством. Вистинг обернул слепок тканевой салфеткой и положил в багажник. Хабер взял баллончик с лаком для волос и пакетик с остатками гипса, сел в машину. Половину обратной дороги на лоцманскую станцию в Невлунгхавне они ехали молча. – Он в твоем списке? – вдруг спросил Хабер. – Кто? – Франк Рубекк. – Он в списке тех, с кем я хочу поговорить, да. Они не проронили больше ни слова, пока Вистинг не остановил машину перед гаражом. – Спасибо за помощь, – сказал он. Хабер открыл дверцу машины, но не вышел. – У меня для тебя кое-что есть. – Что же? – То, что может показаться тебе интересным. Пойдем со мной, внутрь. Вистинг последовал за ним в главный дом. Хабер поставил свои сапоги на крышку подвального люка, как в прошлый раз. Вистинг не стал разуваться. Они прошли по коридору в рабочий кабинет Хабера, где тот хранил гипс. – Вон там, – сказал Хабер и показал на высокий шкаф в глубине комнаты. Вистинг сделал несколько шагов вперед. Позади него Хабер раскладывал по местам все, что ему потребовалось для того, чтобы сделать слепок. – Я не знаю, будет ли тебе это полезно, – сказал он и прошел мимо Вистинга к шкафу. – Но я заметил у тебя дома копии всех документов по делу Сесилии. Криминалист открыл шкаф. Его содержимое не отличалось от того, что можно было видеть на полках вокруг и вообще в комнате. Папки на кольцах, книги и газетные подшивки. На двух верхних полках стояло несколько низких и широких картонных коробок. Хабер снял ту, которая стояла посередине самой верхней полки, и перенес ее на письменный стол. – Мне это в любом случае не понадобится, – сказал он. – Что это такое? – Лишние фотографии из дела Сесилии. Он открыл коробку, и Вистинг заглянул внутрь. Примерно три сотни фотографий, стоящие на ребре в три ряда. На разделителях написано, где и когда были сделаны фотографии. – Их следовало уничтожить, когда я закончил работать в полиции, – сказал Хабер и стукнул ладонью о шкаф. – Но я не смог этого сделать. Тут, в этих коробках, вроде вся моя жизнь. Задокументировано все, в чем я принимал участие. Я думал написать книгу и проиллюстрировать ее фотографиями, но из этого ничего не вышло. Вистинг пробежался пальцем по ряду фотографий и вытянул наугад несколько снимков из раздела, озаглавленного «Клинические исследования 30/07». На этих фотографиях был Рудольф Хаглунн, они были сделаны в больнице, в комнате для освидетельствования, чтобы задокументировать повреждения, которые Сесилия Линде могла нанести преступнику. Царапины, укусы и прочее. Обследование не дало результатов. Может, поэтому Вистинг не видел раньше этих фотографий, а только читал заключение врача. Рудольф Хаглунн стоял обнаженный по пояс. Он был бледным, но казался мускулистым и жилистым. На лице застыло то же безразличное выражение, которое Вистинг запомнил по допросам. На остальных фотографиях были крупным планом руки, ладони и другие части тела. – Что это? – спросил Вистинг, указав на фотографию старого шрама, видневшегося на внутренней части бедра Хаглунна. – Шрам от операции, – объяснил Хабер. – У него осталось три таких после того, как он удалил родинки. У него был рак кожи. Для Вистинга это стало новостью. Он не помнил, чтобы слышал о том, что Рудольф Хаглунн был болен раком, но шрам казался старым, да и данные о здоровье обычно не проверялись при расследовании уголовного дела. Там были и фотографии, по всей видимости, пробные – нужные, чтобы проверить свет, на них были следователи, которые привели Рудольфа Хаглунна на врачебный осмотр. Нильс Хаммер и Франк Рубекк. Вспышка отразилась в одной из линз очков Рубекка, но Вистингу показалось, что он все равно видит в его взгляде пустоту. Пустоту, которая потом не дала ему продолжить работу в полиции. Нильс Хаммер выглядел иначе, он практически ликовал. Он обнажил зубы в улыбке, а глаза его сияли как у натренированной гончей, возвращающейся с добычей к хозяину. – Бери, если они тебе понадобятся, – сказал Хабер. Вистинг положил фотографии обратно, закрыл коробку и взял ее под мышку. 40 Финн Хабер проводил Вистинга до машины. Хотя погода прояснилась, чуть похолодало. За рулем Вистинг подумал о Сюзанне. Он чувствовал, что непреднамеренно поставил ее в неловкое положение и что ему следовало поговорить с ней об этом, вывести ее на откровенность, спросить, что она думает о нем, чему верит. В то же время он понимал, что именно сейчас разговаривать не хочет. Он поехал в направлении Брекке и нашел съезд на Ругланнстранд и летний дом семьи Линде. Последний отрезок пути к дому был закрыт воротами. Вистингу пришлось оставить машину на общей парковке и пройтись пешком. Он приезжал сюда каждый день в первые недели после исчезновения Сесилии, только чтобы рассказать, что новостей нет. Казалось, здесь стало еще пустынней и тише, будто тяжелый от дождя воздух приглушал все звуки. Дервенское имение семьи Линде состояло из нескольких зданий. Главный дом был двухэтажным, крашенным в белый цвет красавцем с зелеными ставнями, вальмовой крышей, выступающими мансардными окнами и огненно-красной черепицей. Вверх по стенам карабкались роза и дикий плющ. Стая ворон поднялась с одного из деревьев поблизости, птицы загалдели, когда Вистинг приблизился к дому. Подъездная дорожка заросла сорняками. То, что когда-то было садом, превратилось в осенне-коричневое поле травы. Круглый стол с террасы лежал вверх ногами, окруженный метровой крапивой. В центре двора стоял флагшток с ошметками голубого флага наверху. Канат ритмично бился на ветру о флагшток. На синем фоне можно было с трудом разглядеть букву С в названии компании Canes. Остальное было стерто дождем и ветром. Когда-то прекрасный летний дом не просто стоял пустым, он был совершенно заброшен. Семья Линде больше не могла здесь находиться после того лета, случившегося семнадцать лет назад. Вистинг подошел к одному из грязных окон и приложил к нему руки. Подоконник был затянут паутиной и завален мертвыми мухами, лежащими крыльями вниз, ножками вверх. Поблекшие занавески были задернуты, но через щель он увидел прошлое: тяжелую мебель из массива сосны, обтянутую плотно сотканной обивкой с яркими традиционными узорами. Стены, до середины облицованные панелями, а дальше покрашенные под красное дерево. Комната Сесилии была у торцевой восточной стены. Вистинг мог видеть на подоконнике повреждения после взлома. Было удивительно, что с тех самых пор дом стоял нетронутый ворами. И здесь была щель между занавесками. Широкая кровать была заправлена в изножье розовым покрывалом. На комоде стоял большой кассетный магнитофон. На полках выше – музыкальные кассеты Сесилии, украшения, маленькие игрушечные мишки и другие вещи, которые она собирала. Вистинг поднялся на террасу, обращенную на юг, с широким видом на море. Он долго стоял, смотрел на него и слушал тяжелый грохот волн, которые перекатывались в бухте внизу. Внизу на пляже мужчина выгуливал черного лабрадора, который бежал рядом с ним без поводка. Когда он увидел Вистинга на террасе дома, то подозвал собаку и взял ее на поводок. Мужчина двинулся по тропинке, ведущей к дому. Что-то в нем было знакомым. Он прошел половину пути, прежде чем Вистинг узнал его: Дэнни Флом. Фотограф, возлюбленный Сесилии. Он по-прежнему выглядел богемно: дырявые джинсы, черная водолазка и потертая ветровка. Его ясные карие глаза отдыхали в тени жесткого козырька старомодной кепки. – Давненько я не видел здесь людей, – сказал он и протянул Вистингу руку. – Давненько я здесь не бывал, – ответил тот и пожал руку. – Семнадцать лет, если быть точным. – Вы меня узнали? – спросил мужчина и назвал свое имя. – Я в основном имел дело с другим следователем. Хаммер. Он еще работает с вами? Вистинг подтвердил, что помнит молодого человека Сесилии и что Нильс Хаммер по-прежнему работает в участке. Черная собака обнюхала его лодыжки. Он наклонился и почесал ее за ухом. – Я здесь часто бываю, – сказал Дэнни Флом. – Не совсем здесь, где жила семья Линде. У меня летний дом по другую сторону мыса. Он ткнул в сторону, откуда пришел. – Мы купили его четыре года назад. Даже несмотря на все то, что произошло, когда Сесилия пропала, я всегда скучал по этому месту. Моя жизнь повернулась тем летом совсем не так, как я ожидал, но я справился. Устремился выше и дальше. – «Фломлюс», – прокомментировал Вистинг. Дэнни Флом посмотрел на него. Он был изумлен, почти испуган тем, что Вистингу известно название его компании. – Я читал о вас в газете несколько лет назад, – объяснил Вистинг. – После того, как вы выиграли какую-то награду или что-то вроде того. – Вполне может быть. «Фломлюс» был нашей общей идеей, моей и Сесилии. Она была хороша перед камерой, но еще лучше позади нее. Я все равно это сделал. Просто все заняло больше времени, и партнером стал приятель, а не она. Флом присел на корточки и отцепил поводок от ошейника собаки. Она уткнулась носом в землю и потрусила к большим стеклянным дверям главного дома. Вверх по стенам полз девичий виноград, кое-где уже начиная закрывать треснувшие окна. – Я тоже читал о вас в газете, – сказал Флом и проводил собаку взглядом. Вистинг не ответил. Он приблизился к перилам, покрытым засохшим птичьим пометом. – Мне все равно, как вы его задержали, – продолжил Дэнни Флом. – Я просто рад, что вы это сделали. И Хаммеру я тогда говорил то же самое. Просто посадите его. Мне больно только, что он снова на свободе. Он навсегда забрал у нас Сесилию, но сейчас он на свободе и имеет наглость утверждать, что невиновен. Вистинг сунул руки в карманы. Он вспомнил, почему Дэнни Флом стал центральной фигурой отдельной версии, за которую отвечал Нильс Хаммер. Сложное финансовое положение молодого человека и его напряженные отношения с отцом Сесилии заставляли полицию до самого последнего момента всерьез рассматривать теорию о том, что похищение было организовано самими влюбленными. – Вы поддерживаете контакты с ее семьей? – спросил Вистинг, повернувшись к Флому. Тот покачал головой. – Больше нет. Ее мама отправляла мне рождественские открытки несколько лет подряд, и я ей звонил пару раз, но мне нужно было жить дальше. Четыре года спустя я женился, если вы не знаете. Потом развелся и женился вновь. Дело Сесилии осталось позади. Он окрикнул собаку, та не отреагировала. – Но сейчас это снова произошло, – сказал он. – Что вы имеете в виду? – Пропавшая девушка. Линнея Каупанг. Вы не думали, что кто-то мог ее похитить? Вистинг кивнул, почти незаметно, и застыл, опустив глаза. Он обдумывал мысль, которая тенью накрыла все остальное. 41 Вистинг открыл дверь своего дома. Он был голоден и на обратном пути заехал в большой магазин «Меню» в Сендерсреде, но так и не вышел из машины. Увидел в магазине много знакомых, заходящих и выходящих, и понял, что не готов к этому. Он хотел оградить себя от вопросов, комментариев и взглядов, поэтому двинулся дальше. Поставив коробку с фотографиями, полученными от Хабера, на стол в гостиной, Вистинг прошел на кухню и выпил стакан воды из-под крана. Потом снова наполнил стакан, взял газету, по-прежнему раскрытую на деле Сесилии, и сел на диван. Хабер был прав. Любитель рыбалки, давший интервью «Верденс Ганг», не мог подтвердить алиби Хаглунна. Он мог видеть Хаглунна возле озера, но тот мог отправиться на рыбалку, заперев Сесилию в подвале. Вистинг спохватился. Именно такие рассуждения сделали возможным осуждение Хаглунна. Они были так уверены в том, что именно он убийца, что находили объяснения всем возражениям, которые только могли возникнуть. Он положил газету перед собой и пролистал вперед до дела, которое освещала Лине во Фредрикстаде. Там была большая фотография дома, где жил убитый. Его личность установили, и имя было опубликовано. Юнас Равнеберг. Фотография поменьше была с места преступления. Под пледом угадывались контуры человеческого тела, но самым драматичным на снимке была собака с большими темными глазами, сидящая рядом с носилками. Взлом в дом убитого, невольным свидетелем которого стала Лине, был описан как «загадочный». Вроде бы ничего не было украдено. Вистинг поднес стакан с водой ко рту и в один глоток выпил половину содержимого. Таким же был и взлом летнего дома семьи Линде. Загадочным. Ничего не было украдено. Он прочел оставшуюся часть статьи, а затем свернул газету. «Она хорошо пишет», – подумал он, но мысль, что она находилась к опасности так близко, ему совсем не нравилась. Вистинг открыл коробку, которую забрал у Хабера, и достал фотографии обнаженного по пояс Рудольфа Хаглунна. «Невиновный» – вот первое слово, которое пришло ему на ум, когда он увидел эти снимки в кабинете Хабера. Сейчас оно снова появилось в его голове. Он не был уверен, как ему следует это толковать. Он читал о психологических тестах, в которых пациентам показывали фотографии чернильных пятен и просили озвучить первое пришедшее на ум слово. Метод использовался, чтобы исследовать бессознательное в личности пациента. Он не стал развивать мысль дальше. Вместо этого он встал и подошел к стене на противоположной стороне комнаты. Там висела старая мореходная карта Осло-фьорда, заключенная в раму. Вистинг снял ее и гвоздем прибил к стене фотографию Рудольфа Хаглунна. Шляпка гвоздя торчала прямо из его крепкой груди. Затем Вистинг нашел фотографию Сесилии Линде, которую использовали для поисков. В одном из ящиков стола он отыскал рулон скотча, оторвал кусочек ленты зубами и приклеил фотографию Сесилии на стену рядом с Рудольфом Хаглунном. «Соблазнительная» – вот первое слово, которое пришло ему в голову теперь, когда он посмотрел в ее глаза. За первым словом последовали другие. «Манящая», «дразнящая». Именно это, вероятно, и было желаемым эффектом фотографии. Дэнни Флом сказал, что Сесилия была хороша перед камерой. Снимок использовали в рекламной кампании, которая побудила тысячи девушек купить такой же, как у нее, свитер. Ее грудь выделялась под свитером, и название бренда Canes шло волной. Canes – так называлась коллекция одежды. Вдобавок каждая модель имела дополнительное название. Свитер на фотографии именовался Venatici. Canes Venatici. Вистинг произнес название вслух. Оно было взято из астрономии. Созвездие Гончие Псы. Йоханнес Линде однажды поздним летним вечером показал его Вистингу. Это была почти незаметная группа звезд, находящаяся под созвездием Большой Медведицы. Вистинг снова посмотрел на Рудольфа Хаглунна. – Гончие Псы, – произнес он вслух. Вот кем они были – он и его коллеги. Стаей собак, преследовавших убийцу. Рудольф Хаглунн оказался мужчиной, которого они поймали. Но, как и любые гончие собаки, они просто бежали по самому теплому следу, не имея времени остановиться возле какого-либо другого. Он вернулся к коробке и просмотрел фотографии. За разделителем, подписанным Реконструкция 20/7, он нашел несколько снимков, похожих на тот, что использовали в сегодняшей «Верденс Ганг»: главные следователи собрались на перекрестке Гюмсеред. Тут они стояли не плотной группой, как на фото в газете, а рассредоточенно. Очевидно, это тоже были пробные снимки. Хабера, разумеется, ни на одном из них не было. Франк Рубекк все так же стоял один с сигаретой во рту и смотрел на других через стекла очков. Аудун Ветти тоже был там. Казалось, он обсуждает что-то с Нильсом Хаммером. Вистинг взял фотографию, на которой была запечатлена бо́льшая часть следователей, и повесил ее на стену. Потом сделал шаг назад и погрузился в мысли. Он стоял и изучал три снимка с удивительным ощущением, что недавно видел или читал что-то очень важное. Он не мог понять, что это было, но пытался восстановить в голове все, что делал в течение дня и что могло бы навести его на верный след. Звуки шагов по доскам террасы перед домом оторвали его от мыслей. Шаги были тихие, почти неслышные. С того места, где стоял Вистинг, он не видел дверь, но услышал, как они остановились прямо перед ней. «Журналисты», – подумал он, и в ту же секунду до него донесся щелчок поворачиваемой дверной ручки. Он огляделся и, услышав, как заскрипела входная дверь, схватил полено и замер с ним в руках. – Эй? Лине. Она зашла в гостиную и поприветствовала отца широкой улыбкой. – Рада тебя видеть, – сказала она и обняла его. – И я тебя. – Тут холодно, – заметила она, смотря по сторонам. – Я как раз собирался топить, – объяснил Вистинг и бросил полено, которым планировал защищаться, в открытый камин. Потом сел на корточки и разложил вокруг полена щепу. – Я пыталась до тебя дозвониться, – сказала Лине, вставая перед стеной с тремя фотографиями. – Поставил телефон на беззвучный режим, – объяснил Вистинг. – И забываю его проверять. Лине наклонила голову и замерла, приоткрыв рот. – Это он? – спросила она, показывая на фотографию Рудольфа Хаглунна. – Он, – подтвердил Вистинг и чиркнул спичкой. – А почему он полуголый? Сухая щепа разгорелась. Пламя потрескивало и озаряло гостиную желто-красным светом. – Фотография сделана в больнице, – объяснил Вистинг. – Его обследовали, чтобы проверить на наличие повреждений, которые могла нанести ему Сесилия, когда он похищал ее или когда душил. Лине приблизила лицо к фотографии. – Нашли что-нибудь? – Нет. – Разве это не странно? – удивилась она. – На ее месте я бы сделала все, что могла. Пиналась, царапалась… – Мы все разные, – ответил Вистинг. – Часто на насильниках не остается никаких следов. – Ее изнасиловали? – Нет. – И это тоже странно, нет? Я имею в виду: зачем еще ему было ее похищать? Вистинг разглядывал дочь. Его поразило, как остро она мыслит, но именно это и было ее работой. Задавать правильные вопросы. Лине не стала ждать ответа. Она прошла к оставленным возле двери пакетам и перетащила их на кухню. – Я захватила немного еды, – сказала она и начала выкладывать продукты на столешницу. Через десять минут они сидели за столом в гостиной, каждый со своей стороны, и поглощали намазанные маслом булочки. – Что ты ищешь? – спросила Лине, кивнув в сторону стола, заваленного документами и записями. Вистинг и сам точно не знал ответа. – Несоответствия, – все же ответил он почти сразу. – Мелкие неувязки или странности, на которые я семнадцать лет назад не обратил внимания или которые посчитал не относящимися к делу. Продолжая жевать, Лине взяла один из полицейских отчетов. – Я могу тебе помочь? – спросила она. – Я хорошо справляюсь с такой работой. Вистинг откинулся на спинку стула, оценивая предложение. Он уже понял, что задача слишком трудна для одного человека. Лине была самым правильным кандидатом в помощники. Она с профессиональным недоверием относилась к тому, что пишут в официальных бумагах. Привыкла все подвергать сомнению. – Ты не сможешь использовать что-либо из этого в газете, – сказал он. – Я здесь не как журналист. Я здесь потому, что ты мой отец. Вистинг улыбнулся. – Хорошо, – сказал он и стал убирать со стола тарелки. Потом сообщил дочери все подробности дела и объяснил, как упорядочены документы. Рассказал о списках, разных версиях случившегося и о новом анализе. Рассказал о взломе, об отпечатке сапога, о Хабере, который хотел взять вину на себя, о Дэнни Фломме и о договоренности встретиться завтра с Рудольфом Хаглунном в кабинете его адвоката. Он видел по лицу дочери, что та увлеклась. – А что вообще ты ищешь? – снова спросила Лине, когда он закончил говорить. – Что ты имеешь в виду? – Ты ищешь одного из вас, того, кто подбросил ДНК-улику, или что-то, что убедит тебя в том, что вы поймали виновного человека? – И то, и то, – ответил Вистинг. – Я думаю, что здесь есть и то, и то. Лине встала, подошла к стене с тремя фотографиями и некоторое время внимательно их рассматривала. – Так ты думаешь, что полицейский подбросил улику, чтобы убийца точно не оказался на свободе? – спросила она, стоя спиной к отцу. – Да. Лине повернулась к нему. – А что, если все было совсем не так? – сказала она. – А как? – Что если ее похитил полицейский, а улика была подкинута, чтобы обвинить другого человека? 42 Вистинг сначала хотел отмести теорию Лине как абсурдную и смехотворную, но замер, разглядывая фотографию следователей, собравшихся на реконструкции событий на перекрестке Гюмсеред. По всей вероятности, среди них был тот, кто сфальцифицировал улику. Возможность того, что тот же полицейский совершил преступление, конечно, также нельзя было исключать, и Вистинг должен был признать, что предложенное Лине объяснение правдоподобно. Если он что-то упустил, Лине это обнаружит. Вистинг поднялся, подошел к камину и добавил еще пару поленьев. – У меня есть дело, – сказал он и взял свою куртку. Лине уже углубилась в изучение первой папки. – Какое же? – спросила она, взглянув на отца. – Я собираюсь навестить Франка Рубекка. Он понял, что она пытается вспомнить, кто это, и объяснил. – Помимо прочего, в деле Сесилии он отвечал за прием сообщений от свидетелей, – закончил он и надел куртку. Лине схватила шариковую ручку. Она сунула кончик в рот и прикусила, а потом вынула ручку изо рта. – Свидетель, которого не услышали, – сказала она. – Звонок, по всей видимости, перевели на него, а не на тебя. Вистинг кивнул и взял сложенную газету, полученную от Хендена. – Со мной тогда никто не связывался напрямую, – подтвердил он и подошел к двери. – Закроешь за мной? – Только включи мобильный, – попросила она. – Чтобы я могла до тебя дозвониться. Она встала и проводила отца. Небо было серым и тяжелым от дождя, с низкими, дрейфующими облаками, а с юго-запада несся холодный и пронзающий ветер. Мобильный телефон зазвонил прежде, чем Вистинг сел в машину. Это был неизвестный номер, но, насколько он мог видеть, не из тех, что уже были в списке неотвеченных. Вистинг поднял трубку. У звонившего мужчины был голос бюрократа. Он представился инспектором Терье Нурдбу из отдела внутренних расследований полиции. – Речь идет о вашей работе над делом об убийстве Сесилии Линде, – сообщил он. – Исполняющий обязанности начальника полицейского управления Аудун Ветти переслал полученные от адвоката защиты Сигурда Хендена документы о возможных незаконных действиях при работе с уликами. Нами было принято решение начать служебное расследование, и мы хотели бы провести предварительный допрос. Вистинг открыл дверь машины. – Служебное расследование, направленное против меня? – Ваш статус – подозреваемый, – подтвердил инспектор. – Мы расследуем дело о служебной халатности. Это дает вам право пригласить на допрос адвоката. – Когда вы хотели бы провести допрос? – спросил Вистинг и сел в машину. – Как можно скорее. Лучше всего прямо завтра. – Где? – Мы находимся в Хамаре, но у нас также есть несколько отделений в Осло. – Отлично. – Вистинг завел машину. – Когда завтра? – Скажем, в двенадцать? – У меня другая встреча, – ответил Вистинг. – Давайте в два. Они договорились, и Вистингу объяснили дорогу. Пока он ехал к Рубекку, он думал о том, что скажет на встрече с Нурдбу. Многое зависело от того, что сообщит ему Рудольф Хаглунн на встрече в офисе у адвоката. Звонок из отдела внутренних расследований был неожиданным, и больше всего Вистинг хотел бы отложить общение до того момента, когда он продвинется дальше в своих собственных расследованиях, но с этим вполне можно было покончить и сейчас. Через это просто надо было пройти. Франк Рубекк всю жизнь прожил в Клеппакере. Когда они оба только начинали работать в полиции, он жил там со своими родителями. Теперь, когда они уже покинули этот мир, Франк жил в доме один, но хозяйством не занимался. Вистинг припарковался на пустыре в конце длинной березовой аллеи. Хозяйство состояло из почти пяти гектаров возделываемой земли и прилегающих пастбищ. Как Франк однажды рассказал Вистингу, он сдавал их в аренду, что давало ему неплохой доход в дополнение к скромной пенсии по инвалидности. На другой стороне от распаханной черной земли, в доме, возведенном на отдельном участке, жил его старший брат Альф. Именно оттуда пропала Эллен Рубекк за год до исчезновения Сесилии. Двор был покрыл мертвой липкой листвой. Порыв ветра принес запах костра. Полосы серого дыма поднимались вертикально вверх из-за старого хлева. Взяв с собой газету, Вистинг пошел за угол. Франк Рубекк стоял, опершись на деревянную палку, с сигаретой во рту и смотрел на пламя, тухнущее в ржавой бочке. Мелкие хлопья пепла висели в воздухе. Вистингу пришлось подойти к Рубекку вплотную, чтобы тот его заметил. Рубекк вздрогнул, будто был погружен в собственные мысли. Вистинг поприветствовал его кивком. – Ты один пришел? – спросил Рубекк и заглянул за плечо Вистинга. Вистинг снова кивнул. Рубекк подошел и сунул палку в бочку, чтобы расшевелить огонь. Искры на метр взмыли в воздух, прежде чем все снова улеглось. – Что тебя привело сюда? – спросил он и бросил в огонь окурок. – Я ищу ответы. Рубекк достал пакет из кармана куртки и вытащил оттуда пару пастилок, как делал всегда в тщетной попытке скрыть запах табака. – Кто не ищет? – прокомментировал он и снова сунул палку в огонь. В этот раз он ворошил углу чуть энергичней. – Ты читал газеты? – спросил Вистинг и достал последний выпуск «Верденс Ганг». – Не сегодня, но я знаю, что там пишут про ДНК-профиль Рудольфа Хаглунна. – Ты тогда слышал что-нибудь об этом? – хотел знать Вистинг. – Кто-нибудь о таком говорил? – Никогда, – ответил Рубекк. – Я не верю в это. Я не верю, что парни могли даже подумать о таком. – И все-таки кто-то это сделал. – А других объяснений нет? – спросил старый следователь. – Что если один из окурков возле перекрестка Гюмсеред действительно принадлежал Хаглунну, а остальные были брошены там раньше? – Он курил «Тидеманн Гюль». – Я тоже курю этот табак, но если его не будет в магазине, я могу взять другой. Вистинг понял, что спорить бесполезно. Все можно объяснить или опровергнуть, если кто-то не хочет верить, что в полиции подделали улику. – К тому же это могло быть сделано более убедительно, – продолжил Рубекк. – Если кто-то из следователей хотел быть уверен в том, что Хаглунна посадят, можно было лучше сфальсифицировать улики. Подкинуть в дом Хаглунна волос Сесилии, например. Что-то, что доказало бы прямую связь между жертвой и преступником. Дым повалил прямо на них. Они перемещались вокруг бочки, но независимо от того, где они стояли, кислый дым шел им в лицо. Рубекк снял очки с толстыми стеклами и потер глаза. Сколько Вистинг его помнил, он носил одну и ту же оправу. Перемычка оставила вмятину на его переносице. Без очков он выглядел совершенно незнакомо. Вистинг протянул ему газету. – Страницы восемь и девять, – сказал он. Франк Рубекк взял газету и снова надел очки. Они увеличили его глаза. – Там интервью со свидетелем, который звонил в участок. Он мог обеспечить Хаглунну алиби, – пояснил Вистинг. – Хм, – протянул Рубекк, развернув газету. – Это я, – сказал он и показал на архивное фото. – Ты что-нибудь слышал об этом раньше? – спросил Вистинг. – Кто-нибудь звонил и рассказывал о том, что видел Хаглунна на рыбалке? Франк Рубекк не ответил. Он прочел всю статью и только затем поднял глаза и покачал головой. – Я бы запомнил, – сказал он. – К тому же все звонки записывались: каждому присваивался входящий номер. Дальше информация передавалась тебе на рассмотрение. – Рубекк снова покачал головой. – Вы его проверили? – спросил он и протянул газету Вистингу. – Может, Хаглунн познакомился с ним в тюрьме и попросил вас обмануть? Вистинг махнул рукой. – Этим пусть занимается комиссия по пересмотру дела. Вокруг них сгустилась тишина. Лишь в бочке потрескивал огонь, постепенно угасая. – Я был там сегодня, – сказал Вистинг. – У летнего дома Линде. Они не живут там с тех самых пор. Дом совершенно заброшен. – Я знаю, – кивнул Рубекк. – Я был там летом. – Зачем? – Просто захотелось. Я бывал там несколько раз. Ходил по тропинкам, по которым бегала Сесилия. – Ты бывал там и до того, как все произошло, – вспомнил Вистинг. – В связи со взломом. Рубекк не ответил. Снова сунул палку в бочку и поворошил горящие угли. – Ты ее видел когда-нибудь? – поинтересовался Вистинг. – Я имею в виду живой. – Она была там, – подтвердил бывший коллега. – Ты говорил с ней? Рубекк снова отрицательно покачал головой. – Нет. Она как раз возвращалась с пробежки, когда я уезжал. Это было за две недели до того, как она пропала. Снова наступила напряженная тишина. Пламя в бочке почти угасло. Холодный порыв ветра пригладил поле вокруг, и Вистинг плотнее запахнул на шее куртку. Франк Рубекк подошел к сараю и поставил к стене палку, которой ворошил угли. – Так чего ты хочешь? – спросил он, смахнув со свитера хлопья пепла. – Если ты пришел поговорить о старых днях, мы вполне можем зайти внутрь и выпить по чашечке кофе. 43 Огонь в камине почти угас. Лине сидела, поглощенная материалами следствия, но все-таки встала, подошла к камину и подкинула последнее полено из дровяной корзины. Она была поражена тем, насколько основательную работу провела полиция. Насколько тщательно велось расследование. Документы были организованы так четко и понятно, что в них было легко ориентироваться, тем более что к ним прикладывался алфавитный список всех связанных с делом лиц. Всего было проведено семьсот девяносто два допроса. Каждый свидетель рассказывал, где был, что делал, описывал свою внешность и одежду, прежде чем перейти непосредственно к своим наблюдениям. Таким образом, было зафиксировано каждое движение. Самые главные сведения были отмечены на карте при помощи разных цветовых кодов. Лине развернула карту и понесла ее к стене, на которой висели фотографии Сесилии Линде, Рудольфа Хаглунна и группы следователей. Повесила карту сверху и замерла, разглядывая ее. Лине чувствовала гордость от мысли, что ее отец руководил этой сложной работой. Однако результат в общем оказался недостаточно хорошим. Она продолжила читать и через какое-то время поняла, что в проделанной работе были пробелы и недочеты. Следователи зависели от побуждения людей, находившихся в том самом месте в тот самый день, связаться и сообщить что-то полиции. Наверняка были и люди, желавшие что-то скрыть. Многие свидетели видели на боковой дороге красную машину. Ее описывали как идеально отполированный спортивный автомобиль. Один свидетель считал, что это была «Тойота МР2». Некоторые свидетели видели эту машину в окрестностях и раньше, однако ни одному из владельцев домов поблизости машина не принадлежала. Свидетельства о том, один или два человека находились в машине, расходились. Водителя описывали как высокого и темноволосого мужчину, но Лине не смогла отыскать его среди тех, кто пришел в участок. Она вспомнила, что читала что-то о красной спортивной машине в архивах газеты, и зашла под своим именем на сайт. Поиск дал два результата, связанных с делом Сесилии. Было очевидно, что красный автомобиль вызвал интерес отца и других следователей. На той же пресс-конференции, на которой водителя белого «Опеля», замеченного на перекрестке Гюмсеред, попросили связаться с полицией, красная машина была объявлена в розыск. В статье два дня спустя было коротко написано, что красный спорткар больше не вызывает интереса. Только через полчаса Лине нашла этому объяснение. Женщина, которая отдыхала со своей семьей в кемпинге возле бухты Блокке, вышла на связь. Она объяснила, что машина принадлежала женатому мужчине из Бэрума, который жил в соседнем вагончике. Они регулярно встречались в том лесу, где регулярно наблюдали машину, для, как было обозначено, «интимного времяпрепровождения». Так повседневные тайны вставляли палки в колеса и отнимали время у следователей. Также, например, был замечен одетый в черное мотоциклист, который остановился возле кармана для автобуса и вошел в лес. Свидетель, который его видел, полагал, что он нес что-то с собой, а вот другой свидетель, наблюдавший, как мотоциклист выходил из леса, ничего такого не заметил. В актуальной области был произведен поиск с собаками, в результате чего была найдена закладка с почти тремястами пятьюдесятью граммами амфетамина. История с мотоциклистом была разгадана, хотя его и не идентифицировали. Пока что Лине отметила троих людей, которых следователи не могли отследить. Несколько свидетелей видели мужчину с фотоаппаратом. Его наблюдали в нескольких местах вдоль побережья, и казалось, что он двигался по той же дороге, которую Сесилия выбрала для пробежки. Лине не нашла свидетелей, подходящих под описание. Еще был мужчина в черной майке, появлявшийся в нескольких показаниях, и серый фургон, который поворачивал возле усадьбы Гюмсеред примерно в то же время, когда Сесилия отправилась на пробежку. Пламя в камине сожрало последнее полено. Оставались только угольки. Она поднялась, взяла в руки корзину для дров и вышла на улицу. От чтения голова сделалась тяжелой, и было приятно вдохнуть свежий воздух. На небе появилось несколько прорех в бесконечных облаках, и впервые за много дней девушка увидела намек на голубое небо. Она зашла в дровяной сарай, наполнила корзину и вынесла ее на улицу. Мобильный телефон сигнализировал, что пришло новое сообщение. Она поставила дрова на веранду и открыла его. Сообщение было от Томми, он писал, что хотел бы больше времени проводить с ней. Она не знала, что ему ответить, и в результате написала, что ей было приятно, когда он навестил ее во Фредрикстаде. Затем она открыла журнал звонков и выбрала незарегистрированный номер, с которого Юнасу Равнебергу позвонили за несколько часов до его смерти. Тот звонок заставил Равнеберга связаться с адвокатом. Она регулярно звонила по этому номеру, но ей не отвечали. И в этот раз шли гудки, но телефон никто не взял. Она зашла в дом и положила в камин несколько поленьев. Потом решила проверить онлайн-газеты и электронную почту, прежде чем накинуться на новую папку с документами по делу Сесилии. Пришел мейл от одного из коллег Лине из отдела проверки фактов. Тема письма: «Юнас Равнеберг». Сообщение было коротким, состояло из ключевых слов и включало в себя не больше того, о чем просила Лине. В реестре недвижимости нашли квартиру во Фредрикстаде, на улице В. Блакстад, 78, зарегистрированную на Юнаса Равнеберга, а также недвижимость в Ларвике, записанную только по номеру хуторского хозяйства и кадастровому номеру. Сводка по адресам из реестра показала, что Равнеберг много лет жил по незарегистрированному адресу, прежде чем поселился примерно на два года в Ставерне по адресу улица Миннехаллвейен, 28. Потом он переехал во Фредрикстад. Лине открыла адрес в Ставерне в телефонном каталоге и нашла четырех зарегистрированных мобильных абонентов. Судя по именам, это были члены одной семьи. Она написала короткий мейл обратно, в котором поблагодарила коллегу за помощь и попросила выяснить, был ли еще кто-нибудь, кроме Юнаса Равнеберга, зарегистрирован по этому адресу. Потом она открыла карту на сайте коммуны и вбила туда номер хуторского хозяйства и кадастровый номер. Появившийся на экране кусочек карты относился к области Манвик. Синяя отметка стояла на карте прямо возле реки. Она решила увеличить масштаб и приблизила хутор. Он состоял из двух больших зданий и одного поменьше. К ним вела извилистая дорога. До ближайших соседей было далеко. Она решила посмотреть на тот же участок на карте, отображавшей вид с самолета. На экране появился сельский пейзаж, разделенный надвое речкой, которая текла на юг. Разноцветные поля укрывали землю лоскутным одеялом. По границе очерченного синим участка рос густой лес, маленькая группка домов была едва видна из-за деревьев. Юнас Равнеберг до последнего момента числился владельцем этого небольшого хозяйства, хотя и переехал в Ларвик семнадцать лет назад. Лине снова вошла в режим карты и открыла общий вид. Владения Равнеберга в Манвике были всего в пяти километрах по воздуху от того места, где в последний раз видели Сесилию. Расстояние до того места, где ее нашли, было еще короче. 44 Запах костра въелся в одежду Вистинга. Он повесил куртку проветриться на крючок возле двери, но чувствовал, что едкий запах остался в волосах. Вокруг дома начало смеркаться. Сумерки наступали, чуть подкрашивая красным облака на западе. Лине услышала, что он пришел, и открыла дверь. Она успела занять его место на диване и теперь снова уселась туда с ноутбуком, положив его прямо перед собой. На столе и диванных подушках возле нее лежали документы. На многих были желтые клейкие листочки с записями. На стену, где он повесил три фотографии, она добавила карту и несколько выдержек из документов. Он узнал цитату из сообщения, записанного Сесилией на кассету. – Ты что-нибудь выяснила? – спросил он и сел на один из стульев. Лине не шелохнулась. – Ничего существенного, но я никак не могу забыть, что у Рудольфа Хаглунна не было никаких повреждений. Она повернулась и показала на фотографию с реконструкции. – Похититель, которым, как вы полагаете, был Рудольф Хаглунн, был одет в белую футболку, но у Хаглунна не было на руках ни единой царапины. – Его задержали через две недели после похищения, – напомнил Вистинг. – За это время царапины могли и зажить. – Она ведь должна была сопротивляться, когда он ее убивал? – возразила Лине. – Когда ее нашли, она была мертва в течение всего нескольких часов. Вы схватили его через два дня. – Ее держали пленницей, она могла быть слабой и вымотанной. – Ее кормили, – сказала Лине и нашла отчет о вскрытии. – Среди содержимого желудка указаны непереваренные остатки картофеля, красной рыбы и пшеничных зерен. У Вистинга не было объяснений. – Он любил рыбачить, – сказал он в попытке что-то противопоставить ее аргументам. – Может быть, он сервировал ей пойманную им самим форель. Лине восприняла это как шутку, на что Вистинг и рассчитывал. – У вас была версия, касавшаяся ее молодого человека, – продолжила она. Вистинг кивнул. – Там было две части. Мы рассматривали возможность как того, что похищение было организовано совместно Сесилией и Дэнни, так и того, что он мог быть как-то замешан в этом один. – Вы проверили его прошлое? – Конечно. – И что нашли? – Все в папке, абсолютно все, – ответил Вистинг и кивнул на стол. – Несколько взысканий долгов по платежам, к тому же его штрафовали за хранение и употребление травки. Кажется, еще было обвинение в оскорблении действием. – Другие женщины? – Была история двухгодичной давности. Коллега-фотограф, с которой он был вместе в поездке вскоре после того, как познакомился с Сесилией. Сразу после этого она ушла на другую работу. Лине подняла черную папку и пролистала до одного из стикеров. – Туне Берг? – прочла она. – Вполне возможно, я не помню. Мы с ней говорили. Лине поставила папку на место. – Ты знал, что у Дэнни Флома есть сын, которому через десять дней исполняется шестнадцать? Вистинг наклонил голову, рассматривая дочь. Он был дважды женат, – ответил он, подсчитывая в уме месяцы. – Сын родился через пятнадцать месяцев после того, как пропала Сесилия, – пояснила дочь, избавляя его от подсчетов. – Это значит, что не прошло и полугода, как Дэнни Флом завязал отношения с новой девушкой и та забеременела. Вистинг поерзал на стуле. – Откуда у тебя это? – Из «Фейсбука». – «Фейсбука»? Лине посмотрела на него. – Вы в полиции не используете соцсети? – Их еще не придумали семнадцать лет назад, – ответил он. – Интернет едва только изобрели. И все равно нет свидетельств того, что он как-то связан с этим делом. У Сесилии есть описание того, что произошло. Лине повернулась к стене, на которую повесила цитату из записи. – Я просто укажу на неувязки, – сказала она и сняла страницу со стены. – Ты ведь так говорил? Неувязки и странности. Вистинг молчал, позволяя ей продолжить. – Я не слушала запись, но то, что она говорит, кажется немного наигранным. – В проигрывателе стоит кассета, – сказал Вистинг и показал на старый кассетник на полке под окном. – Просто отмотай чуть назад. Лине подняла брови. Выглядело это так, будто она не была уверена, что действительно хочет слушать запись, но сделала она так, как он сказал. Одну минуту и сорок три секунды голос Сесилии Линде наполнял комнату. Он был рассудительным и спокойным, пока не начал дрожать и не взорвался в конце записи плачем. – Все равно, – сказала Лине и остановила пленку. – Вдобавок к фактической информации она сообщает пару интересных вещей. Она говорит, что от него пахнет кислятиной. Дымом и чем-то еще. Вы что-то выяснили? – От Рудольфа Хаглунна пахло, – ответил Вистинг. – Как раз так, как она описывала. От него пахло дымом и чем-то еще. Такой кислый запах тела. – Когда она говорила про дым, она имела в виду сигаретный дым или дым от костра? Вистинг задумался. – Я всегда думал, что речь о сигаретном дыме, – ответил он. Лине кивнула. – Вы ведь нашли окурки на перекрестке Гюмсеред до того, как впервые прослушали кассету. Вистинг понял, что они были пристрастны. – Сесилия курила? – продолжила Лине. – Нет? – А ее молодой человек или родители? – Отец курил, – вспомнил Вистинг. – И ее брат. Дэнни, я думаю, не курил. – Так что она была привычна к запаху сигарет? Вистинг кашлянул. – Я не думаю, что это куда-то нас приведет, – сказал он. – Если она имела в виду дым костра, мы можем обсудить, почему она не сказала, что от него пахло костром. – Ладно, – сказала Лине. – Но что на самом деле интересно, так это ее фраза: «Я видела его раньше». Вистинг согласился. Эти слова не давали ему покоя. – Знаете ли вы, встречались ли когда-либо Сесилия и Рудольф Хаглунн? – Нет, – сказал Вистинг. – Но похищение казалось спланированным. Мы знаем, что он стоял и ждал ее. Нельзя исключать, что они сталкивались раньше или хотя бы видели друг друга и что он все спланировал. Может быть, он даже следил за ней. У Лине не было возражений, и она повесила листок обратно на стену. Вистинг снова сел на стул и понял, что попал тогда в ту же ловушку, что и другие следователи. Вместо того чтобы искать факты, которые могли бы свидетельствовать о невиновности подозреваемого, они игнорировали или подгоняли под основную теорию любую информацию, свидетельствовавшую против устоявшейся точки зрения. Именно эти психологические механизмы и делают возможным осуждение невиновных. Конечно, принятие окончательного решения о виновности Хаглунна было задачей суда, а не полиции, но следователи, уже пришедшие к определенному выводу, не могли сохранять объективность. В ходе дальнейшего расследования их убежденность только росла. Улики стали решающим доказательством, и вопрос виновности Хаглунна был закрыт задолго до того, как дело оказалось в суде. Вистинг выпрямился на стуле. Он по-прежнему считал, что Рудольф Хаглунн – тот, за кем они тогда охотились, но в душу все же закрались легкие сомнения. Вистинг был совсем не так уверен в этом, как семнадцать лет назад. 45 – Мне нужно съездить кое-куда, – сказала Лине. – Сейчас? – спросил Вистинг и глянул в темное окно, но увидел в нем лишь отблеск камина. – Просто небольшая прогулка. Вистинг посмотрел на часы. Едва перевалило за семь. – Ты потом вернешься сюда или поедешь домой? Лине надела куртку. – Как долго ты еще здесь пробудешь? – Пару часов в любом случае. Сюзанне в кафе. – Ты говорил с ней сегодня? Он покачал головой. – Тебе бы следовало заехать к ней по пути домой. Вистинг встал с места и проводил дочь до двери. – Может быть, – ответил он и вышел на террасу. Бледная луна просвечивала через прорехи в облаках. Лине обняла его. В это мгновение он услышал, как внутри дома зазвонил мобильный телефон. Вистинг помахал дочери и пошел на звук. Телефон, должно быть, выпал из кармана брюк, когда он сидел на стуле. Вистинг нашел мобильный в щели между сиденьем и спинкой. Доставая его, он случайно нажал на кнопку и ответил на звонок, не желая того и к тому же не зная, кто звонит. – Алло? Голос звонившего был грубым и казался немолодым. Вистинг отвел телефон от лица и увидел, что номера звонившего не было в памяти телефона. – Да? – ответил он и назвал свое имя. – Меня зовут Стейнар Квалсвик, – представился мужчина. – Я главный врач психиатрического отделения Центральной больницы Акерсхюс, сейчас на пенсии. Вистинг кивнул. Он знал, кто это. Именно Квалсвик отвечал за судебно-психиатрические освидетельствования Рудольфа Хаглунна. Они с Вистингом тогда несколько раз коротко беседовали на профессиональные темы. Квалсвик был задействован и в других, последующих делах, где существовала потребность в психиатрической экспертизе в отношении обвиняемых. – Это касается Рудольфа Хаглунна, – продолжил вышедший на пенсию врач. – Вероятно, это уже не мое дело, но я обеспокоен. – Вы знаете, что я отстранен? – Формальности, – фыркнул мужчина в трубку. – В любом случае я не знаю, к кому еще обратиться, кроме вас. Вистинг подошел к темному окну гостиной. Он видел свое отражение, но мог разглядеть и море с узкой дорожкой лунного света. – О чем идет речь? – Я провел тысячи психиатрических экспертиз, но почти не встречал таких, как Рудольф Хаглунн. – Каких же? – Возможно, на бумаге это было недостаточно хорошо сформулировано, но слова трудно подобрать. В наших полномочиях было решить, вменяем ли он с уголовно-правовой точки зрения. Он был вменяем, но почти по границе нормы. Но в нем было что-то, что воспринималось мною как пугающее. – Что же? – Мда, здесь мне сложно подобрать слова, но мы использовали недавно разработанный метод, позволяющий выявить возможность совершения преступлений в будущем. Вистинг кашлянул, чтобы дать знать, что он слушает. – Метод включает переменные, которые соответствуют определенным событиям в прошлом, настоящем и будущем. Исторические, или статические, факторы так же важны, как комбинации настоящих клинических переменных и будущих переменных риска. – И к чему вы пришли? – спросил Вистинг, не совсем понимая объяснений врача. – Рудольф Хаглунн набрал очень большое количество баллов. Он рано начал в плане применения силы, ему не хватало эмпатии и самоуважения, он не был интегрирован в общество, придерживался негативных установок и был эмоционально нестабильным. – Что это значит? Врач ответил витиевато: – Часто риск преступного поведения в будущем оценивается с той точки зрения, насколько высока вероятность того, что человек окажется в ситуации риска. Если есть проблемы с алкоголем или нестабильные отношения, риск возрастает, например, но Хаглунн казался очень планомерным в своих действиях. – Вот как. – Я избавлю вас от всей этой научной болтовни, – подвел итог врач. – Раньше я не имел дела с серийными преступниками, но боюсь, что он может совершить что-то подобное снова, сейчас, когда он на свободе. Вистинг сглотнул. Перед его глазами темное облако затянуло луну. – Снова совершить похищение и убийство? – Рудольф Хаглунн из тех, кто повторяет свои действия. Он был в заключении почти семнадцать лет. Вероятно, он очень подвержен тому давлению, тем желаниям, которые уже однажды заставили его убивать. – Господи… Вы уверены? – Психиатрия не точная наука, и я бы, наверное, не позвонил вам, если бы не пропавшая девушка, Линнея Каупанг. – А что с действиями в прошлом? – спросил Вистинг, думая об Эллен Рубекк. – Мог ли он совершить такое и раньше? – Сложно дать однозначный ответ, но убийство Сесилии Линде едва ли было первым. Вероятнее всего, он уже прибегал к крайним формам насилия. Вистинг внезапно почувствовал, что дело срочное. – Я попрошу ответственного за дело Линнеи с вами связаться, – сказал он. – Вы должны рассказать ему все, что рассказали мне. – Разумеется, – согласился психиатр. – Однако порядка ради: этот мрачный прогноз исходит из того, что жизнь Сесилии Линде действительно отнял Рудольф Хаглунн. Но в принципе и помимо него существует очень много пугающих и опасных людей. 46 Сначала Лине проехала мимо заросшего съезда с асфальтированной дороги. Ей пришлось развернуться чуть дальше, вернуться обратно и оставить машину на грязной обочине. Автомобильные фары осветили старый ржавый почтовый ящик на телефонном столбе. Темно-зеленая краска наполовину сошла. Она вышла из машины и посмотрела на крышку. На белой пластине были выгравированы имена: Ингвальд и Анне-Марие Равнеберг. Под ней, казалось, когда-то было еще одно имя. «Юнас, – подумала Лине. – Дом детства». Она снова села за руль и заехала на дорожку, растительность била машину по бокам. Вскоре девушка заметила автомобильные следы на грязной дороге перед собой. Их могла оставить полицейская патрульная машина, приехавшая сюда в связи с убийством во Фредрикстаде, но Лине в этом сомневалась. В любом случае она не хотела никого здесь встретить. Она сдала задом, свернула на главную дорогу и поставила машину в карман у дороги. Судя по тому, что она видела на карте, она предполагала, что до небольшого хуторского хозяйства у реки было шестьсот-семьсот метров. Сзади в машине у нее лежала пара сапог. Она сменила обувь и взяла с собой камеру из сумки. Светочувствительность фотоаппарата достигала 25 600, поэтому снимать можно было практически в темноте. Лес почти съел узкую дорожку. Нависающие над ней ветви образовывали туннель. Листья с деревьев уже опали, ветви тенями расчерчивали лунное небо. Сапоги хлюпали каждый раз, когда Лине наступала в густую грязь. Слева от девушки, где-то за деревьями, грохотала река, разлившаяся после дождя, который шел несколько дней. Глазам понадобилось немного времени, чтобы привыкнуть к темноте. Небо было усыпано бледными звездами, и она быстро приспособилась к размытым контурам, ведшим ее вперед. Дорожка потихоньку спускалась вниз. Лине могла слышать, как машины, то одна, то другая, проезжали по асфальтированной дороге, но чем дальше она продвигалась, тем тише становилось. И темнее. Путь сужался, и девушка подумала, не стоит ли ей повернуть назад, к освещенной дороге, но тут разглядела свет между деревьями. Она продолжила идти до поворота и тут увидела впереди небольшую группу домов. На углу крупной постройки висела одинокая лампочка без плафона. Она отбрасывала желто-серый отблеск на дорогу и части внутреннего двора. Лине подошла чуть ближе, потом остановилась и соориентировалась. Жилой дом был красным с белой окантовкой и небольшими окнами. Тьма стерла все, что могло напоминать об идиллическом пейзаже. Это был погибающий дом, внутри завелась гниль, краска облупилась с деревянных стен, а крыльцо покосилось. На другой стороне двора стояло два серых осевших сарая. Между ними угадывались контуры старого автомобиля. Вокруг него росли высокие сорняки, так что свежие следы в грязи в любом случае оставила другая машина. Чуть дальше стоял потрепанный непогодой амбар с прогнувшийся посередине крышей. Покрытый травой склон спускался к черной реке. Прямо возле кромки воды, в свете луны, Лине заметила еще одно здание. Это был низкий дом с дерновой крышей и высокой узкой трубой. Лине замерла. Место казалось совершенно заброшенным, но электричество было подключено, а следы колес свидетельствовали о том, что кто-то здесь недавно побывал. Она попыталась рассмотреть их в слабом сиянии луны. Часть следов была уничтожена дождем, и было сложно сказать, когда именно сюда заезжала машина. Вероятно, один или два дня назад. Девушка подошла к главному дому, поднялась по серой каменной лестнице и потрогала дверь. Она была закрыта. Совсем рядом находилось треснувшее окно, но внутри было слишком темно, чтобы Лине могла что-то разглядеть. Она достала мобильный телефон, сообразив, что может использовать встроенную фотовспышку как фонарик. Она включила его и приложила телефон к стеклу. На стене комнаты висело две картины. На дощатом полу лежал половик, стояла пара деревянных башмаков. Всё. Она спустилась вниз и пробралась через высокую траву к следующему окну. Там были белые занавески с вязанными крючком оборками. Лине снова подняла мобильный телефон и прижала лоб к стеклу. Это была старая кухня. Эмалированная плита с тремя конфорками, глубокая кухонная раковина и еще одна поменьше, столешница и кухонные шкафчики над ней. Возле окна стоял стол с серой поверхностью. Посередине узорчатой скатерти возвышалась ваза. Девушка опустила мобильный фонарик, но затем снова приложила его к стеклу и почувствовала, как ее до основания пробрала ледяная дрожь. В вазе стояли цветы. Букет красных роз. Один лепесток слетел и лежал на скатерти, в остальном цветы казались совершенно свежими. Она выключила фонарик, но осталась стоять на месте. Боялась шуметь. Потом медленно обернулась и огляделась. Темные деревья на опушке скрипели, качаясь на ветру. Белесый свет луны создавал движущиеся тени. И тут девушка услышала еще какой-то звук. Будто что-то скреблось обо что-то. Она сосредоточилась, чтобы понять, откуда доносится звук. Он раздавался прямо возле нее, казалось, он идет из дома. Она сделала несколько шагов. Звук исчез, но со следующим порывом ветра вернулся, еще более отчетливый, и тогда она поняла, что это ветви одного из деревьев царапают по черепице. Лине никогда не боялась темноты и знала, что страх – иррациональное чувство, но она почувствовала, как будто холодная влажная рука пробежала по спине. Дом позади нее стоял пустым последние семнадцать лет, но совсем недавно там кто-то побывал. Она сделала еще несколько шагов и вдруг увидела свет, движущийся между деревьями. Фары автомобиля. Машина медленно ехала по дороге, и до девушки доносился низкий гул мотора. Лине сошла с тропы и спряталась за деревьями. Машина проехала мимо нее. За рулем сидел мужчина. Свет фар на мгновение ослепил ее, и она не разглядела ничего, кроме его профиля. Машина поползла вверх по дороге и остановилась перед главным домом. Двор залило светом, и разруха стала еще очевидней. Водитель сидел в автомобиле, двигатель работал вхолостую. Лине присела на корточки, затем прокралась на другую сторону дороги и затаилась между деревьями, откуда ей открывался более хороший вид. Девушка подняла фотоаппарат и сделала пару снимков, чтобы была видна машина целиком и весь участок вокруг, потом приблизила номерной знак и сфотографировала его отдельно. Мужчина по-прежнему не выходил из машины. Лине видела только часть его затылка. Он просто сидел там пять минут, потом тронулся с места, подъехал к двум сараям и включил дальний свет. Останки автомобиля между сараями имели узнаваемую форму «Сааба». Матовый красный лак был покрыт пятнами ржавчины, а резина на покрышках давно сгнила. Еще через две минуты загорелись фары заднего хода. Водитель развернул автомобиль и поехал обратно тем же путем, что и приехал. Лине вросла в заросший мхом камень и почувствовала, как влага пропитывает одежду. Когда она услышала, что машина проезжает мимо, она подняла голову и сфотографировала водителя. Им был мужчина одного возраста с ее отцом. Очки и поседевшие по краям темные волосы. В нем было что-то знакомое, но кем бы он ни был, вел он себя странно. 47 Вистинг заново просмотрел отчет судебных психиатров, задержавшись на отрывке, посвященном состоянию физического здоровья Рудольфа Хаглунна. Находящийся под психиатрическим наблюдением пациент обладал отменным здоровьем. Он ни разу не лечился от серьезных заболеваний и никогда не лежал в больнице в Норвегии или за границей. В семье не было наследственных заболеваний, он не принимал медикаменты ни в какой форме. Это все. Вистинг достал фотографии с осмотра в больнице и стал изучать шрам, оставшийся после удаления родинки. Экспертное заключение психиатров было во всех отношениях основательным, но факт рака кожи нигде не был упомянут. Разумеется, здесь не обязательно скрывалось противоречие. Такую операцию могли провести в дневном хирургическом стационаре, и речь могла идти о доброкачественных опухолях. Однако было странно, что этому не посвятили даже предложения в таком подробном отчете. Вистинг нашел телефон и позвонил главному врачу, ныне находящемуся на пенсии. – Знаете ли вы, оперировали ли Рудольфа Хаглунна на предмет рака кожи? Мужчина причмокнул, будто у него пересохло во рту. – Почему вы спрашиваете? – Я перечитал то, о чем вы писали, еще раз, – пояснил Вистинг. – Там написано, что он ни разу не лежал в больнице и не лечился от серьезных заболеваний, но у нас есть фотографии, на которых видны три небольших шрама. Он объяснил, что это шрамы от операции по удалению родинок. – Не помню, чтобы такая тема поднималась, – ответил психиатр. – Но сведения о соматическом здоровье основываются на том, что рассказывает сам пациент. И все же удивительно, что он не сообщил об этом. Ведь у его отца был рак. Болезнь стала переломным моментом в жизни Хаглунна. Мы много говорили об этом, но он не упоминал, что болезнь не обошла его стороной. – Разве это не странно? – Да нет же, я тоже думаю, что странно. Но раз вы об этом сказали, он типичный представитель группы риска по злокачественным изменениям кожи. Я помню, у него была очень бледная кожа, да к тому же эта наследственная предрасположенность… Вистинг просматривал другие фотографии. Вдобавок к снимку со шрамом на внутренней стороне бедра он нашел кадры, показывающие шрамы внизу левой лопатки и возле основания шеи. – Это важно? – спросил психиатр. Вистинг услышал шаги на террасе и отложил фотографии. – Вероятно, нет, – ответил он и подошел к двери. – Я просто удивился, что он предпочел скрыть эти сведения, в то же время открыто заявляя о своей тяге к садомазохизму. Это ведь черта, свойственная таким преступникам. Дверь открылась. Вошла Лине, закрыла дверь и заперла ее за собой. Ее сапоги все были в грязи, она стянула их с ног. – В этом он признался после того, как ему предъявили найденные вами порнографические материалы, – пояснил бывший главный врач. Вистинг беззучно поздоровался с Лине, продолжая слушать. – Вы должны помнить, что Рудольф Хаглунн – сложный человек. Непросто понять его причины сообщить о тех или иных мыслях или фактах, еще сложнее понять его действия. – Но он не психически больной? – Нет, однако он загадка для психолога. Лине села на диван, открыла компьютер и просмотрела снятые в камере фотографии, ожидая, пока компьютер запустится. Вистинг закончил разговор и сел напротив нее. – С кем ты говорил? – поинтересовалась Лине. – С одним из судебных психиатров, осматривавших Рудольфа Хаглунна. – Зачем он тебе понадобился? – Это он мне позвонил, – объяснил Вистинг и пересказал высказанные психиатром опасения, что Рудольф Хаглунн замешан в исчезновении Линнеи Каупанг. Лине откинулась на спинку дивана. – Боже мой, – простонала она. – Он должен поговорить с теми, кто работает над делом. Вистинг кивнул. – Я сообщил Нильсу Хаммеру. – Что он сказал? – Я отправил ему сообщение. – Смс? Когда опытный психиатр считает, что убийца мог похитить еще одну девушку? Вистинг пожал плечами. Ему не хотелось говорить, что Нильс Хаммер – первый в его списке коллег, имевших возможность подбросить ДНК-улику в деле Сесилии и поставить его в ту ситуацию, в которой он оказался. – Он ответил? – поинтересовалась Лине. – Написал, что они посмотрят, – кивнул Вистинг. – И что они работают над парой других интересных версий. Он знал, что вариант с Хаглунном окажется в самом конце списка задач. Ведь, по сути, у них не было ничего, кроме домыслов. – Они ничего не сделают, – решила Лине. – Судя по тому, как обстоят дела, они не осмелятся заняться Рудольфом Хаглунном. Вистинг вынужден был согласиться. Расследование в отношении Рудольфа Хаглунна требовало одобрения государственного прокурора. И без чего-то более существенного, чем предположение психиатра на пенсии, Аудун Ветти будет тормозить дело изо всех сил. Лине встала с места, подошла к камину и кинула последнее полено. – Ты встречаешься с ним завтра? – сказала она, разглядывая пламя. – В полдень, – подтвердил Вистинг. – В офисе его адвоката. Я смогу прощупать почву. Выяснить хоть что-то. Лине схватила кочергу и подвинула полено, которое только что положила, в глубь очага. – Мы можем за ним проследить, – сказала она, не отводя взгляда от пламени, охватывающего полено. Вистинг не ответил. Лине обернулась. – Встреча даст нам отправной пункт, – сказала она. – Мы будем знать, где он, и сможем за ним оттуда проследить. – Не знаю… – начал было Вистинг. Лине повернулась к отцу. – Это единственная возможность, – убежденно сказала она. – Если девушка у него, то это наш шанс найти ее. В камине треснула ветка. – Это задача полиции, – произнес Вистинг. – Думаешь, они займутся этим? – поинтересовалась Лине. Вистинг должен был согласиться, что дочь права. Слежка за Рудольфом Хаглунном могла к чему-то привести, и он совсем не верил, что Нильс Хаммер организует тщательное, требующее ресурсов наружное наблюдение. Оснований для этого у него почти не было. – У меня потом еще одна встреча, – сказал Вистинг. – В два часа я должен давать объяснения спецотделу внутренних расследований полиции. – Мы сделаем это без тебя, – сказала Лине. – Он ведь тебя знает. – «Мы» – это кто? – Возьму с собой коллегу. – Речь идет не только о том, чтобы висеть на хвосте, – продолжал возражать Вистинг. – Слежка – это особая наука. Нужно обладать опытом, чтобы вести объект и в то же время не быть обнаруженным. – Это и часть нашей работы тоже, – напомнила Лине. – Слежка за полицейскими, чтобы понять, с кем они связываются во время крупного расследования, всегда представляет интерес. Рядом с тобой наверняка не раз оказывались криминальные репортеры, а ты и не замечал. – Но ты не можешь писать об этом деле, мы же договорились. – Я не буду писать о деле Сесилии. – Лине показала на стол, заваленный записями. – Однако если Рудольф Хаглунн приведет нас к Линнее Каупанг, это будет совсем другое дело. 48 Они снова сели за стол. – Ты говорил с Сюзанне? – спросила Лине. Вистинг помотал головой. – А разве не должен? – Должен, – согласился Вистинг и сменил тему: – А где ты была? – У Юнаса Равнеберга. – Это его убили во Фредрикстаде? – Да, но вырос на территории небольшого хозяйства возле Манвика. Земли по-прежнему в его собственности. – Что ты там делала? – Просто хотела посмотреть. Он уехал оттуда осенью, сразу после дела Сесилии. Вистинг нахмурил брови и изучал лицо дочери. Он не мог понять, о чем она думает. – Место совершенно заброшенное, но там кто-то был, – сказала она. – Туда вели следы колес, а в главном доме на кухонном столе стоял букет красных роз. – Может, кто-то присматривает, – предположил Вистинг. – Получили сообщение о смерти и приехали туда с цветами. Последний привет. Дочь с сомнением посмотрела на него. – Пока я была там, приехала машина, – сказала она и достала фотоаппарат. – Кто это был? – Какой-то мужик, который просто сидел в машине. Я думаю, что нужно проверить ее номер. Она вбила номер в смс и передала фотоаппарат отцу. Он взял его в руки. Лине тут же получила ответ на запрос. Вистинг прищурился, разглядывая экран на обратной стороне фотоаппарата. – Ты могла бы сэкономить эти деньги, – сказал он. – Я знаю, кто это. Лине подняла глаза от телефона. – Я разговаривал с ним сегодня чуть раньше. Франк Рубекк. – Полицейский? – Он ушел из полиции после дела Сесилии. Для него это было слишком тяжело. Его племянница пропала так же, как Сесилия, только годом раньше. – Что он делал у Равнеберга? – Понятия не имею, – признал Вистинг и встал с места. Показалась возможность, словно в приоткрытую дверь. Вистинг подошел к коробке, на которой было написано: «Дело Сесилии», и достал список имен в алфавитном порядке. Под литерой Р он нашел Равнберг, Юнас. Имя упоминалось в документе 6.43. Он не смог удержаться от возгласа. «Равнберг» без Е между «Равн» и «берг». Схожесть фамилий бросалась в глаза. Речь могла идти об опечатке, когда имя заносилось в базу. – Что там? – спросила Лине. – Юнас Равнеберг упоминается в деле Сесилии, – ответил он и нашел папку на кольцах, подписанную большой цифрой 6, внутри были показания свидетелей. Документ № 43 был записью показаний Хогне Слеттеволла. Он был одним из пяти сотрудников мебельного магазина, на складе которого работал Рудольф Хаглунн. Он был знаком с подозреваемым и должен был рассказать о его характере. Допрос был организован Нильсом Хаммером. Главным образом в нем пересказывалась жалоба одной клиентки, которой Хаглунн предложил поехать к ней домой, собрать там свежеприобретенную двуспальную кровать и помочь ее протестировать. Он также сообщал, что к изголовью кровати удобно пристегивать наручники. Эпизод произошел почти десять лет назад. Прямо перед дачей показаний был похожий случай: свидетель сопровождал клиента на склад в связи с возвратом основания для кровати. Хаглунн отпускал намеки с сексуальным подтекстом, отчего именно кровать не выдержала. Половина страницы повествовала о темпераменте Рудольфа Хаглунна. Было описано несколько случаев, когда какие-то мелочи вызывали настоящий взрыв. Неправильно стоящие на складе товары, недостаточно хорошо заполненные бланки или чересчур плотная упаковка. В конце Вистинг нашел имя Юнаса Равнберга, без Е. Он зачитал отрывок Лине: – «Свидетель не общался с подозреваемым, кроме как в рабочее время. Ему не известен его круг общения или его увлечения, однако он знает, что Хаглунн коллекционирует вещи, например модели авомобилей. Свидетель не может вспомнить, при каких обстоятельствах была поднята эта тема. Однако у него после смерти отца оставалась коробка с такими моделями, которые он хотел продать. Подозреваемый купил три автомобиля и нашел возможного покупателя на остальные. Была организована встреча на мебельном складе. Вероятно, два-три года назад. Покупателя звали Юнас Равнберг. Свидетель получил по 50 крон за машину, всего 1 150 норвежских крон. Покупатель расплатился чеком». – Юнас Равнеберг собирал коллекционные автомобили, – сказала Лине и рассказала о миниатюрном «Кадиллаке» Элвиса Пресли, который нашла возле дома убитого во Фредрикстаде. – Должно быть, это он и был. Вистинг подпер голову руками, пытаясь собраться с мыслями. Между Рудольфом Хаглунном и жертвой убийства, уехавшим из города сразу же после того, как Хаглунна обвинили, существовала связь. Раньше она была не важна, и Вистинг не знал, значит ли она что-нибудь сейчас. И в центре всего этого появился Франк Рубекк. Лине взяла в руки папку с показаниями свидетелей. – Почему Юнаса Равнеберга не допросили в тот раз? – спросила она. У Вистинга не нашлось ответа. В начале расследования каждое новое имя становилось предметом изучения, независимо от того, насколько далекой была связь. Однако по мере того как дело продвигалось, второстепенным именам уделялось все меньше внимания. На той стадии расследования у них было на Рудольфа Хаглунна даже больше чем нужно. С того момента, как его задержали, речь шла только об одном. Собрать достаточно доказательств. 49 В десять часов Лине встала и пошла на кухню. Намазала булочку маслом и спросила отца, не хочет ли он перекусить. Вистинг тоже поднялся с места. – Нет, спасибо, – ответил он и подошел к окну. – 7,4 градуса, – объявил он после того, как присмотрелся к термометру. – Закончим на сегодня? – Я еще немного здесь побуду, – сказала она и снова присела на диван за стол, заваленный документами по делу. Девушка поджала под себя ноги и посмотрела на отца, пережевывая еду. – Ты уверена? – спросил Вистинг. – Ты ведь можешь взять папку с собой. – Это не то же самое, – ответила Лине. – Все, в общем, взаимосвязано. Я читаю что-то в одном месте и потом должна сравнить это с написанным в другом месте. Отец кивнул, зная, что она имеет в виду. Изучение материалов будет неполноценным, если перед ней будут не все документы. – А ты поезжай, – предложила она. – Я справлюсь. По лицу своего отца Лине поняла, что мысль оставить ее одну ему не понравилась. Однако она прожила в этом доме в одиночестве несколько недель прошлой осенью, и он знал, что она справится. – Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь ночевать, – сказал он. Тон не оставлял возможностей спорить. – Буду дома до полуночи, – улыбнулась она. – Отлично. Я заеду к Сюзанне в кафе, – объяснил он, будто ему требовалась веская причина, чтобы уехать. – Передавай привет, – сказала она и снова склонилась над бумагами. Как только он ушел, она обратила взгляд на матово-черное стекло. Изнутри, из освещенной гостиной, тьма казалась непроницаемой, будто состояла из нескольких толстых слоев. Лине была слишком занята своими собственными делами, чтобы следить за другими новостями. Она слышала о пропавшей семнадцатилетней девушке, но не знала деталей этого дела. Она зашла на сайт «Верденс Ганг» и поискала ее имя. Самые свежие статьи были написаны Мортеном П. и Харальдом Скуглунном. Последним, кто видел семнадцатилетнюю Линнею Каупанг, был водитель автобуса маршрута 01. Она училась в выпускном классе старшей школы. В пятницу, второго октября, она была в школе до 14:10. Через полчаса она села на автобус на остановке в Торстранне. Маршрутный автобус двинулся по государственной дороге 303 через Тьеллингволлен к Сандефьорду. В 14:49 Линнея Каупанг сошла на перекрестке возле дороги Линдхьемвейен. С тех пор ее никто не видел. Линнея Каупанг жила вместе с отцом примерно в восьмистах метрах от автобусной остановки. Между их домом и дорогой находилось три соседских дома. Только моряк на пенсии был дома. Он часто видел, как девушка возвращается с уроков, но не в тот раз. Мортен П. и Харальд Скуглунн поговорили с подружками Линнеи по школе. Те описали девушку как обязательную и надежную. Главой следственной группы был Нильс Хаммер. Он сообщил, какие ресурсы задействованы для поиска девушки, и не стал исключать, что в отношении пропавшей были произведены преступные действия. Лине позвонила Мортену П. – Как у тебя дела? – спросил он. – Пятая точка по-прежнему болит, – ответила она. – Но я практически вышла из этого дела. Практически. – Практически? Она рассказала, как ухватилась за ниточку из прошлого, ведущую к убитому во Фредрикстаде, и как эта ниточка привела к делу Сесилии. – Вообще-то мне это не нравится, – подытожила она. – И я думаю, не может ли тут быть связь, а не просто случайное совпадение. – Совпадения постоянно случаются, – напомнил ей Мортен П. – Именно поэтому мы про них и говорим. Она согласилась. – Вообще я звоню по поводу дела Линнеи. – Чертовски странное дело, – высказался Мортен П. – Я как раз сижу и дописываю статью об электронных зацепках. До сегодняшнего вечера сигналы ее мобильного телефона регистрировались возле Высшей школы в Вестфолле. – Это ведь на самом севере фюльке, почти в Хортене. – Знаю, вот это как раз и чертовски странно. Лине прикинула в уме и сразу поделилась мыслью с коллегой: – Он не мог остаться в автобусе, когда она вышла из него? Маршрут 01 едет по всему фюльке, прямо до Хортена. – Такая возможность есть, но тогда мобильный должен был покинуть автобус возле Баккентейгена. – Что полиция говорит? – Ничего. Мы располагаем фотографиями, на которых они прочесывают обочины государственной дороги от Осгордстранна до Борре, но они ничего не комментируют. Лине молчала. Потом произнесла: – У меня есть теория, кто мог ее похитить. На мгновение Мортен П. тоже замолчал. – Теория полиции? – уточнил он. – Нет, и вполне возможно, она покажется отчаянной, но она не принадлежит ни мне, ни моему отцу. Это теория главного психиатра. – Я заинтригован. – Он думает, что за этим может стоять Рудольф Хаглунн. Когда Лине произнесла эти слова, она сама услышала, как банально звучит эта теория. Мортен П. молчал, и она представила его сидящим за столом, жующим ручку и размышляющим, как отвергнуть идею наиболее мягко. – Я знаю, такая теория была. Мортен П. кашлянул. – Что-то с ней случилось, – сказал он. – Я говорил с ее подругами и не думаю, что она исчезла по собственной воле. Скорее, кто-то ее похитил, и мне кажется более логичным предположить, что это сделал тот, кто совершал подобное раньше, чем какой-нибудь новый псих. – Психиатр полагает, что пребывание в тюрьме создало в нем внутреннее давление, – сказала Лине, чтобы поддержать теорию. – А полиция думает так же? – Я не знаю, что они думают. Знаю только то, что причин установить за ним слежку у них нет. – А кто-нибудь знает, где он сейчас? – Она услышала по голосу коллеги, что тот оживился. – Не прямо сейчас, но я знаю, где он будет завтра в полдень. Мортен П. рассмеялся, сообразив, что Лине подумала о том же, о чем и он. – Мы с Харальдом приедем каждый на своей машине, – сказал он. – Но нам нужен еще один человек, кроме тебя. – Это я организую, – пообещала Лине. – Хорошо. Я должен закончить статью, продолжим завтра. Они завершили разговор, и Лине нашла номер Томми Квантера. Двадцать четыре часа назад он удивил ее, появившись в ее гостиничном номере во Фредрикстаде. Сейчас была ее очередь удивлять. «Ты мне нужен», – набрала она в телефоне и отправила сообщение. Сидя с телефоном в руках, она попыталась позвонить неизвестному абоненту из Фредрикстада, который запустил цепную реакцию, позвонив Юнасу Равнебергу. Гудки раздавались так же долго, как всегда, и она как раз собиралась класть трубку, когда кто-то коротко ответил: «Алло». Судя по голосу, это был молодой мужчина. – Алло, – сказала Лине. – С кем я говорю? – А кому вы звоните? – Меня зовут Лине Вистинг, – сказала Лине, не ответив на вопрос. – Так с кем я говорю? Человек на другом конце провода молча положил трубку. Лине выругалась и снова набрала номер. На этот раз никто не ответил. Потом раздался звук входящего сообщения. Это был Томми: «Где и когда?» 50 На перилах лестницы перед «Золотым покоем» была повязана желтая лента. На двери был плакат с фотографией Линнеи Каупанг. «Пропал человек» – было написано над фотографией. Внизу плаката было описание девушки. Указывалось, какая одежда на ней была и где ее видели в последний раз. Перед тем как зайти внутрь, Вистинг некоторое время изучал плакат. Он не мог избавиться от мысли, что принес бы следствию бо́льшую пользу, если бы сейчас был на службе. Если бы не Аудун Ветти. Над дверью зазвенел небольшой звонок. Кафе затихло, все посетители обернулись к нему. Вистинг пошел к бару, кивая налево и направо и чувствуя, как его прожигают взглядами. Чувство уюта, к которому он привык, сегодня отсутствовало. Сюзанне улыбнулась из-за барной стойки и вышла к нему. – Рада тебя видеть, – сказала она. – Что-нибудь будешь? – Кофе. – Садись, – сказала она и кивнула на его постоянный столик в глубине зала. – Я принесу. Он снял куртку и повесил на спинку стула. Сюзанне пришла с кофе и куском торта. Вистинг поблагодарил и попросил ее присесть. Она бросила быстрый взгляд на стойку. – Как посетители? – Немного меньше, чем обычно, – сказала она и опустилась на стул напротив Вистинга. – А у тебя как? – Лине приехала, – сказал он, не отвечая на ее вопрос. – Это хорошо, – кивнула она. Вистинг попробовал торт и рассказал о том, что произошло с Лине во Фредрикстаде. – Кто-нибудь звонил, спрашивал меня? – спросил он затем. – А что? – Меня навестил в летнем доме адвокат Рудольфа Хаглунна. По его словам, это ты рассказала ему, где я нахожусь. – А не надо было? Вистинг отпил кофе. – Да нет, просто там были еще люди. – Он рассказал о взломе. – Было бы проще, если бы ты отвечал, когда тебе звонят, – сообщила Сюзанне и посмотрела на стойку, к которой подходил клиент. – Тогда мне не пришлось бы все время отвлекаться на это. – Ты права, – сказал Вистинг. Сюзанне встала, подошла к клиенту, что-то приготовила в кофемашине и подала ему. Потом вернулась. – Я просто поинтересовался, с кем ты говорила, – сказал Вистинг. – Не так много людей знало, где я. – Журналисты звонили все время, – сказала она. – Я говорила, что ты в летнем доме. Вистинг откусил кусочек торта. Можно было не развивать эту тему. Оба молчали. Сюзанне снова поднялась и прошлась по помещению, собирая пустые стаканы и грязные тарелки. Его удивило, насколько мало ее волновала ситуация. Ему нужно было с кем-то поговорить, но тон Сюзанне казался обвиняющим. Кафе, вероятно, было не самым удачным местом для разговора, но она вполне могла уделить ему немного времени. Их отношения начались стремительно. Они повстречались благодаря одному делу три года назад. Прошло только два года после смерти Ингрид, и Вистинг даже не думал искать кого-то, с кем можно было бы разделить жизнь. Он признавал, что у него не было четкого плана развития их отношений, но по прошествии времени он понял, как ему хорошо с Сюзанне. С Лине у Сюзанне тоже сложились близкие отношения, и это много для него значило. Он думал, что они с Сюзанне были счастливы эти три года, но чувствовал, что сейчас она почти ускользнула от него. Она много отсутствовала и вела себя с ним холоднее, чем обычно. Он понимал ее потребность чувствовать себя в безопасности с тем, с кем она делит жизнь. Она многое пережила, ей хотелось быть уверенной в другом человеке. Для него это тоже имело значение, но он толковал уверенность иначе. Для него она не сводилась к физическому присутствию. Он привык много времени проводить один и умел это ценить. Речь шла об отсутствии необходимости взвешивать мысли и слова. О том, чтобы знать наверняка, что другой все поймет как нужно. О чувстве близости, несмотря на то что один мог находиться на работе или даже в другой стране. У них с Ингрид было именно так. Она много лет работала волонтером в норвежском агентстве поддержки развивающихся стран, и хотя иногда ее сильно не хватало, они никогда не утрачивали чувство близости. Он всегда мог все рассказать ей по телефону, а она ему. С Сюзанне было сложно поддерживать доверительные отношения, когда они оба так много работали. Они становились чужими, слов между ними становилось все меньше, они были все менее личными. Вистинг смотрел на Сюзанне, пока она маневрировала между столами, в свою очередь поглядывая на него. Ему показалось, что в ее взгляде, в ее темных глазах появилось что-то новое. Оценивающее, прохладное и подозрительное, возможно, даже страх. «Теперь это стало заметно, – подумал он, – хотя оно уже было там какое-то время». Они отдалились друг от друга, после того как она открыла кафе. Сначала он сидел с ней по вечерам и ждал, пока она приберется и закроет, но все чаще он ложился спать до ее возвращения и уходил из дома еще до того, как она вставала. Он был вынужден приходить в кафе, чтобы проводить с ней время. Вистинг посидел еще какое-то время, допил кофе. Потом встал, взял куртку и вышел наружу. 51 Покрашенный коричневой морилкой дом на улице Германа Вильденвея был пустым и темным. Вистинг заехал на выложенную камнем парковку. Осенняя листва низким, желтым сугробом лежала вдоль живой изгороди соседского дома. Какое-то время Вистинг сидел за рулем. Когда Сюзанне переехала к нему, она заполнила пустоту, оставшуюся после Ингрид. Он не сразу это осознал, но ему не хватало того, чтобы кто-то ждал его по вечерам дома. В то же время он боялся, что Сюзанне сотрет следы, оставленные в его жизни Ингрид, и держал ее на расстоянии. Может быть, Сюзанне и чувствовала, что является всего лишь заменой. Эта мысль мучала Вистинга, но он мог самостоятельно разобраться в том, как все связано. Он с силой захлопнул за собой дверцу автомобиля. Хорошо, что Лине не приехала домой. Он зашел в дом и направился к платяному шкафу. В нижнем ящике он нашел черную шапку и пару кожаных перчаток. Затем с одной из полок с зимней одеждой достал свитер с высоким горлом. Он знал, что где-то лежат темные джинсы, и в конце концов обнаружил их за стопкой сложенных рубашек. Переодевшись, Вистинг встал перед зеркалом. Он был небрит, глаза были красными, но облачение хорошо подходило для задуманной цели. Он отвел взгляд, словно не хотел смотреть сам себе в глаза. План принял очертания после первой беседы с судебным психиатром. Вистинг не мог избавиться от мысли, что тот, кто похитил Сесилию, также стоял за исчезновением Эллен Рубекк. За дело Эллен отвечал один из пожилых полицейских. Вистинг поздно подключился к расследованию, так и не узнав всех нюансов. Когда год спустя пропала Сесилия, Франк Рубекк взял на себя задачу просмотреть материалы того дела заново. Вистинг не сомневался, что он сделал работу основательно, на совесть, но судя по тому, что сказал психиатр, Вистингу самому нужно было взглянуть на бумаги. Это означало, что он должен был попасть в архив полицейского участка без ключей или пропуска. Вистинг вышел из дома и протиснулся через живую изгородь в соседский сад. Там, посреди широкой лужайки, стоял батут. Возле детского игрового домика лежал перевернутый трехколесный велосипед, а на ведущей к дому гравийной дорожке валялась брошенная скакалка. В клумбе с розами он нашел то, что искал. Футбольный мяч. Он забрал его к себе в машину и задним ходом выехал с парковки. Покрышки шелестели по мокрому от дождя асфальту. Фары освещали хорошо знакомую дорогу. Он ездил одним и тем же путем почти каждый день в течение последних тридцати лет и, вероятно, мог бы делать это с завязанными глазами. Приблизившись к полицейскому участку, он повернул возле старой пожарной части и заехал на парковку возле Беккерфьелль. Заглушил мотор, но не стал сразу выходить из машины. Со своего места он хорошо видел на пятьдесят метров улицу Линнеи, вход для сотрудиков участка тоже просматривался. На часах было 23:04. Те, кто дежурил ночью, должны были как раз приступить к работе, а те, кто закончил смену, предположительно находились в раздевалке. Он собирался выждать, пока помещения не опустеют. Просто сидел и ждал. Через три минуты из дверей вышел самый старший сотрудник патрульно-постовой службы, выкатывая велосипед. Он остановился перед дверью и закрепил шлем, прежде чем поехать дальше. Потом дверь открылась снова, из здания вышли двое мужчин и одна женщина. Вистинг знал всех троих и сильнее сполз под руль. Три машины выехали с парковки, расположенной на заднем дворе, строго по очереди. Ни одна из них не поехала в сторону Вистинга. Когда их задние огни исчезли из виду, Вистинг вышел из машины, держа в руках футбольный мяч. Ближайшей к его цели постройкой были руины трикотажной фабрики «Брюнье», которую разрушили, чтобы освободить место для полицейского участка. Вистинг прокрался вдоль старых кирпичных стен и присел в тени ящика с песком. Задний дворик был темным, его освещал только один фонарь, бросающий свет на парковку. Сквозь щель между ящиком и стеной Вистинг мог видеть ворота, но его самого никто видеть не мог. Вистинг перевел взгляд на фасад здания. Полицейское управление будто впало в спячку. В его собственном кабинете было темно. Чуть дальше светилось окно Нильса Хаммера, но в остальном ничто не свидетельствовало о том, что над делом пропавшей Линнеи Каупанг в данный момент работают, и по своему опыту он мог сказать, что, вероятно, следователям было особенно нечего делать. Прошло четыре дня. Большинство свидетелей допрошены, в нужных местах произведен поиск. Пока не появилось чего-то конкретного, все, что они могли делать, это ждать, пока найдут девушку. Яркие звезды рассыпались на небе над Вистингом. Он нашел Большой Ковш и другие звезды, образующие созвездие Большой Медведицы. За овеянным мифами созвездием охотились Canes Venatici. Гончие Псы. Он задержал дыхание и дал воздуху задержаться в грудной клетке. Было прохладно, воздух влажный. Заступившей на смену команде обычно требовалось полчаса, чтобы подготовиться к работе. Начальник смены озвучивал задачи и сообщал об актуальных происшествиях, случившихся, пока коллег не было на работе. Они знакомились с обновленной информацией о запланированных и ожидающихся событиях, получали списки угнанных транспортных средств и разыскиваемых людей, проверяли личные вещи. Когда они были готовы к патрулированию, то выезжали из подвального гаража. Ворота оставались открыты после выезда машины еще в течение пятнадцати секунд. Это была единственная возможность для Вистинга попасть внутрь. Все, что он мог сейчас сделать, – это ждать. Пока он сидел, спрятавшись, сквозь тьму над ним пролетела звезда, оставив после себя тонкий, молочно-белый хвост. Смотреть вверх на звезды было как смотреть в прошлое. Ведь Гончие Псы там наверху могли погаснуть и пропасть с неба давным-давно. Только почти через час ворота затрещали и поднялись. Патрульная машина выехала на улицу. Вистинг узнал водителя. Это был Франк Квастму, один из самых старших и опытных сотрудников патрульно-постовой службы. Рядом с ним сидел студент из Высшей школы полиции. Это означало, что в участке находился еще как минимум один полицейский. Патрульный автомобиль остановился за воротами. Обычно машина стояла на холостых оборотах, пока не начинала мигать лампа, предупреждающая о закрытии ворот. Потом ворота медленно закрывались. Вистинг подождал, когда до закрытия ворот останется полтора метра. Расстояние от его укрытия было слишком большим для того, чтобы он успел проскользнуть под воротами, но, когда патрульная машина исчезла за углом, Вистинг кинул в них мяч. Тот приземлился в полуметре от открытой части, стукнулся об асфальт, подпрыгнул и прервал оптический луч, установленный для того, чтобы предотвратить зажатие. Ворота резко остановились, а затем медленно заскользили вверх. Мяч закатился внутрь и остался лежать перед мойкой. Вистинг прокрался в гараж, наклонив голову. Яркий свет под потолком заставил его сощуриться. Воздух был влажным и сырым, на белых стенах были следы черной плесени. На другом конце помещения под потолком висела камера наблюдения. Это была старая аналоговая система, оставшаяся с тех времен, когда здание только построили. В последний раз им понадобились записи с этой камеры три года назад: кто-то оставил у главного входа подозрительный чемодан. Потом оказалось, что человек его просто забыл, но видеозапись была такой плохой, что по ней не было никакой возможности идентифицировать сделавшего это мужчину. Еще тогда говорили о том, чтобы поставить новую камеру, но средств в бюджете на нее так и не нашли. Всего в полицейском участке было десять камер. Вистинг знал, где они расположены и что пройти мимо них будет сложно. На этот риск он вынужден был пойти, и если никто не заподозрит, что произошло что-то нерегламентированное, запись будет стерта через семь дней. Из гаража в участок вели две двери. Одна – в следственный изолятор и камеры предварительного заключения, которые стали не нужны после реорганизации и учреждения центральной тюрьмы в полицейском участке в Тенсберге. Другая была главной дверью на лестницу, ведущую вверх по этажам. Обе двери были закрыты. Чтобы войти, требовались электронная ключ-карта и четырехзначный пин-код. Звук его шагов – глухой и холодный – гулко отражался от бетонных стен, когда он подошел к закрытой двери. Когда он был почти на месте, замок зажужжал и цвет огонька сменился с красного на зеленый. Вистинг отскочил в сторону и присел на корточки за одним из полицейских автомобилей без опознавательных знаков. Полицейский в униформе вышел из дверей спиной вперед. Он тащил большую сумку с оборудованием и придержал дверь плечом, засовывая карточку обратно в держатель для карт. За ним прошел еще один студент из Высшей школы полиции. Дверь захлопнулась. Они подошли к ближайшей полицейской машине и положили свои сумки на заднее сиденье, после чего проверили содержимое багажника. Когда они убедились, что все на месте, студент взял ключи от машины и сел за руль. Машина завелась и подъехала к воротам. Водитель опустил боковое стекло и потянул за спускающийся с потолка шнур, который открывал ворота. Потом они выехали в ночь. Вистинг подождал, пока ворота закроются, и лишь затем встал в полный рост. Он стоял и смотрел на дверь, ведущую на лестницу. Он предполагал, что она будет закрыта, и разработал план, как попасть внутрь. Были запасные карты для сотрудников, забывших свою, командированных из других городов следователей или рабочих, которым нужен был доступ в здание. Иногда запасные карты оставляли в служебных автомобилях. Он сел в ближайшую машину и поискал над козырьком от солнца и в бардачке, но нашел только пустую коробку из-под снюса и топливную карту. В следующей машине ему повезло больше. В бардачке лежала запасная карта вместе с маршрутными листами. Он довольно улыбнулся, взял карту, подошел к двери, провел картой по считывателю и набрал код. Загорелась зеленая лампочка, замок зажужжал. Вистинг прошел внутрь. Архив, где хранились документы по делу Эллен, находился в конце коридора слева, но закрывался на цилиндровый замок. На посту начальника смены на этаже всегда хранился мастер-ключ, и, попав туда, Вистинг больше не имел бы проблем с тем, чтобы перемещаться по зданию. Он поднялся на этаж выше к главному входу, где застыл и прислушался. В здании было совсем тихо, и с помощью чужой карты он вошел на пост дежурного офицера. На пыльном мониторе сменяли друг друга картинки с систем наблюдения. Видео казались почти неподвижными. Он раньше много раз бывал один в полицейском участке в ночные часы, но в этот раз чувствовал себя чужаком, посторонним. Мастер-ключ висел на месте в шкафу, где в своих папках также лежали планы действий в кризисных ситуациях. Он снял ключ, обхватив его ладонью, но чуть не выронил, когда грубый голос внезапно нарушил тишину. Он не сразу понял, что голос раздается из динамика рации, вызывали один из патрулей. – Лис 3–0 на связи. – Езжайте по госдороге 40 на Бьерке. Сообщение о выезде на обочину. Одно транспортное средство возле дороги. Пострадавших нет. – Принято. Вистинг вышел из комнаты, оставив беседу затухать позади себя. Он спустился по лестнице в подвал и по коридору прошел к архиву. Ключ легко скользнул в замок. Он быстро провернул его, открыл дверь и прошмыгнул внутрь. Лампы дневного света зажужжали, когда Вистинг включил свет. Они моргнули пару раз, прежде чем комнату залил яркий свет. Коробка с материалами следствия по делу Эллен стояла на старом месте. Он снял ее с полки и отнес в обособленную часть архива, задуманную как рабочий кабинет. Вместо этого она служила складом для рождественских украшений, старых журналов дежурств, материалов о выдаче водительских удостоверений, журналов судебных исполнителей и профессиональных изданий. В основном находившееся в этих коробках просто ожидало того, чтобы достаточно состариться и быть уничтоженным или переданным в государственный архив. Вистингу комната казалась необозримой, но он знал, что секретари уголовного отдела прекрасно там ориентировались. Вистинг хотел взять дело Эллен домой целиком, но все же поставил коробку на стол, чтобы сначала просмотреть содержимое. Документов там было намного больше, чем в деле Сесилии Линде, в том числе потому, что не были найдены ни место преступления, ни тело, ни подозреваемый. Дело практически полностью состояло из показаний свидетелей, знавших Эллен Рубекк или находившихся возле Клеппакера, когда девушка исчезла. Семнадцатилетняя Эллен Рубекк пропала в воскресенье. Она была еще в кровати, когда ее родители в полдень пришли к ней в спальню, чтобы сказать, что они собираются на прогулку в лес. Когда они вернулись домой, их дочери там уже не было. Вистинг отложил документы, связанные с подробностями исчезновения, и нашел список лиц по делу. И в этот раз список был отсортирован в алфавитном порядке. Он позволил взгляду скользнуть по именам на нескольких случайных страницах. Некоторые имена он помнил, некоторые были незнакомыми. Почти в самом низу на одном из листов возле одного из имен стояла галочка. РАВНЕБЕРГ, Юнас. От увиденного у Вистинга пересохло в горле. Тело окоченело, и ему стало тяжело дышать. Юнас Равнеберг был упомянут в двух документах. В одном он давал свидетельские показания. Другой был отчетом одного из следователей. Вистинг положил бумаги на верхушку коробки и поднял ее, но потом снова отставил от себя. На рабочем столе стоял компьютер. Он был подключен к сети и тихо гудел. Вистинг пошевелил мышью по столу, и на экране возникло окно для ввода имени и пароля. Он отвел взгляд от экрана и посмотрел на коробку с документами по делу Эллен. Потом снова уставился в монитор. Неожиданно решился и ввел свое имя пользователя и пароль. У него, очевидно, не отозвали право доступа, потому что через какое-то время полицейская база загрузилась. И сразу же пожалел. Наверняка можно было отследить, и когда и откуда он вошел в систему. Впрочем, не было никаких причин проверять его сетевые логи, если только у кого-нибудь не возникнут подозрения. У Вистинга было семнадцать непрочитанных сообщений. Большая часть оказалась групповыми рассылками, и его не заинтересовало их содержание. Вместо этого он зашел в следственную базу и забил в поиск имя Линнеи Каупанг. Линнея фигурировала в качестве потерпевшей в деле 11828923: «Пропавшая женщина младше 18 лет». Файлы были организованы в хронологическом порядке. Вистинг открыл документ, с которого началось расследование. Линнея Каупанг была объявлена пропавшей своим отцом в субботу в 12:45. К тому времени ее не было дома почти сутки. Мать пропавшей девушки умерла двенадцать лет назад, и отец воспитывал дочь один. Он рассказал, что ее не было дома, когда он вернулся домой с работы в пятницу вечером. В течение вечера он связывался с одноклассницами и другими знакомыми, но никто не знал, где она может быть. Она никогда раньше не пропадала, а сейчас не была в депрессии или в ссоре с отцом. Вистинг кивнул. Три последних пункта были решающими, чтобы в полиции начали работать над делом так, будто с девушкой что-то случилось, а не отложили его вместе с другими делами о пропавших подростках. Двое одноклассников рассказали, что Линнея села на маршрутный автобус между Ларвиком и Сандефьордом. Водителя допросили. Он помнил Линнею и был уверен, что высадил ее на остановке в Сниппене. Вистинг быстро пробежался по отчету о том, как были организованы поиски от главной дороги и к дому, находившемуся почти в километре от автобусной остановки, и стал читать итоговый отчет о работе со свидетелями. Это усилило образ Линнеи Каупанг как общительной, милой и положительной девушки. Но никто ее не видел. Отчет об отслеживании мобильного телефона Линнеи Каупанг удивил Вистинга. Последний разговор произошел за три часа до исчезновения. Она позвонила подружке, которая позже дала показания и объяснила, что речь шла об уроках. Телефон тогда находился в зоне покрытия, включающей старшую школу имени Тура Хейердала[20]. Странным было то, что когда телефон отследили в реальном времени, он находился в области возле Баккентейгена между Хортеном и Тенсбергом. Нельзя было отследить, как он там оказался. Поиск производился каждые пять минут, сообщений о его перемещении не поступало. В понедельник вечером сигналы пропали, вероятно, потому что в мобильном сел аккумулятор. Следователи решили, как и Вистинг сейчас, что телефон на ходу выкинули из машины. Вдоль государственной дороги 19 были произведены поиски в районе обочины, и возле съезда к тюрьме Берг они нашли мобильный Линнеи марки «Сони Эрикссон Иксперия». Находка ничего не прояснила, и расследование застопорилось. Вистинг стоял в раздумьях. Насколько он знал, в прессе не писали о том, что был найден телефон. Он не понимал, почему. Если бы он возглавлял расследование, он бы поделился этими сведениями, чтобы попытаться собрать больше информации. Пока что исчезновение было локальным делом, однако если бы жители района Хортен поняли, что оно касается и их тоже, они могли бы передать новые сведения и сообщить о своих наблюдениях. Резкий звук вырвал Вистинга из задумчивости. Одна из тяжелых пожарных дверей в здании хлопнула, отозвавшись в стенах подвала. Он застыл и прислушался, но вскоре, не услышав ничего больше, вернулся обратно к отчету. Насколько он мог оценить развитие дела, наибольший интерес привлекли два человека. Один был моряк на пенсии, живущий в доме по соседству. Его описывали как затворника и алкоголика. Соседи видели, как он ночами смотрит по телевизору порнофильмы. Его допрашивали дважды, у него не было алиби на то время, когда пропала Линнея. Кроме того, прямо возле автобусной остановки, на которой Линнея сошла с автобуса, коммуна организовала жилищное товарищество для людей с психическими заболеваниями. Все его жители и сотрудники были допрошены, и многие из них отметили, что Рольф Танген, наркоман, ранее судимый за изнасилование, весь день отсутствовал. Домой он вернулся только вечером, около половины седьмого, и был, по словам очевидцев, вспотевшим и взволнованным. Сам Танген говорил, что совершал прогулку по лесу. Вистинг вышел из своей учетной записи и понес коробку с документами по делу Эллен к двери. Он не считал, что совершает кражу, но вообще-то именно это он и делал, и он знал, что у него возникнут серьезные проблемы, если это обнаружится. Впрочем, у него и так были серьезные проблемы, и помочь разобраться с ними могло понимание расследовавшегося семнадцать лет назад дела. Он осторожно толкнул дверь плечом, выглянул и прислушался. Ничего не услышал и направился к гаражу. В большом подвальном помещении было абсолютно темно, но датчики движения были связаны с электричеством и постепенно наполняли пространство светом. Вистинг поставил коробку со старыми документами на пол рядом с мусорным ведром и отправился на пост дежурного этажом выше, чтобы повесить мастер-ключ на место. Полицейская рация потрескивала, и он понял, что оба патруля отправились на завод «Фаррис», где сработала сигнализация. Боковым зрением он отметил движение на мониторе системы видеонаблюдения и увидел проходящего через пустое помещение с камерами предварительного заключения мужчину. Затем монитор сменил картинку на видео из гаража. Нильс Хаммер выходил из следственного изолятора. Так следователи часто сокращали путь, собираясь домой. Хаммер прошел через гараж, остановился у мусорного ведра, у которого Вистинг оставил материалы по делу Эллен, и что-то выбросил. Картинка на экране опять сменилась: теперь на нем был виден пустой вестибюль. Вистинг не двинулся с места, пока экран, переключаясь между камерами, снова не показал опустевший подвал. Расстояние до мусорного ящика было все же слишком большим, а картинка слишком нечеткой, чтобы он мог с уверенностью сказать, что коробка по-прежнему там, но выглядело все именно так. Он подождал еще несколько минут, прежде чем отправиться в гараж. Коробка с делом Эллен стояла там же, где он ее оставил. Вистинг положил запасной пропуск обратно в бардачок той же машины без опознавательных знаков, затем взял коробку и потянул за веревку под потолком, которая заставила ворота подняться. Когда ворота закрылись за ним, он понял, что забыл внутри футбольный мяч соседского мальчика. 52 Когда Вистинг снова оказался дома, было 01:53. Ветви деревьев в саду отражались под лунным светом в темных окнах. Машина Сюзанне стояла в самой глубине подъездной дорожки, перед «Гольфом» Лине, но они обе, должно быть, уже спали. Он припарковался и отнес в дом коробку с делом Эллен. Он устал, но знал, что все равно не уснет из-за кружившихся в голове мыслей. В доме было тихо. Он слышал только знакомые звуки, к которым так привык, что обычно почти не замечал. Гул отопительного насоса, тикающие часы на кухне, журчание воды в трубе и шум холодильника. Вистинг поставил коробку с делом Эллен на кухонный стол. Прежде чем начать читать показания Юнаса Равнеберга, он просмотрел вводные отчеты, чтобы освежить память. Полицию вызвал Франк Рубекк. Он был дядей пропавшей, поэтому именно с ним связался отец, когда родители всерьез заволновались. В день своего исчезновения Эллен проснулась поздно. Но в выходные это было обычным делом. Родители ушли на прогулку по лесу, когда она еще была в кровати, а, вернувшись, обнаружили, что ее нигде нет. Эллен, очевидно, встала с постели и побывала в ванной. В душевой кабине на полу была вода. Мать выяснила, что она, должно быть, надела джинсы и желтую футболку без рисунка. Эллен предположительно собиралась в гости к дяде, у которого в стойле стояла ее лошадь. Однако та так и не была вычищена. Допрос Юнаса Равнеберга был довольно коротким. Большую часть места занимало объяснение, по какой причине он был вызван для дачи показаний. Свидетель наблюдал красный «Сааб 900», стоящий на обочине неподалеку от съезда к дому Эллен Рубекк. Свидетель работал продавцом в местном представительстве этого шведского автомобильного концерна и кинул взгляд на номерной знак, чтобы прикинуть, не он ли продал эту машину. Поэтому он запомнил, что это была иногородняя машина с буквенным кодом ND впереди регистрационного номера. Как специалист он решил, что это машина 1987 или более позднего года, потому что у модели была поднята «морда», а как раз в тот год у «Саабов» изменились бампер и решетка радиатора. В 1993 году эта модель перестала продаваться. Полиция смогла получить список всех владельцев красных «Саабов 900» подходящего года выпуска с кодом ND. По всей стране их было не больше семидесяти четырех. Юнас Равнеберг был одним из четырех человек из местной коммуны, и его допросили первым. У него было алиби. Он находился вместе с подругой в Швеции: навещали в Мальмё ее семью. Они отправились в путешествие на ее машине и отсутствовали целую неделю. К показаниям были приложены копии билетов на паром Стремстадслиниен. Подругу звали Мод Турелль. Она подтвердила сказанное в телефонном разговоре с одним из следователей. Вистинг помнил, что от автомобильной версии отказались после того, как свидетеля, сообщившего о машине, допросили снова. Продавец больше не был уверен в комбинации ND и мог только исключить, что та машина была зарегистрирована в местном управлении по надзору за автомобилями, что означало бы номерной знак с буквами LS. Он также больше не был уверен, что видел красный «Сааб» в тот же день, когда пропала Эллен. В это время у него как раз был отпуск и ему было сложно отличать один день от другого. Вистинг прочел показания Юнаса Равнеберга заново и заметил, что у них с Мод Турелль был один адрес регистрации: Миннехаллвейен, 28, в Ставерне. Так что она была не просто подругой. Они жили вместе. Сами показания не отличались запутанностью, и их было легко проверить, но многие вопросы вообще никто не задал. Например, имел ли кто-то еще доступ к автомобилю Равнеберга? Сколько у него было ключей от машины и где они находились? Телефонная беседа с женщиной тоже была слишком простым решением, и, казалось, ее провели только для того, чтобы вычеркнуть Юнаса Равнеберга из этого дела. Вистинг никогда не считал близких членов надежными свидетелями алиби, а когда они давали показания не лицом к лицу со следователем, их показания вообще мало чего стоили. Отношения между Равнебергом и Турелль закончились, должно быть, год спустя, в любом случае именно тогда, по словам Лине, Равнеберг переехал во Фредрикстад. В описании дела об убийстве он фигурировал как живущий в одиночестве мужчина. Вистинг положил бумаги обратно в коробку. Между Юнасом Равнебергом и Рудольфом Хаглунном существовала связь. Она была и семнадцать лет назад, просто тогда ее не заметили. Вистинг откинулся на спину стула. Ему казалось, будто перед ним находится незаконченное произведение искусства. Пейзаж, уже заключенный в раму, – самое главное на месте, набросок выполнен, но не хватает деталей. Пока что контуры были столь размыты, что он не мог предположить, как все будет выглядеть, когда работа будет закончена. 53 Сюзанне еще не спала, когда он прокрался в спальню. Свет был выключен, но по тому, как она крутится, он понял, что она давно не может уснуть. – Привет, – прошептал он. Она ответила мычанием. Он заполз под одеяло, лег на спину и принялся смотреть в темноту. – Думаешь, оно того стоит? – спросила она. Ее голос звучал неотчетливо. – Что именно? – Твоя работа в полиции, – пояснила она. – Никто не благодарит тебя за тяжелую работу, независимо от того, что ты делаешь. Ты рискуешь жизнью и здоровьем. Копаешься в чужом грязном белье. Сотни неоплачиваемых сверхурочных, сюда звонят в любое время дня и ночи. Все время что-то требуют и чего-то ожидают, а теперь твой собственный шеф заявил на тебя. Ты думаешь, оно того стоит? Вистинг не ответил. У него не было ответа. Его работа включала в себя много разных сложностей, но он выбрал ее не для того, чтобы наслаждаться спокойными деньками, и научился справляться и с сопротивлением, и с чудовищным давлением. Матрас скрипнул, когда Сюзанне повернулась рядом с ним. Вистинг закрыл глаза, но ничего не изменилось: вокруг и раньше было темно. А на сетчатке глаз светилось изображение пропавшей Линнеи Каупанг. – Это моя работа, – тихо произнес он и подумал, что, если бы только он мог поработать над этим делом, оно бы того стоило, все это. Возможность приблизиться к разгадке, сохраняя надежду на то, что Линнея по-прежнему жива, перевешивала все остальное. Он кашлянул. – Ты повесила желтую ленту, – сказал он, будто пытаясь сменить тему. Она не ответила. Лежала молча. – Квартира над кафе свободна, – сказала она через какое-то время. – И выставлена на продажу. Его охватило неприятное ощущение, будто что-то холодное заползло под одеяло. Больше всего ему хотелось сесть на кровати и включить лампу на ночном столике, чтобы увидеть глаза Сюзанне, но он остался лежать. – Что ты имеешь в виду? – Было бы практично. Вистинг тихо сглотнул слюну. Казалось, что Сюзанне повысила ставки, как игрок в покер, бросила на стол что-то очень ценное. Но то, что между ними было, не было игрой. – Ты говоришь о том, чтобы переехать? – Все равно я постоянно там. А ты бо́льшую часть времени проводишь на работе. У нас один адрес, но в общем мы не живем вместе. «Как несправедливо, – подумал он, – что она решила обсудить это именно сейчас». Он всегда считал себя самостоятельным, но после того как умерла Ингрид, постоянно чувствовал все нарастающее беспокойство за людей, которых любил. Боялся потерять самых близких. Скорее всего, это было связано с тем, что он видел на работе. Слишком много раз он наблюдал, как люди становились жертвами бессмысленных потерь. Он не только привязался к Сюзанне как к человеку, но и теперь зависел от нее как от спутницы жизни. Мысль о том, что все будет кончено, заставила его почувствовать недомогание. Пот холодной пленкой покрыл его кожу. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он погладил Сюзанне по плотным черным волосам, пытаясь успокоить дыхание. – Мне не нужны ленточки перед дверью, – сказал он, будто стремясь объяснить, кто он есть. – Я должен действовать. Стараться что-то сделать. Вот как я разбираюсь с такими вещами. Сюзанне повернула к нему голову. – Мне бы хотелось меньше нуждаться в тебе, – сказала она с пониманием в голосе. – Однако мы такие, какие есть, оба. Они долго лежали молча и в конце концов заснули. Сюзане – отвернувшись лицом к стене, Вистинг – на спине, сцепив перед собой руки. 54 Первый серый свет едва наполнил комнату, когда Вистинг проснулся. Он повернулся к Сюзанне, по-прежнему глубоко спящую возле. Она была еще красивее, когда все мышцы лица были расслаблены. Ресницы отдыхали на скулах. Морщинки почти исчезли, в ней было что-то особенно мягкое и мирное, и это легче было увидеть, когда она спала и не смотрела на него. Под глазом дернулась мышца, и рот сложился в подобие улыбки, но он слышал по дыханию Сюзанне, что она по-прежнему спит. Он оперся на локоть и задумался, что ей снится. Потом осторожно откинул одеяло и встал с кровати. Внизу из кухни доносились звуки. Ярко выраженный кофейный аромат встретил его еще на лестнице. Лине повернулась к отцу, когда он зашел на кухню. – Ты ее чистил? – спросила она. Он плотнее запахнул халат и покачал головой. – Ты же ее на Рождество получил, – напомнила она и протянула ему готовую чашку. – Тебе следует ее чистить пару раз в год. Он улыбнулся ей и сел за стол, а она начала делать кофе себе. Накануне, прежде чем лечь спать, Вистинг собрал документы по делу Эллен и унес коробку в машину. Гряда облаков пришла с моря и достигла Ставерна в течение ночи. Погода стояла серая, но дождя не было. Лине открыла холодильник. – У вас тут почти ничего нет, – резюмировала она и закрыла дверцу. Вистинг кивнул в сторону одного из шкафчиков. – Там хлебцы лежали, или что-то вроде того. Лине открыла шкафчик и просмотрела содержимое полок. В хлебнице она нашла половину нарезанного батона. Она достала из пакета два кусочка и положила в тостер. – Ты готов столкнуться с ним снова? – спросила она и повернулась к отцу. Он понял, что она имеет в виду, но неопределенно промычал в ответ. – Рудольф Хаглунн, – сказала она. – Ты готов к встрече с ним? – Думаю, да. – Мы тоже готовы. Он отпил из чашки. – Так вы сделаете это? Лине снова открыла холодильник и достала масло и банку клубничного варенья. – Попытка не пытка, – изрекла она и положила продукты на стол. – Сколько вас? – Четыре автомобиля. – Из газеты? Вистинг увидел в уголке ее левого глаза небольшую морщинку. – Две из газеты, – ответила она и отвернулась к тостеру. – А кто четвертый? Тосты выскочили, и Лине положила их на тарелку, а затем сунула в тостер еще два кусочка. – С вами поедет Томми? – спросил он, когда она поставила перед ним тарелку. – Да. Вистинг не стал комментировать. Он был рад, когда отношения между его дочерью и раннее судимым датчанином Томми Квантером закончились. Ему не нравилось, что Томми Квантер по-прежнему является частью ее жизни, однако не хотел ничего говорить. – Где ты был вчера? – поинтересовалась Лине. – Ты приехал домой позже нас с Сюзанне. Он задумался, не стоит ли ему скрыть, что он делал вчера вечером, но если Лине собиралась ему помочь, она должна была обладать той же информацией, что и он. – Я просматривал материалы по делу Эллен. Лине прекратила жевать. – Племянницы полицейского в очках? Вистинг кивнул. – Мне казалось, что у тебя нет доступа в здание полицейского участка, – заметила она. – Юнас Равнеберг давал показания по делу, – сказал Вистинг, пропустив слова дочери мимо ушей. – Почему? – Он был в одном из списков. В тот день, когда Эллен пропала, поблизости видели красный «Сааб 900». У Юнаса Равнеберга как раз была такая машина. – Она до сих пор стоит у него во дворе, – сказала Лине и сглотнула. – Получается, он был там, когда она пропала. Вистинг отрицательно помотал головой. – Он был в Швеции. – Откуда это известно? – Его сожительница это подтвердила. Дочь нацепила на лицо скептическое выражение, но глаза горели. – У тебя есть ее имя? – Мод Турелль. Лине повторила имя, смакуя его. – Нам следует с ней поговорить, – сказала она и встала с места. Хлеб выпрыгнул из тостера. Лине оставила его там, вышла в коридор и почти тотчас же вернулась со своим ноутбуком. – Это с ней он жил, прежде чем переехать во Фредрикстад, – сказала она. – Ты знаешь, где она сейчас? Он отрицательно покачал головой и услышал, как она что-то печатает на компьютере. – Мод Турелль? – снова произнесла она. – Необычное имя, но я не могу ее найти. – Не факт, что она еще жива. Лине уставилась на него. – Или она вышла замуж и сменила фамилию. – Мы должны ее найти, – сказала девушка. – Он не впускал в свою жизнь всех подряд. Она была ему очень близка. Может, именно она получила то письмо. – Письмо? Лине рассказала отцу, что Юнаса Равнеберга видели с собакой возле почтового ящика незадолго до того, как его убили. – Это выстрел вслепую, но там может что-то быть, – закончила она. Вистинг поднялся, подошел к тостеру и взял себе кусок поджаренного хлеба. – Когда ты едешь? – спросила Лине. Он посмотрел на часы. – Через час. 55 Адвокатская контора «Хенден, Халлер и Бреннер» располагалась в центре, в неприметном офисном центре прямо за Стурторвет. На двери не было кричащей вывески, только звонок возле таблички с названием. Вистинг позвонил, ответила женщина. Он представился и собирался объяснить, с кем у него встреча, но дверь уже открылась. Контора находилась на четвертом этаже. За дверьми начиналось офисное пространство, разительно отличающееся от обшарпанной территории общего пользования снаружи. Темный паркет на полу, абстрактные картины маслом на стенах и блондинка за стойкой. – Господин Вистинг? – спросила она. Он кивнул. – Я сообщу о вашем прибытии, – сказала она и встала. – Вы можете присесть и подождать, пока адвокат Хенден не освободится. Она проводила его до алькова в коридоре, где напротив друг друга стояли два черных кожаных дивана, разделенные журнальным столиком из дымчатого стекла. Там на одном из диванов уже сидел широкоплечий мужчина с бородой и в кожаной куртке, а на другом – полный пакистанец. Вистинг сел рядом с мужчиной в кожаной куртке. – Вам что-нибудь принести? – спросила секретарша. – Кофе? Воды? – Нет, спасибо. Вистинг подтянул к себе журнал, лежащий перед ним на столике. Он начал жалеть, что согласился на встречу, во всяком случае – в этом месте. Ему следовало договориться о встрече на нейтральной территории. Его мобильный телефон запищал. Сообщение от Лине: «Напиши, как только встреча закончится. Нам нужно знать, во что он одет». Вистинг ответил: «ОК». Когда было 12:05, к ним подошла женщина в черном костюме. – Али Мунзир? – спросила она так, будто не была уверена в том, кого из ожидающих так зовут. Полный пакистанец поднялся и последовал за ней. Через десять минут пришла секретарша, ранее встретившая Вистинга. – Извините за ожидание, – сказала она как по заученному. – Адвокат Хенден вас ждет. Он шел за ней через петлявший по всему офису коридор. Вскоре девушка остановилась возле двери с матовым белым стеклом и, дождавшись Вистинга, открыла ее. Свет в комнате был приглушен. На полу лежал толстый ковер, на стенах висели дорогие картины. На длинном столе у одной из стен Вистинг заметил фрукты и графины с водой. У дальнего конца стола для переговоров сидел, скрестив руки, Рудольф Хаглунн. Сощурившись, он с улыбкой на губах разглядывал Вистинга. Хенден поднялся с места возле него, подошел к Вистингу и пожал ему руку. Рудольф Хаглунн встал. Он был ниже, чем Вистинг запомнил, но все такой же бледный. Хаглунн протянул ему руку. Вистинг пожал ее, они обменялись короткими кивками. Потом все сели за стол. – Рудольф Хаглунн очень рад, что вы согласились на эту встречу, – начал адвокат. Рудольф Хаглунн кивнул. – Как вы знаете, я не имел отношения к старому делу и подробности мне известны только из документов. Хаглунн сообщил, что в вашем с ним обращении не было ничего, чем он мог бы вас попрекнуть. Он считает вас порядочным человеком, и, как я уже говорил вам, не верит в то, что вы могли подкинуть ДНК-улики. Рудольф Хаглунн снова кивнул. – Однако, несомненно, была совершена большая несправедливость, – сказал адвокат. – Моя контора работает над тем, чтобы ее исправить, но для Хаглунна речь идет не только о справедливости в отношении его самого. Он также хочет, чтобы коррумпированный полицейский, подкинувший фальшивую улику, предстал перед судом. Вистинг молчал. Пресса развернула против него настоящую кампанию. Они подпитывались сведениями, полученными от адвоката Хендена. В тот раз Вистинг был, конечно, главой расследования, но раз они знали, что за всем стоял другой служащий, должна была быть другая причина, почему они подставили его под удар. Рудольф Хаглунн был расчетливым человеком и мог потратить годы на то, чтобы обдумать свое дело. Хенден тоже был хорошим тактиком. У них, должно быть, с самого начала имелся некий план, и Вистингу совсем не нравилось, что он часть этого плана. – Я исхожу из того, что у нас есть общий интерес в разоблачении виновного, – продолжил Хенден. Он сидел, наклонившись вперед над столом, и только сейчас выпрямился. – Кто это? – спросил Вистинг. Адвокат махнул рукой и передал слово своему клиенту. Маленькие глаза Хаглунна сузились и так больше всего напоминали глаза хищника, увидевшего жертву. – Я не думал называть вам его, – сказал он. Вистинг сидел неподвижно. Адвокат не смог сдержать возглас и моргнул. – Но эта встреча… – начал было он и запнулся. – Вы узнаете, кто это, но я не собираюсь вам рассказывать. Я просто сообщу, как вы сможете это узнать. Вистинг кивнул, по-прежнему молча. – Первые дни после задержания врезались в мою память. Как я давал вам показания и часы, проведенные внизу, в камере. Осужденный за убийство мужчина склонился над столом. – Семнадцать лет я знал: что-то пошло не так, – сказал он и постучал пальцем по столу. – Но только когда Сигурд заново провел экспертизу окурков, я понял, что со мной сделали. В уголке рта адвоката дернулся нерв, выдавший, что он был не совсем готов к тому, что клиент назовет его по имени. – Все, что происходило тогда, намертво отпечаталось в памяти, – повторил Хаглунн. – И я час за часом прокручивал это в своей голове. – Он опустил веки, будто желая показать, как именно он это делал. – Я понял, кто подкинул улику против меня, и точно знаю, как это произошло. Вистинг кашлянул и поерзал на стуле, только чтобы дать знак, что он заинтересован и хочет услышать продолжение. – Внизу, в подвале, я терял ощущение времени. Я был без часов, без дневного света, но, кажется, это произошло вечером. Они вывели из соседней камеры мужчину, который шумел и кричал все время с тех пор, как попал туда, и я остался во всем подвале один. Я почти заснул, когда двери в отсек открылись. Я решил, что это дежурный по следственному изолятору, он заходил раз в полчаса, но это был не он. Вистинг кивнул. Случаи смерти в камерах заставили их ввести ручной досмотр заключенных каждые полчаса. – Дверь камеры открылась, – продолжил Хаглунн. – Стоявший на пороге мужчина поставил что-то на пол, оперся плечом на дверной косяк и стал меня разглядывать. Потом он достал пачку табака и заговорил со мной, сворачивая сигарету. Это была упаковка синего «Петтерэйес № 3». – Та же марка, что в самокрутке со следами ДНК, – сказал адвокат, словно мужчины этого не знали. – Закончив, он протянул мне табак и предложил свернуть сигарету. Я взял. Он прикурил мне, мы стояли и разговаривали. Странный был разговор, насколько я помню: бессодержательный, но мне показалось, что приятный. Покурить с тем, кто не интересовался делом, а просто хотел убить несколько минут. Затем дверь в конце коридора снова открылась. Рудольф Хаглунн прочистил голос и снова постучал указательным пальцем по столу, чтобы подчеркнуть, что то, что он сейчас скажет, особенно важно. – Пришел дежурный по следственному изолятору, – пояснил он и стал говорить медленнее, чтобы речь была четче. – И теперь следите внимательно: полицейский, который меня навестил, присел на корточки, взял пепельницу и протянул мне. Я затушил то немногое, что оставалось от сигареты, а затем дверь камеры закрылась. – Свидетель, – решительно заявил адвокат. – Дежурный по следственному изолятору может это подтвердить. – Сомневаюсь, чтобы хоть кто-то мог такое запомнить, – сказал Вистинг. – Думаю, он помнит, но, строго говоря, это даже не обязательно. – Что вы имеете в виду? – поинтересовался адвокат. – На стенах возле каждой камеры висели бланки, – пояснил Хаглунн. – Дежурные должны были расписываться каждые полчаса, что они были внизу и досматривали нас. Вистинг кивнул. Именно такой была инструкция, прежде чем результаты рутинного досмотра не стали фиксироваться в компьютере. – На тех же бланках отмечалось, когда нас допрашивали, когда прогуливали, давали возможность помыться, предлагали пищу или когда нам доставалась сигарета. – Это было семнадцать лет назад, – напомнил адвокат. Рудольф Хаглунн пропустил его слова мимо ушей: – Дежурный по изолятору был, очевидно, удивлен, что в подвале находится другой полицейский, и через окошко я услышал, как он просит того расписаться. Вистинг нагнулся над столом. История начинала становиться интересной. Было совершенно естественным, что предложивший заключенному сигарету ставил свою подпись на бланке. – И он расписался? Хаглунн кивнул. – Эти бумаги еще существуют? – уточнил он. Вистинг не ответил. Бланки подшивались в папки, когда арестанта выпускали на свободу или переводили в тюрьму. Папки сдавались в архив. Полиция порой сталкивалась с тем, что жалобы на обращение в «аквариумах» приходили через несколько лет после того, как дело было закрыто, а приговор вынесен. «Существуют», – подумал он. Где-то в недрах старого архива в подвале полицейского участка были документы, которые могли его оправдать. 56 Без четверти час Лине пришло сообщение от отца: «Короткие черные волосы. Бледный. Синяя рубашка, серый свитер с V-образным воротом. Темно-синие джинсы. Коричневые сапоги. Тип куртки неизвестен». Через секунд тридцать Вистинг появился в дверях здания. Он помнил, что они поблизости, и быстро узнал машину Лине, припаркованную у тротуара чуть выше по улице. Вистинг поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и пошел в противоположную сторону, наклонив голову. Лине переправила смс Томми и коллегам из газеты. Потом пригласила их в телефонную конференцию и услышала, как они подключаются. Это был эффективный способ поддерживать контакт, чтобы все знали, что предпринимает Рудольф Хаглунн. Она по очереди называла имена, а они отвечали один за другим, сообщая, где находятся. Она была единственной, кто видел вход в адвокатскую контору. Мортен П. считал, что сзади должен быть черный ход, и проверял это. Харальд из газеты и Томми прикрывали поперечные улицы, каждый со своей стороны. Вистинг получил номер конференции и пин-код для доступа. Также Лине объяснила ему, как все работает, чтобы он мог подключиться, если бы захотел. Девушка использовала служебный телефон «Верденс Ганг» для конференции и размышляла, не позвонить ли отцу со своего личного телефона, чтобы узнать, как прошла встреча, но вместо этого сосредоточилась на задании. Лине и раньше принимала участие в наружном наблюдении и знала, что для этого занятия требуются концентрация и сосредоточенность. Через десять минут Рудольф Хаглунн вышел из здания, одетый так, как описал Вистинг, плюс черная кожаная куртка. – Он выходит, – предупредила она других и рассказала о куртке. – Хорошо, – отметился Мортен П. Хаглунн вытащил из внутреннего кармана пачку сигарет и медленно открыл ее, осматривая улицу направо и налево. Взял сигарету, и, покатав ее между пальцами и постучав пару раз, сунул в рот. Поджег зажигалкой, которую достал из заднего кармана джинсов, и выпустил большое облако дыма. Потом проверил часы на руке и двинулся с места. – Направление Меллергата, – объявила девушка. – Я пойду за ним пешком. Она подключила к телефону наушники и вышла из машины. В воздухе висел дождь, и она могла надвинуть капюшон ветровки на голову так, чтобы это не выглядело странно. Рудольф Хаглунн пересек улицу в десяти метрах перед нею, не оборачиваясь. – Он идет в сторону Карла Юхана, – тихо сказала Лине. – Я тоже пешком, – сообщил Харальд. – Иду параллельно по Торггате. В кармане Лине зазвонил второй телефон. Она выудила его, но увидев, что это из редакции «Верденс Ганг», выключила звук и положила телефон обратно. Рудольф Хаглунн прошел мимо ресторана на Стурторвет, пересек Гренсен и двинулся дальше на восток. Лине короткими сообщениями передавала информацию, чтобы другие тоже могли перемещаться. Хаглунн подошел к улице Карла Юхана и свернул направо. – Идет вверх по Карлу Юхану, – сообщила она. – Приму его на Эгерторгет, – сказал Томми. Хаглунн был в тридцати метрах перед Лине. Он остановился перед баром «Скотсмен», потушил сигарету в пепельнице на одном из стоявших на улице столов и зашел внутрь. – Внутри в «Скотсмене», – рапортовала Лине и направилась в магазин одежды на другой стороне улицы. – Да, видел его, – сказал Харальд. – Иду снизу. Буду ждать возле «Севен-Элевен», в случае если он потом пойдет этой дорогой. Вмешался Мортен П.: – Взял себе хот-дог? – Подтверждаю, – ответил Харальд. Лине замерла возле стола со стопками свитеров, на которые была скидка. Молодой парень, стоявший за соседним столом и сворачивавший футболки, кивнул и улыбнулся ей. Музыка в магазине играла так громко, что ей пришлось затолкать наушники глубже в уши, чтобы слышать, что говорят другие. – Где ты, Мортен? – Незаконно припарковался на Стурторвет. Снова зазвонил второй мобильный. Тот же внутренний номер. Она вынула наушник из одного уха и ответила. Расслышала, что это кто-то отдела проверки фактов, но все остальное забила музыка. Лине выбралась из магазина как раз тогда, когда Рудольф Хаглунн вышел из бара на другой стороне улицы и сел за один из столов под уличным обогревателем. С собой у него были чашка кофе и газета. Лине повернулась спиной к нему и стала рассматривать его отражение в стекле магазина. – Он купил кофе. – Что ты сказала? – спросила звонившая из газеты женщина. – Извини, – сказала Лине и закрыла рукой микрофон для телефонной конференции. – Что, ты говоришь, ты выяснила? – Ну, это ты сама выяснила, – ответила та. – Ты хотела получить историю адреса по улице Миннехаллсвейен, дом 28, в Ставерне. Лине выудила записную книжку из наплечной сумки. – Юнас Равнеберг жил там вместе с Мод Турелль. Вообще-то она из Швеции, но в конце 80-х переехала в Норвегию. Десять лет назад она вернулась в Швецию, поменяла фамилию на Сведберг и живет в Истаде, на самом юге Швеции. – Мод Сведберг? – Верно, я позвонила, потому что поняла: для тебя это довольно важно. Могу дать тебе адрес и номер телефона сейчас или прислать все по электронной почте. – Отлично, – поблагодарила Лине. – Отправь мне мейл. Она закончила разговор. На манекене в окне была крутая футболка, Томми бы такая пошла. На другой стороне улицы Хаглунн осушил чашку кофе и подвинул в ее центр стола, освободив место для газеты. Пару лет назад Лине делала большой проект для «Верденс Ганг»: серию интервью с убийцами, которые просидели в тюрьме в сумме сто лет. Интервью были о том, что с ними сделала тюрьма и какой потом стала их жизнь. В большинстве случаев это оказались раздавленные люди, которые после долгого пребывания в тюрьме не могли предложить обществу ничего, кроме новых проблем. Хаглунн перевернул страницу, ничего не прочитав. Он сидел и рассматривал идущих мимо него по оживленной улице людей. Иногда он задерживал на ком-то взгляд и поворачивал голову, чтобы проследить за этим человеком, пока тот не исчезал в толпе. – Что он делает? – спросил Мортен П. у Лине в ухе. – Он просто сидит и смотрит на людей, – отчиталась Лине, но в этот момент до нее дошло, что он не просто смотрит. Он выбирал некоторых из проходящих мимо и основательно их изучал. Выбирал молодых девушек. 57 Начал дуть ветер, дождевые облака угрожающе низко висели в небе над столицей. Вистинг нашел кофе-бар на углу возле здания суда. До встречи в спецотделе оставался еще час. Он купил себе булочку и чашку «кофе дня». Такого выражения он еще не встречал, но «кофе дня» должен был быть из Бурунди и обладать вкусом меда, цитрусов и орехов. Вистинг нашел столик в глубине зала, в углу, где он мог сидеть спиной к другим гостям. Мысли плавали, голова кружилась, как будто он неспешно ехал на карусели. Он думал, что понял стратегию взаимодействия Рудольфа Хаглунна со СМИ. Его тактику. Тактика оказалась успешной. Вистинг чувствовал себя вынужденным искать доказательства, которые смогли бы не только оправдать его самого, но и поспособствовать пересмотру решения суда в отношении Хаглунна. Вероятность того, что папка со старыми бланками из камер все еще существует, была велика. Бьерг Карин Йоакимсен была ответственной за архив и проработала в отделе уголовных преступлений почти сорок лет. Эта женщина была из тех людей, которые редко что-то выкидывают, даже почти никогда. Которые, скорее, находят для старой вещи место в шкафу или ящике. Вероятно, решающий документ был совсем рядом, когда Вистинг прошлой ночью зашел в свою учетную запись на компьютере в архиве. Он отпил из чашки. Кофе как кофе. Чуть слабее, чем он привык. Ни вкуса цитрусовых, ни орехов. Он вполне мог еще раз ночью посетить полицейский участок, но не думал, что это принесет пользу. Забрать из архива бумаги, хранящиеся там по новой упорядоченной системе, не было проблемой, однако найти нужный документ среди тех, которые копились в течение последних двадцати пяти лет просто потому, что «неплохо было бы их сохранить», казалось гораздо более сложным делом. Единственным человеком, который мог знать, есть ли там по-прежнему эти бумаги и где они хранятся, была Бьерг Карин из уголовного отдела. Вистинг набрал ее рабочий номер. Этот номер был одним из немногих, которые он помнил наизусть. Она ответила профессионально и вежливо. Большинство звонков, на которые она отвечала, были от людей, жалующихся на что-то. Обычно всех соединяли с ней, потому что именно она выясняла, кто может помочь позвонившему. Часто она не переводила звонок дальше, поскольку сама дружелюбно и терпеливо разбирала все недоразумения и объясняла факты понятным образом. – Как хорошо услышать твой голос, – сказала она, когда до нее дошло, кто звонит, и завалила Вистинга вопросами и комментариями о его отстранении. – Я думаю, я могу из этого выпутаться, – ответил Вистинг. – Только мне нужна помощь. – Надеюсь, я смогу помочь. Вистинг объяснил, что ищет, не вдаваясь в детали того, почему это так важно. – Я не уверена, – сказала Бьерг Карин, – но думаю, эти папки стоят в дальнем архиве. Я их видела и, конечно, не выкинула. – Ты не могла бы проверить? – попросил Вистинг. – Управлюсь до конца дня, – уверила Бьерг Карин. 58 Рудольф Хаглунн выпил две чашки кофе, а затем отправился дальше. Они последовали за ним до ресторана на Родхюсгата, оттуда открывался вид на крепость Акерсхус. Прохладный, сырой ветер пришел с фьорда и нелюбезно обдувал углы домов. Когда упали первые капли дождя, Лине нашла укрытия под крыльцом делового центра. – Сколько он уже там? – спросил Мортен П. – Почти десять минут, – ответила Лине. – Я предлагаю одному из нас зайти внутрь и посмотреть, чем он там занимается. Может, он о встрече договорился, или еще что-нибудь. – Я могу, – предложил Харальд, – мне как раз нужно отлить. Лине согласилась. Она не знала, на что рассчитывала, затеяв слежку за Рудольфом Хаглунном, но уж точно она не собиралась путешествовать вслед за ним по кабакам. Харальд исчез в двери ресторана. Дождь стал падать плотнее, мощные порывы ветра бросали капли горизонтально вдоль улицы. Через две минуты Харальд вышел. – Он сидит там вместе с Хюльквистом, – сообщил он. – Йермундом Хюльквистом? – прорезался голос Мортена П. – Черт, там должны были быть мы. Он нам задолжал. Ведь мы раскручиваем его дело. Только вот нам он сказал, что не заинтересован в интервью. Йермунд Хюльквист был опытным криминальным репортером из газеты «Дагбладет», много лет подряд он освещал самые крупные дела в стране. Он был известен своей способностью налаживать контакт с людьми и имел широкую сеть источников, которые помогали ему находить новости, недоступные другим. – Теперь у них обед. Бумага и ручка при Хюльквисте, – пояснил Харальд. – Это дает нам немного времени, – сказала Лине. Она начала мерзнуть. – Схожу за машиной. Сев за руль, Лине поняла, что насквозь промокла. Она завела автомобиль, включила печку и позволила дворникам двигаться по лобовому стеклу, пока стаскивала с себя куртку и свитер. Сменила одежду на сухую, лежавшую в сумке на заднем сиденье, а потом поехала и нашла свободное парковочное место на боковой улице. Так перед ней открывалось несколько возможных маршрутов, когда интервью закончится и Рудольф Хаглунн выйдет на улицу. Харальд и Мортен П. контролировали вход в ресторан. Благодаря этому у нее появилось время, чтобы собрать некоторые ниточки воедино. Она хотела позвонить полицейскому, который брал у нее показания во Фредрикстаде, и спросить, нет ли новостей по делу об убийстве, но решила сперва снова попробовать незарегистрированный номер. Девушка отсоединила микрофон и набрала номер. К ее большому удивлению, ответили почти сразу. Молодая девушка поздоровалась, фоном раздался смех. Лине, представляясь, проверила, правильный ли номер набрала. – С кем я говорю? – спросила она. – А с кем собирались? – Вообще-то не знаю, – ответила Лине и попыталась блефовать: – Я просто перезваниваю, у меня неотвеченный вызов. – Вы позвонили на телефон-автомат, – ответила молодая девушка. – Телефон-автомат? А где? – Возле железной дороги во Фредрикстаде. «Логично», – подумала Лине. Тот, кто стоял за убийством, звонил из телефонной будки. Поэтому-то ей никто не отвечал, когда она звонила. – А камера там есть? – уточнила Лине. – Камера? – Камера видеонаблюдения, на станции? Девушка положила трубку. Лине подняла глаза. На лобовом стекле уже собрался слой конденсата. Она протерла окошко тыльной стороной ладони и посмотрела вперед. Барабанящий по крыше автомобиля дождь загнал людей в дома. Она пробежалась по событиям перед убийством Юнаса Равнеберга. В 14:17 ему поступил звонок, заставивший его позвонить адвокату и договориться о встрече. Через семь часов он был мертв. Здесь должна быть связь. Она по-прежнему не знала, кто звонил, но звонили из общественной телефонной будки. Она нашла номер фотографа, с которым работала во Фредрикстаде, и позвонила ему. Эрик Фьелль ответил сразу же. Голос был глухим, и Лине поняла, что он тоже сидит в машине. – Мне нужно, чтобы ты кое-что сфотографировал. – Ты по-прежнему ведешь это дело? – спросил фотограф. – Собираю ниточки, – неопределенно ответила Лине и рассказала о телефоне-автомате возле железнодорожной станции. – Можешь его сфотографировать? – Я в получасе езды. – Хорошо. И когда ты там будешь, посмотри: есть ли там камера наблюдения. Эрик Фьелль помедлил, прежде чем ответить. – Хорошо, – сказал он в конце концов, и ей показалось, что он тут же нажал на педаль газа. Он совершенно точно понял, что его задача заключалась не только в том, чтобы сфотографировать будку, но и в том, чтобы попробовать раздобыть изображение убийцы. 59 Специальный отдел внутренних расследований полиции вел неприметное существование в центре города. Дом № 1, вход со двора улицы Киркегата. Здание также приютило компанию, занимающуюся телефонным маркетингом, несколько бухгалтерских компаний и другие фирмы, у которых не было необходимости сообщать о себе рекламными плакатами и большими витринами. У въездных ворот, укрываясь от дождя, курили две женщины. Они кивнули Вистингу, когда он проходил мимо них, будто знали, кто он и зачем он здесь. Когда он приблизился к двери, ему показалось, что он чувствует их взгляды на своем затылке. Дверь была заперта. Он соориентировался на домофоне и нажал на кнопку «Спецотдел». Ему ответили не сразу. Вистинг произнес свое имя и сказал, что у него встреча в два часа. В двери зажужжало. – Второй этаж, – сообщили ему. Открывая дверь, он кинул взгляд назад. На другой стороне дворика стоял мужчина с фотоаппаратом в поднятых руках. Еще один висел на плече, дождь капал с козырька кепи. «Журналист», – подумал Вистинг и поторопился внутрь. Кто-то сообщил журналисту, что он собирается сюда. Полицейский инспектор Терье Нурдбу встретил его на пороге. Они поздоровались за руку. Вистинг безрезультатно пробивал его имя в интернете: оно фигурировало только в конце списка участников лыжного забега Биркебейнеров[21]. Вистингу жестом показали пройти в практически пустой коридор. В конце его инспектор открыл дверь в просторный кабинет и пропустил Вистинга перед собой. Стены были серыми, холодными и голыми, только тикающие часы и узкое окно. На письменном столе Вистинг увидел монитор, клавиатуру и мышь, а также стопку белых листов, шариковую ручку и маленький электронный диктофон той же марки, что использовали его собственные коллеги-следователи. Терье Нурдбу снял куртку и аккуратно повесил ее на спинку стула. Потом сел, придвинул клавиатуру поближе и начал закатывать рукава рубашки. Вистинг на мгновение замер. Было непривычно, неестественно занимать место по другую сторону рабочего стола следователя. Но он сел и посмотрел на мужчину напротив, внимательно смотрящего на экран. На Нурдбу были очки без оправы и туго затянутый галстук, он был коротко подстрижен, поджар и примерно лет на десять младше Вистинга. Это давало Вистингу преимущество во многих тысячах часах опыта, однако он все равно чувствовал свою подчиненность. Внутренние расследования всегда проводились крайне тщательно, и все, что находили следователи, передавалось дальше и анализировалось людьми, числившимися среди лучших уголовных юристов страны. А они, сидевшие на верхних этажах за широкими письменными столами, всегда находили что подвергнуть критике. – Я буду записывать нашу беседу, – объявил инспектор и включил диктофон. – Потом набросаю краткий отчет, чтобы вы могли с ним ознакомиться и подписать. Вистинг согласился кивком, подвинулся к столу и встретился глазами с мужчиной напротив. «Теперь я сижу по другую сторону стола», – подумалось Вистингу. Там, где раньше побывало множество мужчин и женщин. Там, где он сам размещал сотни, тысячи подозреваемых. По закону они были невиновны, пока иное не было доказано. Для следователей все было наоборот. Отправной точкой для них было то, что сидящий напротив человек – виновен. Чтобы распутать дело, было очень важно верить в это. Быть твердо убежденным в том, что человек перед тобой сделал то, в чем его или ее обвиняют. Так делал и сам Вистинг, когда допрашивал Рудольфа Хаглунна семнадцать лет назад. Когда он зашел в комнату для допросов, он напомнил себе, что находился теперь в одном помещении с убийцей Сесилии. Так должно было быть. Как спортивное состязание. Если ты не веришь в то, что игра стоит свеч, то проиграешь. – Вы подозреваетесь в нарушении статей 168 и 169, пункт 2, Уголовного кодекса, – сообщил следователь. Лоб Вистинга прорезала морщина. Он понял, что не достаточно подготовлен. Целыми днями изучал дело Сесилии, желая вычислить, кто мог подбросить улику, доказывающую вину Рудольфа Хаглунна, но использовал бо́льшую часть времени на поиски альтернативного убийцы. Он был практически не готов к обвинениям, направленным против него самого. Вистинг ухватился за край стола и почувствовал грубый металлический кант. Нарушение статьи 168 было ожидаемым. В нем говорилось о ложных обвинениях, обычно речь шла о тех, кто их выдвигал, но также и тех, кто обеспечивал фальшивые доказательства. Содержание статьи 169 было ему неизвестно. – Статья 169 устанавливает минимальное наказание за фальсификацию доказательств длиной в один год тюремного заключения, – объяснил следователь, будто увидел замешательство Вистинга. – В тех случаях, когда кто-то был осужден на основании сфабрикованных доказательств и провел в тюрьме больше пяти лет, виновному может быть назначено наказание до двадцати одного года тюрьмы. Срок давности составляет двадцать пять лет. Вистинг сглотнул. Неожиданно дело приняло куда более опасный оборот. Последствия обвинения для него могли оказаться гораздо серьезней, чем он предполагал, садясь на стул для допроса. Если он не сможет оправдаться, его посадят. Он медленно втянул воздух и выдохнул, чуть более громко, чем планировал. – Поводом для обвинения послужило ходатайство адвоката Хендена в комиссию по пересмотру дела Рудольфа Хаглунна, – продолжал следователь тем же формальным тоном. – Поскольку вы обвиняемый, вы не обязаны свидетельствовать против себя, и, конечно, у вас есть право воспользоваться помощью адвоката на любом этапе расследования. Дождевая вода бежала вниз по стеклу ровными, прямыми ручейками. Воздух в комнате был влажным и холодным. Вистинг сменил позу, положив ногу на ногу. – Вам ясны суть обвинения и ваши права? – спросил мужчина по ту сторону письменного стола. Вистинг кивнул. – Вы должны отвечать вслух, – напомнил следователь и показал на диктофон. – Да. 60 Дождь стал плотнее, потоки воды бежали вдоль бордюров. Часы на приборной панели показывали 14:37. Рудольф Хаглунн уже почти час разговаривал с журналистом газеты «Дагбладет». Лине сидела с красной папкой из дела Сесилии на коленях. На торце была этикетка с надписью «Подозреваемый». В папке содержались показания Рудольфа Хаглунна и вся прочая информация, собранная о нем. Лине собиралась сначала использовать ее как шпаргалку: сверяться по ней, когда Хаглунн кого-то посещал и что-то делал. Теперь она просто хотела лучше узнать его и бессистемно просматривала разные протоколы допросов. Дома у Хаглунна не нашли ДНК, отпечатков пальцев или других следов Сесилии. Эксперты-криминалисты заключили, что Сесилия никогда там не была. Во время обыска было сделано множество фотографий. Это был типичный дом семидесятых, на нем лежал отпечаток скудности, типичной для дома, полученного в рамках программы жилищного финансирования. Он состоял из большой гостиной, кухни, ванной, туалета, прачечной, двух кладовых и трех спален. Каждая комната была сфотографирована с разных ракурсов, потом отдельно следовали фотографии порнографических журналов, найденных в чемодане в одной из кладовых. Каждый журнал был сфотографирован. Делалось это, очевидно, с целью проиллюстрировать сексуальные предпочтения Хаглунна и обосновать сексуальный мотив похищения Сесилии Линде. Она пролистала назад, к фотографии гостиной. Серые тканевые обои на стенах. Коричневый синтетический ковролин на полу. В одном конце комнаты диван, обтянутый синим бархатом, и два таких же кресла, журнальный столик со стеклянной столешницей и телевизор с видеопроигрывателем на тумбочке с колесиками. «Картинки одинокой и печальной жизни», – подумала Лине и собралась закрыть папку, но остановилась. За телевизором на стенке лесенкой было прибито три полки. И на каждой стояли в ряд коллекционные модели автомобилей. Она нигде не читала, что Рудольф Хаглунн собирал модели автомобилей. Единственное, что приходило в голову, – те свидетельские показания, в которых Хаглунн выступил посредником между Юнасом Равнебергом и одним из сотрудников мебельного магазина, унаследовавшим ящик машинок. Ни Хаглунн, ни Равнеберг не казались людьми, с которыми легко сойтись. Возможно, они и познакомились благодаря общему интересу. Она проверила на телефоне почту и скачала сообщение из отдела проверки фактов. Мод Сведберг жила на улице Лилла Норрегатан в Истаде. Женщина поменяла фамилию на Сведберг, когда вышла замуж двенадцать лет назад, но фигурировала в реестре как разведенная и без детей. Если она не следила за тем, что пишут в норвежских газетах, то, вероятно, и не знала, что ее бывший был убит. Это означало, что Лине нужно было сообщить новость о его смерти. Она чувствовала, что пытается усидеть на двух стульях. Юнас Равнеберг и Рудольф Хаглунн. Так или иначе они были связаны, но девушка пока еще не понимала, как именно. Она набрала номер. Голос ответившей женщины был глухим и неожиданно неуверенным, будто не привыкшим к телефонным разговорам. Лине представилась. – Я работаю над делом об убийстве и, полагаю, вы знали жертву, – пояснила она. – Убийстве? – Умышленном убийстве, – подтвердила Лине. – Убитого звали Юнас Равнеберг, и я думаю, вы его знали. – Юнас? – Вы жили вместе в Норвегии семнадцать лет назад, разве нет? – Он умер? Лине объяснила, что произошло. – Вы были его фактической женой? – Много лет назад, – ответила женщина в трубке. Она говорила так тихо, что Лине должна была прилагать усилия, чтобы слышать ее как следует. – Я теперь живу совсем другой жизнью. Я вернулась обратно в Швецию и вышла замуж. – Почему вы расстались? – поинтересовалась Лине. – Прошло уже много лет, – повторила Мод Сведберг. – А он переехал во Фредрикстад, – выпалила Лине и сама услышала, что ее слова прозвучали нетерпеливо и резко. – У него была какая-нибудь особенная причина сделать это? – Он был очень нервным, – выдавила Мод Сведберг, но тут же оборвала себя. – Так вы работаете в газете? – «Верденс Ганг», – подтвердила Лине. – Мне интересно узнать, каким человеком он был. – Я не хочу, чтобы вы писали о нас. – Я и не собираюсь. Мне просто нужно поговорить с кем-то, кто его знал. Кажется, что таких людей было немного. – Именно это и было нашей проблемой. Он все больше и больше замыкался. Ни мыслями, ни чем другим со мной не делился. В конечном счете делить жилье нам было не нужно, так что он съехал. – Вы с ним с тех пор связывались? Женщина снова замешкалась. – Этим летом мне исполнилось пятьдесят, – ответила она и добавила, что на два года старше Юнаса Равнеберга. – Тогда я получила от него письмо. Он не писал ничего такого. Не рассказывал о себе. Просто несколько строк о том времени, когда мы были вместе. – Вы ничего не получали от него почтой в последние дни? – Нет. Он написал сзади на конверте свой адрес, и я отправила ему открытку из Испании, когда отдыхала там в сентябре. Поблагодарила за письмо и пожелала всего самого наилучшего. – Вы можете предположить, из-за чего кому-то понадобилось его убивать? Мод Сведберг не успела ответить. – Движется, – сообщил Мортен П. на другой линии. – Хаглунн выходит. Идет к Акерсгате. – У меня другой звонок, – извинилась Лине и завела машину. – Я могу перезвонить вам позже? Голос женщины был почти неслышен, когда она поблагодарила Лине за звонок. 61 Вистинг давал показания больше часа, без перерыва. Он пытался говорить о деле Сесилии так объективно, как только мог. Он перечислил поименно всех, кто тем или иным образом был вовлечен в расследование, и объяснил, как распределялась ответственность. Следователь по ту сторону стола терпеливо слушал, не делая заметок. Он, вероятно, подготовился, прочитав материалы старого дела, и вся информация, сообщенная Вистингом, была ему известна. Оценивая объективно, рассказ Вистинга был безупречен. Упомянув вначале о получении сообщения о пропавшей девушке, он затем продрался через бесконечные показания свидетелей и наконец описал место обнаружения тела и задержание подозреваемого. Когда Вистинг закончил, следователь из спецотдела заинтересовался ролью Вистинга в расследовании. Его оценками, наблюдениями и ощущениями. Он тратил время на обсуждение теорий, процедур и инструкций. Это запутало Вистинга. Внезапно все стало слишком сложным. Истина скрылась в закоулках лабиринта. – Почему вас назначили главой следствия? – поинтересовался Терье Нурдбу. – Меня назначил начальник полицейского участка. Этот вопрос следует задать ему. – Это мы сделаем, но разве вы сами не задавались этим вопросом? Вистинг медлил. Он привык принимать ответственность, не задавая вопросов. – Я был там, – ответил он. – И у меня была квалификация. – Вас это не беспокоило? Вистинг покачал головой. Тематика вопросов была вне его разумения. – Вы вели раньше такие крупные дела? – спросил следователь и показал на диктофон, напоминая, что кивать или мотать головой недостаточно. Вистинг кашлянул. – Дело Сесилии выросло до самого крупного расследования дела, которое я когда-либо возглавлял, – ответил он. – Но когда меня назначили, это было просто дело об исчезновении. – Просто? – Ну конечно, с самого начала было понятно, что Сесилия исчезла не по доброй воле. Естественным было предполагать, что с ней случилось несчастье. Она пропала на пересеченной местности, кое-где ее путь пролегал рядом с морем. Я работал с теорией наихудшего. – Теорией наихудшего? – Моей задачей было позаботиться о том, чтобы мы с самого начала вели следствие, предполагая, что случилось наихудшее. Что в отношении девушки могло быть совершено преступление. – Какие команды поступали от вашего руководства? – Команды? Я не совсем уверен, что понимаю вопрос. – Они показывали, что довольны вашей работой? – Другого впечатления у меня не было. Все время возникал ресурсный вопрос, разумеется, однако никакой критики в отношении проделанной работы не было. – Чего они ждали от вас? Вистинг пожал плечами. На практике такого не было, чтобы полицейским говорили, чего от них ждут. У них у всех была общая цель: раскрыть дело и предать преступника правосудию. – Результат, – ответил он. – Они, конечно, ждали результата. – Как они это показывали в ходе расследования? – Я не понимаю вопроса. – Кто-нибудь проявлял нетерпение, когда результата не было? – Все проявляли нетерпение, – признал Вистинг. – Но большинство из нас уже бывали в такой ситуации и раньше. У нас был опыт, мы знали: порой, чтобы разобраться в деле, нужно немало времени. – А что с прессой? – А что с ней? – Журналисты не проявляли нетерпения? – Конечно, они предъявляли требования по раскрытию преступления и задавали вопросы по нашей работе. – Как вы это воспринимали? – Двояко, – ответил Вистинг. – Следователям мешала необходимость постоянно отвечать на вопросы журналистов, однако внимание прессы приносило также и пользу: люди могли поделиться догадками или информацией. – Это было обременительно? – В таком деле что угодно может быть обременительным. Но общение с прессой – это часть нашей работы. – Однако я полагаю, что давление общественности, требовавшей от вас результатов, было огромным? – Это был вопрос? – Позвольте спросить иначе, – поправился следователь. – Как влияло на следствие то, что вам нечего было рассказать прессе? Вистинг задумался. Хороший вопрос. – Моей главной задачей было вести тактическое расследование, – объяснил он. – Я был сосредоточен на этом. С журналистами общался занимавший тогда должность полицейского обвинителя Аудун Ветти. – Но вы присутствовали на пресс-конференциях? – Да. – Как вы относились к тому, что вам приходилось сидеть на ежедневных пресс-конференциях, не имея возможности сообщить что-то новое? – Это не так, – ответил Вистинг. – Расследование не стояло на месте. Каждый день были какие-то подвижки, хотя прорывов и не было. Следователь листал бумаги, будто хотел вернуться к изначальному вопросу. Вистинг изучал его. Терье Нурдбу знал о том, что не только было крайне важным для дела, но и привело к катастрофическим последствиям. Пока они искали Сесилию Линде, всплыло, что полиция располагает кассетой, на которой девушка описывает место, где ее держат. В тот же день, когда Аудун Ветти подтвердил эти сведения журналистам, тело девушки сбросили в придорожную канаву. Если Вистинга и можно было за что-то порицать, так это за то, что полицейские не сумели скрыть информацию о кассете и обширных поисковых мероприятиях. Это-то ее и убило. Когда о кассете стало известно всем, у преступника не осталось иного выбора, как избавиться от Сесилии. Вистинг сглотнул. Решил об этом не говорить. – Как на вас лично отражалось отсутствие у следствия конкретных успехов? – Я считаю, что на этот вопрос сложно ответить. Я не думал об этом и не был на этом сосредоточен. – Это тяготило? – Наверное, это подходящее слово. – Как ваша семья относилась к расследованию? – Я им ничего не рассказывал, – ответил Вистинг. Следователь листал свои записи. – У вас двойняшки? – уточнил он. – Лине и Томас. Сколько им было? – Как раз исполнилось двенадцать. – Они были в курсе того, что происходит? Вистинг кивнул. – Ингрид, моя жена, говорила с ними. Я редко появлялся дома до того, как они ложились спать. Он опустил глаза. Вспомнил, как по вечерам доверял все свои мысли Ингрид и мог отправляться спать с практически пустой головой. Именно этого ему не хватало в отношениях с Сюзанне. – Вам не хватало его? – Чего? – Времени с семьей. Вам его не хватало? – Конечно. – Каким был ваш брак? Вистинг выглянул наружу. Дождевая вода сбегала вниз по окну, искажая остающийся снаружи мир. Он понимал, что делал следователь. Пытался создать мотив, изобразить ответственность Вистинга непосильной, а требования раскрыть дело представить бесчеловечным давлением. Его задачей было подтвердить теорию спецотдела о том, что Вистинг подкинул решающую ДНК-улику, чтобы избавиться от ноши, чтобы найти выход из дела, с которым не мог совладать с помощью стандартных полицейских методов. – Я не думаю, что мой брак имеет отношение к делу, – ответил он. – А я думаю, имеет, – возразил Нурдбу. Тишина заполнила комнату. Вистинг снова перевел взгляд на окно. По стеклу бежал небольшой ручеек. Терье Нурдбу откинулся на своем стуле с высокой спинкой и ждал. Вистинг и сам так делал много раз. Прием был эффективным. Просто сидеть и ждать, пока тишина не станет такой неприятной, что собеседник заговорит и беседа пойдет дальше. Искусственная пауза заставила Вистинга почувствовать, как сильно взволновала его вся эта ситуация с допросом. Допрашивающий его мужчина больше всего был заинтересован в том, чтобы спровоцировать эмоциональную реакцию, заставить Вистинга проговориться. Вистинг перевел взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Может быть, это была его ошибка, подумал он. Возможно, именно он неосознанно позволил этому случиться. Недостаточным продвижением, отсутствием прорыва в расследовании он спровоцировал фальсификацию доказательств, подтверждающих вину Рудольфа Хаглунна. Его неэффективность заставила кого-то взять дело в свои руки. Следователь спецотдела нарушил тишину. Наклонившись вперед и порывшись в бумагах, он выбрал новое направление для допроса: – Сколько раз вы допрашивали Рудольфа Хаглунна? Вистинг поднял глаза к потолку, как будто вспоминая. Он знал ответ, но понимал, куда клонит следователь. Он заставил Вистинга описать дело так, словно оно почти зашло в тупик и тяготило его как главу следствия. Мотив Нурдбу получил. Теперь он хотел знать, мог ли Вистинг подкинуть ДНК-улику. – Шесть, – ответил он. – Почему вы решили допрашивать его самостоятельно? Вы ведь были главой следствия. Вы не думали передать эту обязанность кому-то другому? Мобильный телефон Вистинга зазвонил, прежде чем он успел дать ответ. Следователь спецотдела был заметно раздражен, но нацепил снисходительную мину. Вистинг вытащил телефон из кармана. Звонила Бьерг Карин из уголовного отдела. – Я должен ответить, – сказал он и встал с места. Терье Нурдбу открыл рот, чтобы что-то сказать, но Вистинг уже покидал комнату. 62 В 15:43 Рудольф Хаглунн покинул ресторан на улице Родхюсгата. Он направился к Толлбугате и спустился по ней вниз к Берсен. Потом поднялся вверх один квартал и зашел на многоэтажную парковку. Вскоре он выехал оттуда на сером «Пассате». Хаглунн находился сейчас в центре невидимой сети. Он направлялся на юг по дороге Е18. В пяти машинах перед ним ехал Мортен П. Три других наблюдателя держались позади, но все время менялись местами так, чтобы в зеркале заднего вида отражались каждый раз разные фары. Хаглунн ехал с максимально допустимой скоростью или даже чуть-чуть превышал. Шел дождь. Покрышки свистели по мокрому асфальту. Лине следовала за серым «Пассатом» впереди остальных. Возле Лиертоппен Хаглунн внезапно сбавил скорость. Весь транспорт стал обгонять, его и было бы странно, если бы Лине оставалась сзади. Она предупредила остальных, чтобы они могли заранее сбавить скорость, а потом перестроилась и обогнала Хаглунна, не отрывая взгляда от дороги. И лишь затем она бросила взгляд в зеркальце. Заднее стекло запотело и было покрыто каплями дождя, но она отметила расположение фар, чтобы не потерять его машину. Она ехала в левом ряду и вскоре обогнала Мортена П. Теперь две машины были впереди и две позади. Если Хаглунн свернет, они будут уязвимы. – Он снова набирает скорость, – сообщил Томми. – Буду держаться сзади, – сказал Мортен П. В зеркале Лине видела, как маневрируют другие машины. – Вот и он, – отчитался Мортен П. – Я прямо позади. Хаглунн продолжал ехать на юг. Автомобильный мост через Драммен был забит машинами. Под дождем они превращались в плавающие огни. Возле промышленного района в Коббервикдалене зазвонил второй телефон Лине. Она должна была приставить его к уху, поскольку телефонная конференция поддерживалась через устройство хендс-фри. Звонил Эрик Фьелль. – Это заняло больше времени, чем я обещал, – извинился он. – Но у меня теперь есть фото этой твоей телефонной будки. – Все в порядке, – ответила Лине. Перед тем как ответить на звонок, она сбавила скорость и сейчас увидела в боковое зеркало, что Хаглунн ее обгоняет. – Погоди! Она попросила остальных взять его на себя. Серый «Пассат» проехал мимо. Сразу за ним показалась машина Томми. Лине стала подстраховывать других, держась позади. Она отключила микрофон на устройстве хендс-фри, чтобы ее никто не слышал, а сама она могла слышать всех. Дворники разгоняли струящийся по лобовому стеклу дождь. Машина Хаглунна исчезла из виду. – Что с видеонаблюдением? – спросила она и приложила телефон к другому уху. – В районе станции часто фиксировались случаи вандализма, так что они поставили весной новую систему видеонаблюдения. – И записи у них сохранились? – спросила Лине с надеждой. – Именно поэтому это заняло столько времени, – продолжил Эрик Фьелль, не ответив на вопрос. – Полиция побывала здесь вчера и забрала их. Лине не удержалась от раздраженного возгласа, хотя вообще-то в том, что следователи из Фредрикстада побывали там раньше нее, было что-то обнадеживающее. – Запись электронная, – продолжил объяснять фотограф. – Они забрали копию. Сама запись по-прежнему хранится на станции. Порыв ветра чуть не снес машину, и Лине ухватилась обеими руками за руль. Дождь шел параллельно дороге. – Ты можешь раздобыть для нас копию? – спросила она, снова приложив телефон к уху. – Здешние сотрудники не хотят делать копию, особенно потому, что была вовлечена полиция. Но я посмотрел запись. – И? – Меня оставили наедине с записью на несколько минут, и я сделал несколько фотографий монитора. Могу отправить их тебе, но они особо не помогут. Телефонная будка стоит в самом углу кадра. Все, что видно, – это стоящий спиной к камере мужчина, одетый в черное. – За ним можно проследить? Его видно с других камер? – Нет, он есть только на видео с одного ракурса. – А видно, на машине ли он приехал? – Нет, видно лишь темную тень. – Ладно. Все равно отличная работа. Присылай, что у тебя есть. Я узнаю у полиции, что они выяснили. Они приблизились к пункту оплаты автомобильной дороги возле Санде. Харальд сообщил, что Хаглунн подъехал к кассе самообслуживания. Лине сбавила скорость, чтобы не оказаться далеко впереди него, когда проедет по полосе для обладателей абонементов. Проезжая пункт оплаты, Лине набрала полицейский участок Фредрикстада. Она думала сначала позвонить новостному шеф-редактору – просто удостовериться, что больше никто в редакции не работает над этим делом, но не стала. Сюжет об убийстве исчез из новостной ленты и не появится там, пока не произойдет задержание или какое-то другое значительное событие. В полиции она смогла поговорить с полицейским обвинителем, отсидевшим на на пресс-конференции. – Вы получили записи с камер наружного наблюдения железнодорожной станции, – осторожно начала она, стараясь не раскрыть, каким объемом информации она располагала. – Рутина, – коротко ответил полицейский, очевидно, уставший отвечать всем этим журналистам. Лине сменила тактику и спросила более напористо: – Вам удалось установить личность мужчины, который звонил Юнасу Равнебергу из телефона-автомата? В трубке повисла тишина. Сведения о том, что полиция забрала записи, девушка могла получить от одного из сотрудников железнодорожной станции. К информации о телефонном звонке доступ было получить сложнее. Самым естественным было подумать, что кто-то из полиции слил эти данные. – Мы в газете могли бы объявить его в розыск, – предложила Лине, пытаясь выяснить, как много знает о звонившем полиция. – К этому мы еще вернемся, – помедлив, сказал адвокат. – Это значит, что вы знаете, кто звонил? – Я не могу это комментировать. Лине переложила телефон к другому уху. – Но вы видите связь? – Она хотела услышать подтверждение. – Можем ли мы вернуться к этому вопросу позже? – Он сворачивает с дороги у перекрестка Копстадскрюссет, – сообщил Харальд. – Что вы сказали? – спросил адвокат. – Отлично, – сказала Лине. – Я могу перезвонить вам позже? – Я проезжаю мимо, – сообщил Томми. – Сверну на следующем съезде. Лине прервала разговор с полицейским обвинителем и снова присоединилась к телефонной конференции. – Кто за ним едет? – уточнила она. – Я первой машиной, – ответил Харальд. – Еду слишком близко, мне придется отпустить его на следующем съезде. – Я подъезжаю сзади, – сообщил Мортен П. – Могу повернуть за ним. Лине вырулила на съезд и кинула взгляд на красную папку на пассажирском сиденье. Они находились в Хортене. Она не могла вспомнить, чтобы хоть где-то в бумагах говорилось о том, что Рудольф Хаглунн связан с этой сельской общиной. Они по-прежнему были примерно в часе езды от Ларвика и его дома. – Он собирается съезжать, – сообщил Харальд. – Отпускаю его. – Он мой, – сказал Мортен П., но тут же прервал сам себя. – Черт. Он остановился в кармане для автобусов. Еду мимо. Лине, притормози. Но было слишком поздно. Лине уже вырулила на областную дорогу. Девушка увидела серый «Пассат» в нескольких сотнях метрах по прямой впереди себя. Ей некуда было свернуть и пришлось проехать мимо него. При этом она прибавила газу, чтобы промчаться на максимальной скорости: Хаглунн не должен был заметить, что за машина проехала рядом с ним. Мортен П. принял командование на себя. Он наказал Харальду караулить внизу у Е18, но быть готовым, если Хаглунн решит развернуться и ехать обратно. Лине отправили на ближайшую боковую дорогу занять наблюдательный пункт. Томми должен был повернуть на первом съезде с Е18, вернуться к остальным и проехать еще пару километров вперед, чтобы оказаться впереди всех. Они ждали почти четверть часа. Потом серый «Пассат» проехал мимо Лине. – Он едет дальше, – предупредила она и тронулась. Остальные подтвердили, что получили сообщение. Хаглунн удалялся все дальше от трассы. Машин было мало, и за ним стало сложно следить, но он ехал на нормальной скорости, и в течение многих километров Лине следовала непосредственно за ним, пусть и держась на расстоянии. Проносившийся мимо ландшафт был однообразным, далеко раскинувшиеся плоские поля. Жилые дома встречались все реже, только хозяйства на отшибе. Они проехали небольшое озеро. Из-за дождя казалось, что оно кипит. Потом дорога пошла в гору, а когда снова выровнялась, Хаглунн притормозил посередине дороги и завернул на гравийную дорогу. – Он поворачивает, – предупредила Лине. Она проехала съезд и съехала на обочину. – Что будем делать? – спросил Харальд. Лине быстро думала. Последовать за ним по узкой грунтовой дороге означало бы подвергнуться риску быть обнаруженной. С другой стороны, а что вообще было целью всей этой истории со слежкой? Семнадцать лет назад расследование на заключительном этапе было сконцентрировано на том, чтобы найти, где Рудольф Хаглунн держал Сесилию Линде. Сейчас они находились в часовом радиусе от того места, где ее похитили. – Я еду за ним, – сказала Лине и развернула автомобиль. – Оставайтесь на своих местах. Связь не прекращаем. Все замолчали. Гравий затрещал под колесами, когда Лине завернула на узкую дорогу. – Будь осторожна, – попросил Томми. 63 Вистинг вышел с телефоном в коридор и закрыл дверь в комнату для допросов. – Ты нашла их? – спросил он, вышагивая по коридору. – Думаю, да, – ответила Бьерг Карин. – Они лежали в коробке со старыми изданиями полицейского журнала. – Великолепно. – Что ты хочешь, чтобы я с ними сделала? Вистинг посмотрел на часы. Рабочий день заканчивался, и он не мог попросить Бьерг Карин просмотреть бумаги, а никому другому он бы это задание не доверил. – Я сейчас в Осло, но вечером возвращаюсь, – сказал мужчина. – Ты сможешь взять их с собой домой? Бьерг Карин ответила не сразу. Вистинг понял, что просит о многом. Она прилежно выполняла свою работу и уже сделала довольно много. – Для меня это очень важно, – добавил он. – Если это тебе правда поможет, то… – Я могу приехать к тебе домой, чтобы посмотреть на бумаги? – Думаю, да. У меня нет планов на вечер. Когда ты думаешь приехать? – После семи. – Я могу еще что-нибудь для тебя сделать? Вистинг задумался. У него в руках было несколько вопросов, которые можно было проверить парой ударов по клавиатуре. Но у него больше не было ни рабочего места, ни рабочего компьютера. – Ты сейчас перед компьютером? – спросил он. – Да. – Ты не могла бы пробить кое-кого по реестру населения? – Секундочку. Он ждал, пока она заходила в систему. – Что у тебя есть? – Имя. Дэнни Флом. У него должен быть сын, которому исполнится шестнадцать лет на следующей неделе, – объяснил Вистинг, ссылаясь на то, что Лине обнаружила на «Фейсбуке». – Ты можешь это подтвердить? Он слышал, как она печатает на клавиатуре. – Да, – ответила она. – Виктор Хансен. – Его не Флом зовут? – Это у него второе имя. Он Виктор Флом Хансен. – Бьерг Карин снова застучала по клавиатуре. – Погоди, открою страницу с данными о семье. Вистинг ждал. Следователь из спецотдела вышел в коридор и стоял с кувшином воды. – Кажется, он не биологический отец, – сказала Бьерг Карин и стала печатать дальше. – Это сын его жены. Дэнни Флом записан как приемный отец, обладающий всеми родительскими правами. Вистинг кивнул. Он был доволен, что одной сложностью стало меньше и что государственный реестр оказался более достоверным, чем интернет. – Тогда увидимся вечером? – завершила разговор женщина. – Да, и еще… Спасибо за помощь. Он положил телефон в карман и вернулся в комнату. – Теперь вы можете продолжать? – язвительно спросил следователь спецотдела и налил им обоим воды. Вистинг сел, но был не совсем уверен, что может. Своими вопросами следователь показал, что целью расследования является сам Вистинг, а вовсе не старое дело. Спецотдел уже составил мнение, оставалось лишь его подтвердить. – Вы работаете главой отдела расследований, – продолжил мужчина по ту сторону письменного стола. – Где, по вашему мнению, вы бы были с точки зрения карьеры сегодня, если бы вам не удалось доказать вину Рудольфа Хаглунна? Вистинг смерил мужчину взглядом. Карьера никогда не являлась для него самоцелью. Он работал от дела к делу, единственной его амбицией было раскрывать преступления. Заданный вопрос был гипотетическим, и в объективном расследовании ему не было места. Ответ вообще не представлял никакого интереса. Вистинг встал с места. Продолжать беседу значило впустую тратить время. Следователь спецотдела не раскроет это дело своими вопросами. Вистингу придется сделать это самому. – Куда это вы? – спросил мужчина по ту сторону стола. – Мы еще не закончили. – Я закончил, – ответил Вистинг. 64 На обочине лежал проржавевший шлагбаум. На столбе висело старое предупреждение об опасности лесных пожаров и табличка с информацией о том, где можно купить абонемент на вылов рыбы. Начали опускаться сумерки. Фары освещали падающий дождь. Осадки размыли дорогу, и следы автомобиля Хаглунна были хорошо видны. Лине заметила, что дрожит всем телом, и включила печку. Выдуваемый воздух наполнил салон запахом выхлопных газов. Дорога шла вверх. Поворачивала направо мимо каменистой осыпи, потом резко забирала налево. С одной стороны теперь была скала, с другой – отвесный склон. Лине понизила передачу. Белые клочки тумана появились перед автомобилем, но было видно, что ландшафт выровнялся и местность изменилась. Толстые ели росли почти у самой дороги, их тяжелые ветви мели по бокам автомобиля. Потом дорога раздваивалась. Следы машины Хаглунна вели налево. Лине сняла ногу с педали газа. Табличка напоминала, сколько стоит лицензия на рыбную ловлю, но ни слова не говорила о том, куда ведет дорога. Лине позволила машине проскользить мимо развилки. В пятидесяти метрах вниз она разглядела воду и открытое пространство. – Он свернул с дороги, – сообщила она остальным. – Кажется, отправился к месту рыбалки или что-то вроде того. – Сомневаюсь, что он собирается рыбу ловить, – прокомментировал Мортен П. – Я поеду дальше, – сказала Лине. – Дорога идет вверх. Посмотрим, найду ли я место, откуда можно взглянуть вниз на озеро. Дорога сузилась и извивалась теперь по участку вырубленного леса. Осталась только пара стройных лиственных деревьев. На повороте был карман на дороге, где могли разъехаться две машины. Она свернула туда и остановилась. Лине наконец-то полностью открылся вид на озеро. Территория заросла подлеском, но девушка могла также видеть автомобиль Хаглунна и крышу какого-то здания внизу. Окна начали запотевать, и она немного опустила одно из боковых стекол. Снаружи пахло болотом, вереском и можжевельником. Дождь барабанил по крыше, тонко свистел ветер. Она нашла в своей сумке бинокль. Он увеличил картинку, но движения она не увидела. – Выйду и попробую найти позицию получше, – сказала она и нацепила куртку. Девушка вышла из машины и, занявшись подключением наушников к телефону, не заметила, как наступила в лужу. Один ботинок сразу наполнился ледяной водой. Она выругалась, вышла из лужи и, вытряхивая воду из ботинка, объяснила остальным, что произошло. Потом услышала крик. Долгий, предупреждающий об опасности. Лине стояла и слушала с открытым ртом. Звук пришел издалека, откуда-то позади. Потом она услышала его снова. В этот раз ближе. Девушка подняла голову и повернулась на звук. Большая черная птица плыла над заросшим деревьями холмом. Взмахнула крыльями и снова закричала. Когда Лине обернулась, он уже был там. Рудольф Хаглунн стоял прямо перед ее машиной и смотрел на нее. Дождь стекал по его лицу, капал с кончика носа и подбородка. Его маленькие немигающие глаза буравили ее. Она сделала шаг назад. Ее губы шевелились, но не раздалось ни звука. – Я знаю, кто ты, – сказал он. Шепчущий голос почти утонул в шуме дождя. Она только кивнула, показывая, что тоже знает, кто он. Он наклонил голову, но не отвел взгляда глаз-бусинок. Он наполнил ее ощущением нависающей опасности, заставившем сердце колотиться в груди. – Чего тебе надо? – спросил он. – Зачем ты следишь за мной? «Взгляд», – подумала она. Он был таким острым, что практически причинял боль. Маленькие холодные глазки поглощали все. Вбирали в себя каждую деталь. Он, вероятно, заметил ее уже на улице Карла Юхана. – Я журналистка, – сказала Лине, будто это все объясняло. – Меня интересует ваше дело. – Я знаю, кто ты, – повторил Хаглунн. – Ты не могла бы оставить меня в покое? – Что происходит? – спросил Томми. – Лине? Рудольф Хаглунн покачал головой, развернулся и начал спускаться по лесистому склону, по всей видимости, тем же путем, что и пришел. – Она не отвечает, – услышала девушка голос Томми. – Едем туда. – Подождите! – попросила Лине. Рудольф Хаглунн повернулся к ней. – Лине? – сказал Томми. – Подождите, – повторила Лине. – Мы можем поговорить? – О чем же? – О Юнасе Равнеберге. Хаглунн открыл рот и снова его закрыл. Потом оглядел ее, не смотря в глаза. Скользнул взглядом по груди, потом остановился на бедрах. Потом отвел взгляд и оглядел пустынный лесной пейзаж. – Держись от меня подальше, – отчеканил он и продолжил идти по склону. – Тебе бы следовало держаться от меня подальше. Лине смотрела, как он удаляется. Его слова прозвучали не как угроза, но как предостережение. 65 Когда Вистинг свернул с трассы Е18, по-прежнему шел дождь. Холодный и тяжелый. Казалось, он не прекратится никогда. Он раньше не бывал в гостях у Бьерг Карин Йоакимсен, поэтому пришлось позвонить в справочную, чтобы узнать ее адрес. Она жила в Ховланне, районе, построенном в шестидесятые к северу от центра. Дом располагался в тупике, в отдалении от главной дороги. Большой, с садом и перед домом, и на заднем дворе, но очень скромным по сравнению с новыми, выросшими в последние годы домами. Сад казался ухоженным, но вот дом нуждался в ремонте. Примерно десять лет назад она осталась одна. Вистинг не знал ее мужа, но был на его похоронах: сидел в церкви в последнем ряду, вместе с другими коллегами. Он не думал, что она повстречала нового мужчину. Вистинг припарковался возле забора. Дождь будто лентами висел в желтом свечении уличных фонарей. Времени было пять минут восьмого, и он, особенно не торопясь, направился к двери. – Заходи, – пригласила Бьерг Карин и подвинулась, наблюдая за стихией позади Вистинга. Он стряхнул дождевую воду с плеч и вошел в дом. Запах кофе и дрожжевой выпечки добрался до самой прихожей. Бьерг Карин проводила его в гостиную, а затем исчезла в дверях кухни. На журнальном столике стояли кофейные чашки, блюдца, тарелки и свечи, которые оставалось только зажечь. Вистинг остановился. На обеденном столе на другом конце комнаты стояла коричневая картонная коробка. – Присаживайся, – сказала Бьерг Карин и поставила поднос с плюшками на стол. Потом она поправила вышитую картину, криво висящую на стене. Иисус Христос и мужчина на краю ямы. Он совсем ее не знает, подумал Вистинг, занимая место на диване. Они десятилетиями работали вместе, но он совсем не знал, кто она такая. Он даже предположить не мог, что она настолько верующая, что у нее на стене в гостиной висит вышитое изображение Иисуса Христа. Так же, вероятно, обстояли дела и с другими его коллегами из полицейского участка. За пределами рабочей среды они были чужими друг другу людьми. Бьерг Карин налила им кофе. – Все это так странно, – заявила она и присела. – Все будто с ног на голову перевернулось. Вистинг приложил чашку к губам. – Что люди говорят? – спросил он и отпил. – Все занимаются пропавшей девушкой, Линнеей Каупанг. Но, кажется, ничего не происходит. Я думаю, что они боятся что-то сделать неправильно. Поэтому вместо этого не делают ничего. – На Нильса Хаммера это не похоже. – Нет, но по участку ходит Аудун Ветти. Вистинг был удивлен. Высшие полицейские чины, в том числе и исполняющий обязанности начальника полицейского управления Ветти относились к управлению полиции в Тенсберге. – Мне жалко Кристине Тиис. Она ответственная за расследование, но он ее задвигает. Вистинг кивнул. Он знал, что Аудуну Ветти нравится быть заметным, находиться в центре событий. Когда он работал полицейским юристом в Ларвике, то все время выступал с предложениями, что нужно делать и как правильно расставить приоритеты рабочих задач, был скор на критику и суд. Для следственного аппарата он был обузой. Им был нужен мотивирующий, поддерживающий начальник, который вел бы следователей за собой, пока они вместе с остальными членами команды ищут ответы. Плюшки были вкусными. Вистинг съел две, а потом поднялся и подошел к обеденному столу. – Это те бумаги? – спросил он, показав на коробку. – Да, не понимаю, как они могут тебе помочь, но я все взяла с собой. Вистинг поднял одну из папок и начал листать. Заполненные бланки всегда подшивались, после того как заключенного выпускали на свободу или переводили в тюрьму. Документы, которые он просматривал, были оформлены через три года после суда над Хаглунном. Вистинг выбрал другую папку. Там была более свежая дата. Многие имена казались ему узнаваемыми. Это были люди, которых задержали и которые давным-давно отбыли свое наказание. Разные сотрудники подписались в разных местах документов. – Можешь взять их с собой, – предложила Бьерг Карин. Она поднялась и подошла к нему. Вистинг положил папку на место. Просмотреть все и выбрать нужное – было делом недолгим, но он хотел заняться им в одиночестве. – Хорошо, – кивнул он и подтянул коробку к себе. – Я надеюсь, что ты найдешь то, что ищешь, – сказала Бьерг Карин. – И что ты скоро вернешься. Без тебя все не так. Он поблагодарил ее и понес коробку в машину. Верхние папки намокли, прежде чем он успел засунуть их на заднее сиденье. Потом Вистинг развернулся и помахал стоящей в дверях Бьерг Карин. Через две сотни метров он съехал на обочину. Перегнулся через спинку сиденья и рылся в коробке, пока не нашел папку за нужный год. Кончики пальцев заледенели, и он сжал кулак, прежде чем начать листать. В середине папки он нашел документы по заключению Рудольфа Хаглунна. Он провел под арестом три дня, и все бланки с подписями были скреплены вместе. Хаглунн был посажен под стражу 29 июля, ровно через две недели после того, как девушка пропала. Каждые полчаса в течение дня кто-то расписываться за досмотр. Кое-где возле крестиков-отметок было написано: «Курение». В 14:38 Франк Рубекк написал: «Осмотр, дежурный врач». За несколько минут до четырех часов он вернулся. В самом низу первой страницу было записано: «Допрос, адвокат». Через час ему подали еду, и в тот же вечер один из офицеров написал: «Допрос, В. Вистинг». Еще через три часа Хаглунн вернулся в камеру. Так продолжалось следующие два дня. Записи повторялись: рутинные проверки, встречи с адвокатом, питание, допросы. Дежурные по изолятору менялись редко, и везде были одни и те же подписи. В последнюю ночь появилось новое имя. Листок начал дрожать в руках Вистинга. В 01:37, 1 августа, в ночь с понедельника на вторник, Рудольфа Хаглунна в камере навестил гость. Большими наклонными буквами рядом с прекрасно известной Вистингу угловатой подписью было выведено слово: «Курение». Вистинг сидел и смотрел на имя. Он совершенно не ожидал его увидеть, но теперь все встало на свои места. 66 Спина Рудольфа Хаглунна исчезла в зарослях на склоне. Порыв ветра захлестнул ветви деревьев и обдал Лине прохладой. Дождь капал на макушку, стекал по волосам и шее, затекал под одежду. – Что произошло? – хотел знать Томми. Лине собралась с мыслями. – Он меня обнаружил, – сказала она, придерживая микрофон на проводе устройства хендс-фри возле рта. – Он узнал меня и знал, что я следила за ним от самого Осло. – Как… – начал Харальд. – Он только тебя увидел или всех нас? – перебил Мортен П. Внизу у озера хлопнула автомобильная дверца, заработал мотор. – Думаю, только меня, – ответила Лине. Она услышала, как Хаглунн сдает задним ходом и разворачивается. Затрещал гравий, свет фар осветил дорогу. – Он едет обратно. Голос Мортена П. звучал отчетливо: – Тогда сделаем так, – сказал он. – Мы подберем его и поедем за ним дальше. Ты проверишь то место, где он был, а потом вернешься домой. Она собиралась было запротестовать, но Мортен П. уже раздавал остальным команды, чтобы они могли продолжить преследование. Куртка и брюки Лине промокли насквозь. Она села в автомобиль и бросила взгляд в зеркало. Мокрые волосы льнули к голове. Лицо было бледным. Она повернула ключ в замке зажигания. Холодная вода бежала под одеждой вниз по спине. Задрожав, Лине крепко схватила руль обеими руками, развернулась и поехала к тому месту, где дорога раздваивалась. Там девушка направила машину вниз к озеру. Вода в озере была неспокойной. Била по сваям причала и качала лодку вверх и вниз. С краю озера была запруда, рядом с ней стояла старая лесопилка. В обуви хлюпало, когда Лине вылезла из машины и зашла под крышу облезшего серого здания. Ржавые циркулярные пилы, станки с растрепанными ремнями и кучей обрезков свидетельствовали о бывшей деятельности лесопилки. Перед пристройкой с прикрытой дверью на куче опилок лежал ржавый топор. Дверь была не закрыта. Она отворила ее и зашла внутрь. Первая комната была едва ли больше десяти квадратных метров. Там было прохладно, пахло сыростью и гнилью. Вдоль внутренней стены тянулась встроенная деревянная лавка. На столе стояли две пустые пивные бутылки, на полу валялась старая газета. С потолка капало на пол, на то место, где сорняки проросли через половые доски. Дверь вела дальше в похожую на кабинет комнату. В одном углу стоял старый архивный шкаф, перевернутое кресло на колесиках лежало на полу. На стене висело выцветшее объявление с ценами на брусья. Лине вышла на улицу и закрыла за собой дверь. Она мерзла и поплотнее запахнула куртку. В ухе раздавался диалог: мужчины подхватили машину Хаглунна возле главной дороги и следовали указаниям Мортена П. Лине провела рукой по мокрым волосам и огляделась. Вокруг не было места, где можно было бы держать жертву похищения. Вдруг Хаглунн просто когда-то здесь рыбачил и вот решил увидеть это место снова? Или заехал сюда, желая убедиться, что за ним действительно следят? Девушка уже собиралась развернуться и уйти, когда внезапно кое-что заметила. Стекавшая по лицу дождевая вода изменила траекторию, когда она нахмурилась. Там было еще одно здание. Между деревьями по другую сторону запруды она увидела серые бетонные стены и красную от ржавчины металлическую дверь. Это было очень странное здание. Снаружи казалось, что оно метра три высотой, окон не было. Мощная дверь находилась в углублении, свидетельствовавшем о том, что толщина стен была минимум тридцать сантиметров. Дверь была закрыта на железный засов и амбарный замок. Она приподняла его, взвесила в руке. Stainless steel[22]. Девушка отпустила замок и несколько раз подряд сильно ударила ладонью по поверхности двери, но единственным, что услышала, был дождь. – Эй! – крикнула она и почувствовала себя дурой. Она сжала кулак и попыталась постучать еще раз. Удары были слышны, и если внутри кто-то был, то он должен был услышать. Во всяком случае, если человек был жив и в сознании. Она не хотела уезжать, не осмотрев маленький бункер, поэтому пошла к лесопилке и взяла топор, который там заметила. Лезвие было тупым, но разбить висячий замок у нее должно было получиться. Лине вернулась с топором к двери бетонного куба, подняла его над головой обеими руками и ударила. Лезвие соскользнуло с амбарного замка и с треском ударило по засову. В руки больно ударило отдачей. Она выругалась и подняла топор для нового удара. В этот раз попала. Замок крутанулся вокруг петли, в которую был продет, но не пострадал. После третьего удара замок раскололся и упал на землю. Лине отбросила от себя топор. Когда она подняла засов и потянула дверь на себя, посыпалась ржавая крошка. Девушка осторожно вошла внутрь и сделала пару шагов в сторону, чтобы не загораживать свет. Помещение было пустым, только возле стены на противоположной стороне что-то лежало, накрытое плотным брезентом. Она откинула его одним движением. Там стояли деревянные ящики, буквы и цифры на которых Лине прочесть не смогла. Одной из крышек не было, и девушка склонилась, чтобы разглядеть содержимое. Внутри находилось несколько продолговатых штуковин, завернутых в крафт-бумагу. Она подняла одну из них. Содержимое просматривалось через как будто масляную бумагу, пальцы стали липкими. – Danger[23], – прочитала она. – Explosives[24]. Она сглотнула слюну и почувствовала, как сердце забилось сильнее. Динамит. Склад динамита. Наверняка оставшийся еще с тех времен, когда с помощью взрывчатки прокладывали автомобильные дороги через лес. Теперь динамит был старым и мог взорваться от неосторожного обращения. Лине осторожно положила динамит назад в ящик и попятилась назад. Аккуратно закрыла за собой металлическую дверь и повесила на место остатки амбарного замка. Она не знала, что ожидала найти внутри, но Линнеи Каупанг здесь точно не было. 67 Дворники царапали лобовое стекло, стучали по нему. Лине сидела, наклонившись вперед и пытался разглядеть что-нибудь через стекло. Она думала о том, как столкнулась с Рудольфом Хаглунном. Она никогда его раньше не встречала, но он совершенно точно ее узнал. Как он понял, кто она такая? Он мог видеть ее фотографию в газете, да и вообще было естественно, что он немного покопался в личной жизни ее отца. Но и в нем было что-то знакомое. Существовала возможность, что они встречались раньше? Может, именно Рудольф Хаглунн выбежал тогда из дома Юнаса Равнеберга во Фредрикстаде? Теория становилась тем очевиднее, чем больше она о ней размышляла. Хаглунн состоял в весьма ограниченном кругу общения убитого, он убивал раньше. Во всяком случае, был за это осужден. Вопрос только, зачем ему было отнимать жизнь у Юнаса Равнеберга. Хаглунн отсидел семнадцать лет и был недавно освобожден. У него мог быть мотив из прошлого. Что-то, что он держал в себе все эти годы в тюрьме. Лине понизила передачу и пошла на обгон грузовика, чтобы избавиться от водяного облака, тянущегося за ним. Потом внезапно вспомнила о кадрах с видеонаблюдения на железнодорожной станции Фредрикстада. Эрик Фьелль должен был отправить их ей. Сбоку на дороге появился карман, девушка притормозила и съехала на обочину. Грузовик, который она только что обогнала, мигнул фарами и, проезжая мимо, окатил облаком воды. По громкой связи она слышала, что следующие за серым «Пассатом» Хаглунна мужчины приближаются к Ларвику. Девушка открыла на телефоне электронную почту и скачала непрочитанные сообщения. Она открыла мейл от Эрика Фьелля: с ответом на прочие можно было и подождать. Первое вложение показало пустую телефонную будку. Ее можно было использовать в заметке о том, что убийца звонил жертве, в остальном изображение не имело никакой ценности. Следующим был снимок экрана. По картинке бежали полосы, но Лине узнала телефонную будку с предыдущей фотографии. Там стоял мужчина, наклонившись головой к телефону. Он был одет в черное, больше разглядеть ничего не получалось. На следующих двух фотографиях он удалялся от телефонной будки. Был ли это Рудольф Хаглунн? Лине могла увидеть сходство из-за своей теории. На этих трех кадрах было невозможно что-то разглядеть. Она снова вырулила на дорогу и поехала за очередным грузовиком. Дело Сесилии создавало очевидную связь между Хаглунном и Равнебергом, мостик между прошлым и настоящим, однако Лине никак не могла ухватить, что все-таки значило старое дело об убийстве в рамках нового. Она подумала, не позвонить ли отцу и спросить, что он думает на этот счет. Он как раз должен был закончить с показаниями спецотделу, а еще ей было интересно, чем закончилась его встреча с Хаглунном в кабинете адвоката. Вот только ведущая к Хаглунну ниточка в деле Фредрикстада была такой тонкой, что Лине решила пока придержать свои соображения при себе и звонить не стала. Через несколько километров Томми сообщил, что Хаглунн свернул с Е18 на Ларвик. Лине решила отправиться домой в Ставерн и принять горячую ванну. В квартире в Осло был только душ, и она скучала по возможности опуститься в ароматную воду. – На Ставерн, – поправил себя Томми. Лине злилась, что была раскрыта и больше не принимала участие в слежке, хотя и начала сомневаться в том, что из этого может выйти что-то путное. Она вынуждена была признать: если Хаглунн похитил Линнею Каупанг и держал ее где-то взаперти, то маловероятно, что он отправился бы в Осло, чтобы дать интервью газете. Еще менее вероятным было то, что он пересек Осло-фьорд, чтобы убить человека. Лине сплела руки вокруг руля. Если он уже не избавился от девушки. – Он едет не домой, – сообщил Мортен П. – Собирается куда-то еще. Едет в центр. Отпускаю его. Лине выкрутила звук на максимум, чтобы заглушить шум покрышек по мокрой дороге. – Следую за ним по Толлбудгате, – сказал Томми, хорошо ориентирующийся в маленьком городе. – Медленно едет мимо отеля «Вассилиофф». – Не приближайся, – предупредила Лине. – Он паркуется. Я проезжаю. – Я жду у заправки «Статойл», – сказал Харальд. – Вижу его отсюда. Наступила тишина. Лине проехала съезд на Сандефьорд. – Он выходит из машины. Кажется, у него что-то в руках. Он идет вверх по улице. – Что у него в руках? – Не знаю. Может, бумажник. Сунул его во внутренний карман. Он пошел направо, в направлении банка. – Верфтсгата, – подал голос Томми. – Могу взять его на следующей поперечной улице. – Я вышел из машины, – сообщил Харальд. – Медленно иду вниз. Лине сконцентрировалась на телефонной конференции и сбавила скорость. Ее обогнал универсал и перестроился перед ней, мигая поворотником. Оранжевые и красные задние огни автомобиля смешивались на мокром асфальте как акварельные краски. – У кого он? – спросила она, когда наступила тишина. Никто не ответил. – Томми? – Пусто. Стою у аптеки. – Харальд? – Пошел за ним на Верфтсгату. Не вижу его. – Мортен? – Только что оставил машину у церкви. Мы его потеряли? – Подождите-ка, – попросил Харальд. Они услышали, что звуки вокруг него изменились. Фоновое скрежетание ветра исчезло, сменившись приглушенной музыкой. Харальд кашлянул. – Он у меня. Зашел в кафе. «Золотой покой». Сел в глубине зала. 68 Лине свернула с дороги, представляя, как Рудольф Хаглунн сидит за постоянным столиком отца, в дальнем углу «Золотого покоя». Она отключилась от телефонной конференции и собралась позвонить отцу, когда телефон внезапно зазвонил. Номер был иностранным. Код страны: 46. Швеция. – Да, это Лине, – сказала девушка с вопросительной интонацией. В трубке кашлянула женщина. – Вы сказали, вас зовут Лине Вистинг? Голос был тихим и неуверенным. Лине узнала его. Мод Сведберг. Фактическая жена Юнаса Равнеберга семнадцать лет назад. – Да, это так. – Мы говорили сегодня днем, – объяснила женщина. – У меня сохранился ваш номер. – Верно. Женщина замолчала, а потом осторожно спросила: – Вы родственница Вильяма Вистинга? Полицейского? – Это мой отец, – пояснила Лине. – А что? – Нет… это так странно. – Что именно? – Юнас отправил мне бандероль. – Бандероль? – Большой серый конверт. Он пришел по почте и, наверное, уже лежал в почтовом ящике, когда мы разговаривали. – Что в нем? – Вот это и странно. В нем лежит другой конверт. На нем стоит имя вашего отца. Юнас написал, что я должна передать этот конверт Вильяму Вистингу, если с ним, с Юнасом, что-нибудь случится. И ведь случилось. Лине почувствовала, как вспотели стиснувшие руль руки. – Он написал что-то еще? – Не очень много. Будто очень торопился. Написал, что может на меня положиться, что хотел бы увидеться и все объяснить, но пока я должна просто приглядеть за конвертом. «Должно быть, там внутри что-то очень важное, – подумала Лине. – Имеющее решающее значение». Она сразу определилась: – Я могу приехать и забрать его. – Я не знаю… Лине подсчитала в уме. Она не бывала раньше в Истаде, но знала, что этот портовый город находится к юго-востоку от Мальмё. Дорога от Осло до Мальмё занимала примерно шесть часов езды. Если она поедет на пароме из Хортена в Мосс, вместо того чтобы возвращаться и ехать через Осло, то управится за семь. – Я поговорю с отцом и приеду, – сказала девушка. Если бы она развернулась и поехала в Истад тотчас же, она могла бы оказаться там в районе полуночи, но ей все равно нужно было сначала переодеться и проверить расписание парома. – Я буду у вас рано утром, – сказала Лине. – Да… если хотите. Но я могла бы просто отправить конверт по почте. – Нет-нет, – уверила Лине. – Я приеду. 69 Вистинг покосился на бумагу, лежащую на сиденье рядом с ним. У него было имя. Он знал, кто сфабриковал доказательство и подкинул окурок. Однако в зале суда этого было бы недостаточно. Сигарету, которую Хаглунн получил в камере, могли объяснить жестом вежливости, и не было никаких существенных оснований утверждать, что именно этим окурком подменили улику А-3, но для Вистинга этого было достаточно. В свете найденного им имени все стало ясным, но в то же время более сложным и ответственным. Вистинг держал руль обеими руками, постукивая по нему пальцами. Мысли блуждали в смутной попытке найти путь дальше. Постепенно одна мысль стала принимать конкретные очертания. Сначала это была крошечная, мимолетная искра, потом – более ясное решение. Медленно формировался план. Вистинг расставлял разные части плана в голове, как костяшки домино. Для него было важно, чтобы они были расставлены на правильных местах, чтобы ни одна из них не упала раньше времени. Если у него это получился, на итоговый обвал обратят внимание. Вистинг должен был скоро оказаться дома, но он не мог ждать. Номер Финна Хабера не был сохранен в мобильном, и ему пришлось позвонить в справочную, чтобы его соединили с экспертом-криминалистом на пенсии. – Поймал взломщика? – поинтересовался Хабер. Вистинг кинул взгляд в зеркало, на багажник, в котором лежал гипсовый слепок. Он почти забыл о взломе. – Нет, – ответил он. – Я думаю, что знаю, кто это, но мне нужна помощь. – Так? – Ты сможешь найти отпечатки пальцев на бумагах, которым семнадцать лет? – Теоретически это возможно, но зависит от бумаги, условий хранения и самого отпечатка. – Но ты сможешь? – У меня ведь нет правильного оборудования, так что придется импровизировать. Но да, используя влажность, правильную температуру и химикаты, это можно сделать. У меня есть все, что нужно. Я смогу такое сделать. – И ты сделаешь? – Когда угодно. – Спасибо. Я тебе позвоню. Вистинг положил трубку и позвонил адвокату Сигурду Хендену. Адвокат Хаглунна ответил грубым голосом. – Я не рассчитывал, что вы так скоро со мной свяжетесь, – сказал он. – Вы что-то вынесли из нашей встречи? – Я нашел имя в старых записях, – ответил Вистинг. – Но это ничего не доказывает. – А с дежурным по изолятору говорили, может, он что-то помнит? – Пока нет. Мне нужно что-то более вещественное. Технические доказательства. – Не думаю, что смогу вам помочь. Вистинг остановился, чтобы пропустить пешехода. – Смотря в чем. Окурки по-прежнему у вас? – Да, они вернулись из лаборатории в Дании на прошлой неделе. Пешеход перешел через дорогу. Шины автомобиля Вистинга зашуршали по мокрому асфальту, когда он тронулся с места. – У вас есть оригинальная упаковка? – Разумеется. Они лежат каждый в своем бумажном конверте, подписаны дата, время и место, где их нашли. – Мне нужен тот, который был помечен А-3. Адвокат медлил. – Вы получили разрешение от прокурора предпринять новые криминалистические исследования, – продолжил Вистинг. – Разве нет? – Да, это верно. – У меня есть эксперт, он может исследовать конверт на отпечатки пальцев. – Сейчас? Семнадцать лет спустя? – Он считает, что справится. – Что ж, такая возможность есть. Никто в нашем офисе не трогал бумажные конверты. Они лежали в коробке с уликами и так же были отправлены дальше. В лаборатории, как я полагаю, работают в перчатках. – Хорошо. – Но что вы собираетесь обнаружить? Изначально с конвертами работала полиция. Ваши отпечатки пальцев тоже могут на них оказаться. – Нет, – уверенно произнес Вистинг, заворачивая на улицу Германа Вильденвея. Скоро он будет дома. – Ни один следователь не вмешивается в работу техников-криминалистов. Я надеюссь найти отпечатки человека, которому совершенно нечего было делать в лаборатории. На секунду в трубке наступила тишина. Потом адвокат Хенден кашлянул. – Я направлю вам конверт с курьером. Он будет у вас в течение вечера. 70 Автомобиль Лине стоял у дома. Настроение Вистинга улучшилось. Он думал, что вернется в пустой дом. Он взял с собой папку с бумагами из следственного изолятора и вошел внутрь. Услышал, что в душе течет вода. – Ау? – крикнула она, когда он закрыл за собой дверь. – Это я, – ответил он и вошел на кухню. Вода в душе выключилась. – Кофе? – крикнул он. Она что-то ответила, он не услышал, но все равно сделал две чашки. В полицейском участке у него был конверт с негативами, он лежал в огнеупорном сейфе. Это были копии незаменимых фотографий из семейных альбомов, которые собрала Ингрид. У него дома не было надежных мест для хранения, поэтому он стоял с папкой в руках и оглядывался. В конце концов он открыл кухонный ящик и сунул папку туда. Лине вышла из душа. На ней были джинсы, бюстгальтер и полотенце, обернутое вокруг головы. – Я тебе тоже кофе сделал. – Отлично. Он мне нужен. У меня впереди несколько часов езды. – Ты снова уезжаешь? – Собираюсь в Швецию, – сообщила Лине. – В Швецию? Я думал, вы следите за Хаглунном. – Следим. Он сейчас в «Золотом покое». На лице Вистинга возникла гримаса, смесь удивления и беспокойства. – Что он там делает? – Просто сидит, – сказала Лине. – Сидит и смотрит на людей. – Почему ты не с остальными? Лине рассказала о том, как он ее узнал. – Я думаю, что он помнит меня по Фредрикстаду, – закончила она. – Не он ли на меня напал? Не он ли убил Юнаса Равнеберга? Вистинг взглянул на нее из-за чашки кофе. – Это скорее ощущение, догадка, – продолжила она. – И я не вижу, какой тут может быть мотив – но это должно быть как-то связано с делом Сесилии. Оно-то их связывает. Они знали друг друга, когда она была убита, и сейчас что-то всплывает на поверхность. Лине взяла свою чашку. Вистинг смотрел на нее. Она умела соединять друг с другом фрагменты информации и видеть закономерности. Такое чутье он наблюдал у очень способных следователей. В начале расследования фантазия может быть важнее знаний. Хорошее воображение может навести на новый след. – Что ты думаешь? – спросила она, подсаживаясь к нему. – Какой тут может быть мотив? – Мне всегода казалось, что мотивов существует всего восемь, – ответил Вистинг. – Восемь? Он кивнул и стал перечислять: ревность, месть, выгода, похоть, острые ощущения, разборки и фанатизм. Убийства на почве ревности или мести раскрыть проще всего; то же с выгодой. Острые ощущения встречаются редко. Обычно этот мотив серийных убийц, вот они убивают ради острых ощущений; к счастью, их не так уж много. – Сесилии Линде была убита из-за похоти? – Думаю, да, хотя мы и не нашли следов сексуального насилия. – Что ты понимаешь под разборками? Что это значит? – Чаще всего это происходит в экстремистских организациях. В радикальных религиозных или политических группах, в мото-бандах, в преступных группировках. – А фанатизм? – Мы еще называем эти случаи убийствами чести. Когда честь и стыд – главные мотивы. Лине обхватила руками теплую чашку. Казалось, она задумалась – какой мотив лучше всего подходит убийству Юнаса Равнеберга. Вистинга интересовало то, что он мог бы увидеть в себе – ревность, месть, похоть; к счастью, нужны были другие факторы, чтобы превратить их в желание убить другого человека. Убийцы, которых он встречал, были довольно равнодушными и эгоцентричными и зачастую лишенные способности сопереживать. Как Рудольф Хаглунн. – Это семь, – сказала Лине. – А восьмой мотив? – Наверное, самый сложный, – ответил Вистинг. – Когда убийство совершают, чтобы скрыть другое преступление. Он увидел, как дочь задумалась. Вообще-то он не сказал ей ничего нового, но понял, что навел ее на мысль. Потом она отвлеклась: – Как у тебя сегодня прошло? Что Хаглунн хотел тебе сказать? Вистинг помедлил, прежде чем пересказать версию Хаглунна, но не стал говорить, что уже знает имя. Он сообщил, какие вопросы задали ему на допросе в спецотделе и что он ушел с допроса. – Разумно ли это было? – спросила Лине. – Наверное, не очень, – признался он и подошел к холодильнику. Там почти ничего не было. Вистинг взял масло, сыр и банку варенья, нашел упаковку хлебцев. – Что ты, кстати, собралась делать в Швеции? – спросил он и поставил еду на стол. – Собралась оказать тебе услугу, – ответила Лине, посмотрев на часы. – Какую услугу? – Заберу для тебя конверт. Вистинг мазал хлебец маслом и, повернувшись к дочери, приподнял бровь, чтобы та продолжала. – Я говорила с бывшей Юнаса Равнеберга. Она живет в Истаде. Равнеберг отправил ей бандероль с письмом, в котором было сказано, что содержимое должно быть передано тебе, если с ним что-нибудь случится. Вистинг отложил нож и почувствовал, как наполняется удивлением. Он никогда не имел дел с Юнасом Равнебергом. Они никогда не встречались. Единственным связующим звеном между ними был Рудольф Хаглунн. – Мне? – переспросил он. Лине кивнула. Вистинг посмотрел на нее, удивленный и ошарашенный. Восхищенный тем, что она сумела это выяснить. Потом начал думать прагматически, как следователь. – Нам нужно предупредить полицию Фредрикстада. – Зачем? – Конверт с неизвестным содержимым, который нужно передать мне, если с Равнебергом что-то случится? – сказал Вистинг. – Он наверняка имеет отношение к убийству. Они могут попросить местную полицию забрать конверт и посмотреть содержимое. – Ты думаешь, так будет быстрее, чем если я поеду и заберу его? Вистинг знал, насколько бюрократизированы международные уголовно-правовые процессы, и должен был признать, что дочь права. – Я поеду туда вечером. На обратном пути заеду в полицию Фредрикстада и передам конверт. Вистинг жевал хлебец и выразил согласие коротким кивком. – Или тоже хочешь поехать? – спросила Лине. – На конверте твое имя. Его грызло любопытство, но прагматичный полицейский снова победил. – Мне нужно сделать еще пару дел, – сказал он и посмотрел на ящик, в котором лежала папка с записями о посещениях изолятора. 71 На съезде к аэропорту Торп Лине свернула с шоссе и заехала на заправку. Купила сосиску гриль и два новых дворника. Поев и поменяв дворники, она поехала в Хортен, чтобы сесть на паром, пересекающий Осло-фьорд. Кое-где вдоль дороги еще горели фонари. Блестел в свете фар мокрый асфальт. За лесистой рощей слева от дороги был переделанный в тюрьму старый лагерь для интернированных и военнопленных. Однажды она была там, брала интервью у заключенного. На обочине стояло несколько машин, Лине видела яркий свет. Она сбавила скорость. Полицейская машина и фургон телеканала ТВ2. Перед камерой стоял полицейский в форме. Они, должно быть, нашли мобильный Линнеи Каупанг, подумала Лине. Его, наверное, отследили в этих местах, и теперь полиция давала интервью местному телевидению в надежде получить информацию от тех, кто что-нибудь видел. Лине подумала, не остановиться ли ей, но медленно проехала мимо. Было около девяти. У фургона телеканала на крыше была тарелка, так что сюжет, вероятно, попадет прямо в вечерний выпуск новостей. Мортен П и Харальд Скуглунн уже написали о деле для газеты. Они по-прежнему следили за Рудольфом Хаглунном. Она подключилась к телефонной конференции и рассказала, что видела. – У нас это тоже есть, – сообщили коллеги. – Но «Дагбладет» были первыми. Полиция подтвердила им находку после обеда. – Что это значит? – Что они нас обошли. – Я имею в виду – для дела. Что означает то обстоятельство, что ее телефон был найден здесь? – Полиция считает, что телефон выкинули из автомобиля; они видят в этом подтверждение того, что в отношении Линнеи Каупанг были совершены противоправные действия. – А как с Хаглунном? – По-прежнему сидит в «Золотом покое». – Что он делает? – Пьет кофе, смотрит на людей. Харальд тоже там, кофе пьет. Харальд? – Сижу у двери, – сообщил Харальд Скуглунн. – У меня скоро желудок свернется. – Он просто сидит? – Сидит, никого не трогает, – подтвердил коллега. – Не думаю, что кто-то тут понял, кто он. Вмешался Мортен П: – Я послал Томми к нему домой, посмотреть, что там. Пока мы за ним приглядываем, это безопасно. Ты на связи, Томми? – Я тут, – ответил Томми. – Обошел дом. Все тихо. – Какие у вас планы на остаток вечера? – Все зависит от планов Хаглунна, – ответил Мортен П. – Мы так просто не сдадимся. – Держите меня в курсе, – попросила она. Лине закончила разговор и въехала в туннель Хортенстуннелен. Она вдруг сообразила, что тот, кто похитил Линнею Каупанг и выкинул ее мобильный, ехал по той же дороге, что и она. Может, тоже направлялся в Эстфолл. Девушка свернула к паромному терминалу, подъехала к окошку и купила билет. Очередь перед ней уже двинулась с места, и быстро пустили на борт. Путь на пароме из Вестфолла в Эстфолл занимал полчаса. Лине использовала это время для чтения онлайн-газет. Обнаружение мобильного телефона Линнеи Каупанг упоминалось везде. Ничего нового об убийстве во Фредрикстаде она не нашла; даже в двух местных газетах ничего не было. Без четверти десять она съехала на берег в Моссе. На этой стороне фьорда шел такой же сильный дождь. Лине ввела в навигатор адрес Мод Сведберг по улице Лилла Норрегатан в Истаде. Электронная карта показала, что она будет на месте почти в четыре утра. Лине уже устала, но решила ехать до тех пор, пока не почувствует, что ей действительно нужен отдых, и тогда уж поспать. Через пятнадцать минут она проехала по Е6 съезд на Фредрикстад. Она продолжила путь, около одиннадцати часов пересекла Свинесуннский мост и оказалась в Швеции. Еще через полчаса у нее стали закрываться глаза, и тогда Лине заехала на темную площадку для отдыха. Дождь барабанил по крыше. Она закрыла дверцы, откинула сиденье и закрыла глаза. 72 Курьер пришел незадолго до полуночи. Вистинг услышал, как перед домом остановилась большая машина, и открыл дверь прежде, чем водитель успел позвонить. Свет от фар автомобиля, чей мотор работал вхолостую, прорезывался сквозь дождь. Курьер протянул ему большой белый конверт с пупырчатой пленкой внутри. Вистинг расписался на экране терминала, вернулся на кухню, положил толстое письмо на стол и достал из ящика острый нож. Потом сел и разрезал конверт. Внутри был другой конверт, поменьше, он был уже вскрыт. Вистинг извлек содержимое; на столе оказался конверт с уликой А-3. Он узнал подпись Хабера и угловатый почерк, которым были вписаны номера дела и улики, время и место. Такие конверты для улик больше не использовались, но на нем не было вообще никаких признаков старения. Он семнадцать лет хранился под замком, его никто не трогал, и Вистинг приободрился от мысли о дактилоскопическом анализе. Он осторожно вернул все на место, положил большой конверт в папку для документов и направился к машине. Возле дома Финна Хабера погода переменилась к худшему. Ветел выл в мачтах и реях. Крутые волны били по пристани, вздымались и падали. Из окон в темноту лился теплый свет. Вистинг наклонил голову и пошел к крыльцу. Его лицо было в брызгах соленой морской воды. Старый техник-криминалист впустил Вистинга и пошел вперед него на кухню. Стены дома потрескивали, а с крыши как будто доносился протяжный вой. Хабер уже разложил на кухонном столе бумагу и подготовил нужное оборудование. Вистинг думал, что увидит порошок для снятия отпечатков пальцев и кисточки, но на столе были только коробка из прозрачного пластика с крышкой, увеличительное стекло, фотоаппарат и коричневая склянка с пробкой. Вистинг вынул конверт с пупырчатой пленкой из папки для документов и положил на стол. – Как ты это собираешься сделать? – спросил Вистинг. – С помощью кристаллов йода, – ответил Хабер. Он поднял коричневую склянку и потряс. – Самый старый и самый лучший метод. Когда кристаллы нагреваются, они превращаются в пар, минуя состояние жидкости. Пар соединяется с аминокислотами с жиром, оставшимся в отпечатках пальцев. – Это может испортить отпечатки или бумагу? – Нет. Йод не остается навсегда. Через несколько часов отпечатков видно не будет, но они останутся на месте. Йод не смывает с поверхности жиры и белки, как нитрат серебра. Если не получится с йодом, попробуем другие методы. Вистинг кивнул. Он понял не все из того, что сказал Хабер, но бывший коллега говорил эмоционально и убедительно, и Вистинг чувствовал, что может доверить ему улики. Финн Хабер натянул резиновые перчатки и осторожно достал семнадцатилетний конверт для улик из большого конверта и положил его на бумагу. – Да, это мой конверт, – произнес он и улыбнулся. Хабер взял фотоаппарат и сделал снимок конверта, потом взял и откупорил склянку. Запахло чем-то вроде хлора. Хабер вытряхнул три-четыре маленьких коричневых кристалла в пластиковую коробку и отставил склянку в сторону. Потом положил конверт с надписью А-3 в коробку, закрыл крышкой, подошел к кухонной столешнице, сунул затычку в раковину и наполнил раковину горячей водой. – Это займет пару минут, – сказал Хабер и, положив пластиковую коробку в воду, оставил ее плавать на поверхности. Вистинг наклонился над раковиной. Сквозь прозрачный пластик он видел весь процесс. Круглые отпечатки пальцев проявлялись так же, как фотография в проявителе в темной комнате. Он взглянул на Хабера. Старый криминалист казался довольным. – Практически магия, – сказал он и достал коробку из воды. – Невидимое становится видимым. Он поставил коробку на стол, снял крышку и достал коричневый конверт. Проявленные отпечатки имели лиловый оттенок. Одни были четче других, многие накладывались друг на друга. Хабер положил конверт на бумагу и взял фотоаппарат. – Здесь несколько человек, – сообщил он и сделал снимок. – Есть отпечатки в виде петель и в виде дуг. Вистинг заглянул ему через плечо. – Дуги могут быть моими, – продолжил Хабер, посмотрев на свои пальцы. – Это самые слабые отпечатки, но тут много других. Лучше, чем я ожидал. Эксперт-криминалист сделал еще несколько фотографий, выпрямился. – Но это только половина работы, – сказал он. – Чтобы установить, чьи это отпечатки, нам нужно что-то, с чем их можно было бы сравнить. Вистинг пододвинул к себе лежавшую на столе папку с документами и достал записную книжку. Из-под твердой обложки, как закладка, торчал листок. Хабер перегнулся через стол и посмотрел на вложенное в записную книжку письмо. Поправил очки, отступил на шаг и посмотрел на Вистинга. – Ты так считаешь? – спросил он и снова посмотрел на письмо. Вистинг кивнул и посмотрел на письмо о своем отстранении. – Он сейчас начальник полицейского управления. – Исполняющий обязанности начальника, – поправил Вистинг и ткнул пальцем в название должности под подписью Аудуна Ветти. 73 Лине проснулась от холода. Она завела мотор и включила печку. Часы на приборной панели показывали, что она спала почти три часа. Среди ночи дождь прекратился, и машину окружил туман. Прежде чем ехать дальше, она проверила мобильный и увидела, что два с лишним часа назад Мортен П. отправил ей смс: «Х поехал домой. Мы на местах». Туман лежал сероватой дымкой. Фонари освещали размытые контуры шоссе. Навигатор сообщил, что Лине будет в Истаде в 06:47. Звонить в дверь Мод Сведберг будет рано, зато можно хорошенько где-нибудь позавтракать. Она ехала сквозь ночь и думала, стоит ли ей позвонить Мортену П., чтобы узнать, как обстоят дела с наблюдением за Хаглунном. Но если Хаглунн пошел спать, то остальные, вероятно, спали по очереди, и она не хотела разбудить Мортена П. Она нашла шведский радиоканал с музыкой, включила, чтобы взбодриться. Если бы что-то произошло, то ей бы в любом случае сообщили. С каждой оставленной позади милей предполагаемое время прибытия изменялось. Лине остановилась на заправке между Гетеборгом и Мальме, чтобы сходить в туалет и купить бутылку газировки, но тем не менее, когда Лине проехала указатель, сообщающий, что она в Истаде, на часах было 06:34. Она перестала следовать указаниям навигатора и просто ехала прямо, пока не очутилась возле небольшой яхтенной пристани, после чего поехала вдоль моря. Разносчик газет остановился перед желтым кирпичным домом с увитым розами входом; вообще улица была пустой и безлюдной. Возле железнодорожной станции Лине свернула на соседнюю улицу и взяла курс на центр. Светились окна кондитерской, и она остановилась у тротуара. На дверной табличке было написано, что кондитерская открывается в семь; в остававшееся время Лине погуляла по улицам и быстро составила впечатление: приятный городок с маленькими красивыми площадями и старыми зданиями. Когда кондитерская открылась, она заказа два сэндвича, бутылку минеральной воды «Рамлеса» и кофе. Нашла бесплатный вай-фай и, завтракая, читала с мобильного газеты. В «Дагбладет» она увидела фотографию отца. Он входил в дверь и глядел через плечо. По подписи она поняла, что в статье говорилось о вчерашней встрече в спецотделе. «Прервал допрос», – гласил заголовок. Известный и опытный руководитель следствия сам рисковал сесть в тюрьму после того, как выяснилось, что главная ДНК-улика была сфабрикована. Высокопоставленный сотрудник специального отдела внутренних расследований подтвердил, что Вильям Вистинг ушел со вчерашнего допроса, не дожидаясь его окончания, а дальше рассказывал о том, почему дело не было закрыто за давностью и почему законодатели относились к фальсификации улик так же серьезно, как к убийству. В худшем случае виновному мог грозить двадцать один год тюрьмы. Лине задержала взгляд на фотографии отца и почувствовала, как от объективного изложения фактов у нее в горле встает ком. В конце шли реклама бумажной версии газеты и длинное интервью с Рудольфом Хаглунном, который рассказывал о ложных обвинениях и о том, каково это, когда тюрьма украла годы твоей жизни. Когда она вышла из кондитерской, светало. Большой белый паром подходил с Балтийского моря к причалу по ту сторону железной дороги. Лине села в машину и включила навигатор. Он провел ее по выложенным брусчаткой улочкам до нужного адреса: Лилла Норрегатан. Мод Сведберг жила в побеленном фахверковом доме с косой черепичной крышей. Улочка была узкой, припарковать машину было негде. Лине проехала дальше, свернула на соседнюю улицу, нашла место перед церковью и вернулась к дому пешком. Женщина, жившая с Юнасом Равнебергом семнадцать лет назад, выглядела именно так, как Лине и думала после того, как услышала по телефону ее неуверенный голос. Она была маленькой и щуплой, но с довольно крупными чертами лица, поэтому ее голова казалась слишком большой для тела. Глаза у нее были круглыми и светлыми, слегка напуганные. Когда Лине представилась, она осторожно улыбнулась и протянула ей руку с длинными, худыми пальцами. – Надеюсь, я не слишком рано, – сказала Лине. Мод Сведберг покачала головой. – Я рано встаю, – сказала она и зашла в дом вперед Лине. У нее была сгорбленная спина, она выглядела старше своих пятидесяти лет. Они сели за стол в гостиной. Мод Сведберг положила ноги на табурет. – Я плохо спала, – призналась она. – Ситуация с Юнасом меня мучает. – Как вы познакомились? – поинтересовалась Лине. – Это было много лет назад, – ответила женщина на другом конце стола; казалось, она не собирается ничего рассказывать. Лине рассказала об убийстве и о том, что выяснила о Юнасе Равнеберге. – Он был неуверен в себе, боязлив, – осторожно сказала Мод Сведберг. – Поэтому у него и была пенсия по инвалидности. Ему было не по себе среди людей. Он не мог работать. Мы были довольно похожи, и, наверное, это нас и сблизило. Но в последнее лето с ним что-то произошло. После этого с ним стало невозможно жить. – Что именно? – Он замкнулся в себе. Никогда ни о чем не говорил и злился, если я спрашивала. – Вы знаете, почему он таким стал? – Нет. Мы жили вместе, но у него ведь была и своя жизнь. От родителей у него осталось хозяйство, он мог там сутками пропадать, а я ничего от него не слышала. В конце концов мы просто отдалились друг от друга. Мод Сведберг сидела, держа руки на коленях. На словах о том, как они отдалились друг от друга, она развела руками. – Он взял свою одежду и переехал в родительский дом, к своим вещам, – тихо сказала она. – К коллекционным моделям, ко всему, что он собирал. – Вы помните дело Сесилии? – спросила Лине. Бледное лицо женщины напряглось, на лбу появились морщины. – Она пропала в последнее лето, когда мы были вместе, – кивнула она. – Юнас когда-нибудь говорил об этом деле? – Он вообще ни о чем не говорил. – Но он знал мужчину, осужденного за убийство Сесилии? Мод Сведберг вжалась в спинку стула. Ее глаза стали еще больше. Голова качнулась из стороны в сторону. – Рудольфа Хаглунна, – напомнила Лине. – Нет… Лине наклонила голову. – Вы уверены? Худощавая женщина поднялась с места. – Мы жили вместе почти два года, – сказала она. – Но я так и не узнала его. Он никогда меня ни с кем не знакомил, никогда не рассказывал мне о знакомых и друзьях, хотя я знаю, что они у него были. Иногда он звонил кому-то по телефону, но не хотел, чтобы я слышала его разговоры. Говоря, Мод Сведберг ходила по комнате. Наконец она открыла ящик комода. Извлекла из него коричневый конверт, вернулась и положила конверт перед Лине, словно показывая, что визит окончен. – Вот он, – сказала она, указывая на имя отца Лине. Лине взяла конверт и пощупала его. Он почти ничего не весил. Его содержимое было прямоугольным, с острыми краями, вроде небольшой твердой коробочки. – Можно посмотреть, что он написал? – спросила Лине. Женщина подошла к тому же ящику, достала лист бумаги и протянула его Лине. Буквы плясали, как будто писавший очень торопился. Там не было написано ничего сверх того, что Мод Сведберг сказала по телефону. Что он думал о ней и очень хотел приехать в Швецию и увидеться, но пока что просит сделать ему одолжение и последить за конвертом в письме. Он многое хотел ей рассказать, но как-нибудь позже. Если с ним что-то случится, то она должна передать конверт инспектору Вильяму Вистингу из Ларвика. Лине вернула ей письмо. – Вы его не откроете? – спросила женщина и замерла. Вообще-то Лине собиралась сделать это в машине, но она понимала, что Мод Сведберг так же интересно, как и ей, поэтому она должна была вскрыть конверт до ухода. Девушка разорвала бумагу с одного края и вытряхнула содержимое на колени. Из конверта выскользнула кассета. Маленькая видеокассета. 74 Больше всего времени заняло сравнение. В самом верху, у края конверта Финн Хабер нашел петлеобразный отпечаток пальца, который можно было идентифицировать, и начал кропотливо сравнивать его с отпечатками на письме об отстранении. Прежде чем искать совпадения, он исключил отпечатки, принадлежавшие Вистингу. Хабер по-прежнему сидел, согнувшись над кухонным столом, когда около половины второго Вистинг уехал. На обратном пути тот проехал мимо «Золотого покоя» и увидел, как Сюзанне убирает со столов, но заходить не стал. Он отправился домой и лег спать, не дожидаясь ее. Все, что случилось за день – встреча с Хаглунном, допрос в спецотделе, отпечатки пальцев, – все это было слишком сложно, ему не хотелось рассказывать ей об этом в ночи. К тому же он очень устал. Вистинг проснулся позже обычного, сделал себе кофе в кофемашине. Ветер унялся, дождь ночью кончился, но тяжелые облака по-прежнему нависали, и воздух был наполнен влагой. Когда зазвонил телефон, он решил, что это Хабер, но звонила Лине. – Я возвращаюсь из Швеции, – сказала она. – Я взяла у Мод Сведберг твой конверт. Вистинг замер посреди кухни с чашкой кофе в руках. – Ты ведь его открыла? – Да. – И? – Там видеокассета. – Фильм? – Кассета V8. Я немного разобралась. Такими пользовались пятнадцать-двадцать лет назад. Чтобы ее проиграть, нам нужно будет найти старую камеру. – Где нам ее взять? – Думаю, у дедушки есть. – Да, ты права. Я поговорю с ним. Когда будешь дома? – В половину третьего из Стремстада в Сандефьорд отходит паром. Надеюсь на него успеть. Тогда буду дома к шести. – Хорошо. Езжай осторожно. Вистинг поставил чашку на кухонный стол и прекратил разговор, не дослушав Лине. Он кое-что заметил. Перед ними на столе лежала желтая кассета. «АГФА», такая же, как та, которая в плеере Сесилии, но на этой толстым черным маркером было написано имя Вистинга. Он поднял ее и осмотрел. Его имя было написано черным на обеих сторонах. Тут же телефон зазвонил снова. На этот раз Хабер. – Подтвердилось, – сказал он. – Письмо о твоем отстранении и конверт для улики А-3 держал в руках один и тот же человек. И это не ты. Твои отпечатки я тоже проверил. Хотя кассета, которую Вистинг держал в руках, смущала его и приглушала радость, он был очень доволен этим подтверждением. Семнадцать лет назад Аудун Ветти был полицейским уполномоченным с большими амбициями. Мужчина, который спешил далеко пойти. Дело Сесилии простаивало без конкретных, надежных улик и могло затормозить его карьеру. – Однако это все равно ничего не доказывает, – продолжил Финн Хабер. – Я, конечно, ни разу не видел его у себя в лаборатории, но он ведь сумеет придумать историю, объясняющую, откуда на конверте его отпечатки. – Я позабочусь, чтобы он не ускользнул, – заверил его Вистинг, по-прежнему не отрывая взгляда от желтой кассеты. – Ты все задокументировал? – Все сфотографировано, – подтвердил Хабер. – Нужна только запись Ветти в дактилоскопическом регистре. Вистинг отвечал невпопад и едва понимал, что говорит криминалист на пенсии. – Я могу еще что-нибудь для тебя сделать? – Нет, все отлично. Лучше, чем отлично. Он еще раз поблагодарил Хабера за помощь и отложил телефон. Потом отнес кассету в спальню на втором этаже. Сюзанне крепко спала. Он присел на корточки возле кровати, положил руку на ее обнаженное плечо и слегка потряс его. Она медленно проснулась, потянулась и, сонная, повернулась к нему. – Привет, – сказал Вистинг и показал ей кассету. – Ты не знаешь, откуда это взялось? Сюзанне потерла глаза, причмокнула, чтобы смочить пересохший рот. – Кто-то из посетителей оставил вчера на барной стойке, – ответила она и поправила одеяло. – Попросил меня отдать кассету тебе. Сказал, что это важно. Вистинг шумно выдохнул через нос и поднялся с корточек. – Что случилось? – спросила Сюзанне. – Да ничего, – ответил он. – Эта кассета – от Рудольфа Хаглунна. Сюзанне села на кровати. – От убийцы? Вистинг кивнул. – Он вчера был в твоем кафе. – Но… – начала Сюзанне, глядя то на желтую кассету, то на Вистинга. – Что на ней? – Я пока не знаю, – ответил он и пошел к двери. – Поспи еще, а я пойду пройдусь. Плеера у них дома не было. Когда Томас восемь лет назад ушел в армию, он взял с собой их плеер. Ни он, ни плеер домой пока что не вернулись. Чтобы послушать кассету, Вистингу пришлось ехать в летний дом. Дороги были еще мокрые. Повсюду на асфальте были большие лужи. Брызги взлетели вверх, когда он проехал по луже, не притормозив. У самого побережья воздух был еще влажнее. Море все еще было покрыто белой пеной, хоть ветер и утих. Он вошел в дом, остановился и осмотрелся, но никаких признаков посещения его посторонними не было. Последней тут была Лине. Она вымыла чашки и аккуратно разложила документы по делу Сесилии на столе в гостиной. Старый кассетник стоял на полке под окном. Он поставил его на подоконник и вставил кассету стороной А. Потом нажал Play[25]. Сначала он услышал шум, как будто кто-то шел, шурша одеждой. Потом голоса. Двое человек поздоровались. Они назвали друг друга по имени. Йермунд и Рудольф. Рудольф Хаглунн. Вначале больше говорил первый. Он поблагодарил Рудольфа Хаглунна за то, что тот нашел время для встречи, и поинтересовался, многие ли другие пытались с ним связаться. Хаглунн ответил утвердительно, и Йермунд спросил, не будет ли тот против, если он запишет их разговор на кассету. Это было интервью. Рудольф Хаглунн прислал ему запись своего интервью для газеты. Журналист сказал, что им нужны новые фотографии и что придет фотограф. Хаглунн, должно быть, просто кивнул в знак согласия, потому что разговор продолжился, но вскоре был прерван женщиной, которая подошла к ним принять заказ. Хаглунн заказал хорошо прожаренный стейк, а журналист – рыбу. Хаглунн попросил официантку принести колу, а журналист – минеральную воду «Фаррис». Вистинг знал только одного журналиста по имени Йермунд. Йермунда Хюльквиста из «Дагбладет». Это был опытный криминальный репортер, часто использовавший дружеский тон и полностью отдававший себя делу, чтобы достигнуть желаемого. На записи он называл Хаглунна по имени и постоянно повторял, как он благодарен ему за возможность взять интервью. – Вы хорошо работаете, – сказал Хаглунн. – Мне нравится, как вы пишете. Придерживаетесь фактов. Вот что мне понравилось, когда вы писали об этом деле семнадцать лет назад. – Приятно слышать. – Вы не просто придерживались фактов, но и новости сообщали первым. – Главное – иметь широкую сеть контактов, – объяснил Йермунд Хюльквист. – Хорошие источники. – В полиции? – Там тоже. В нужных местах. Вистинг сделал погромче. Именно Йермунд Хюльквист и «Дагбладет» раскрыли то обстоятельство, что полиция располагала записью, на которой Сесилия Линде рассказывала, что с ней случилось и где ее держат. Заскрипел стул. – Я не заинтересован в интервью, если человек, ответственный за то, что меня осудили, – это ваш контакт в полиции, – сказал Хаглунн, заметно сердясь. – Это не Вистинг, – сказал журналист. Его голос был низким и напряженным. – Гораздо выше. – Прокурор? – Скажем так: этот человек сейчас исполняет обязанности начальника полицейского управления. Хаглунн придвинул стул обратно к столу. – Сотрудничество с прессой приносит плоды, – продолжил журналист голосом, смягчившимся оттого, что его собеседник раздумал уходить. Разговор продолжался, но Вистинг не слушал. Журналист сделал все, что можно было сделать, не называя напрямую имя своего источника. Однако это было весьма прозрачный намек на то, что сведениями его снабжал Аудун Ветти. 75 Роальд Вистинг был человеком деятельным. Выйдя на пенсию после работы врачом в больнице, он занимал должности в разных обществах и объединениях. Его плотное расписание вкупе с занятостью Вистинга было виной тому, что отец и сын виделись не чаще пары раз в месяц, хотя оба жили в Ставерне. Когда Ингрид была жива, отец каждое воскресенье приходил ужинать. Сейчас они иногда встречались за чашкой кофе в «Золотом покое». Отец любил пешие прогулки и пришел домой к Вистингу с сумкой для камеры через плечо. – Я много лет ею не пользовался, – сказал он, ставя черную сумку на журнальный столик. – Но перед выходом все проверил. У меня есть несколько забавных роликов с Лине и Томасом. Он достал кабель и отодвинул от стены телевизор. Вистинг думал, рассказывать ли о том, что он узнал об Аудуне Ветти, но пока оставил эту тему. Перед отцом ему не нужно было оправдываться. – Эта кассета была внутри, – сказал отец, кивая на камеру. – Записали, наверное, летом, перед тем, как они пошли в школу. Мы тогда поехали в Данию. В Леголенд и Сафари-парк. Вистинг улыбнулся, вспомнив, с каким энтузиазмом отец ходил с видеокамерой и снимал лего-машинки, разъезжавшие по собранным из маленьких деталек моделям городов. Отец сощурил глаза за стеклами очков и попытался найти нужный вход для кабеля. Довольно улыбнулся, когда получилось. Возраст еще не слишком на нем сказывался. – Нам нужно записать эти видео на DVD-диски. И цвет, и качество со временем ухудшаются. – Ты прав, – сказал Вистинг. – Есть, наверное, компании, которые этим занимаются? – Наверняка… – пробормотал отец и вытащил старую видеокамеру из сумки. – Ну-ка, посмотрим. Он подключил к камере провод, тянущийся от телевизора, и нашел электрическую розетку. – Когда придет Лине? – Где-то через час, я думаю. – И какая у нее запись? – Мы пока не знаем, но я полагаю, что она связана с делом Сесилии. – С делом Сесилии, – повторил отец. – Когда вы привели убийцу, была моя смена. Слух об этом отозвался по отделениям вздохами облегчения. Я с ним не пересекался, но медсестры и медбратья из приемного покоя еще долго о нем говорили. Кое-кто помнил его еще с тех пор, когда он лежал в больнице. Вистинг сел. Он помнил маленькие шрамы от операции, которые видел на фотографиях, сделанных, когда Хаглунна осматривал врач. Эта часть его прошлого была недостаточно освещена во время расследования. – Он какие-то родинки удалял? – Верно, – кивнул отец, вспоминая. – Во время послеоперационного осмотра у него были обнаружены некоторые клеточные изменения. – Послеоперационного осмотра? – Мы прооперировали его от рака простаты за пару лет до этого. Отец направил пульт дистанционного управления на телевизор. – Разве после такой операции не становишься импотентом? – спросил Вистинг. – Можно и стать, – кивнул отец. На экране телевизора возникла картинка. Красный автобус из лего подъехал к мосту и остановился; мост развели, чтобы под ним проплыл корабль. Вистинг встал, взял телефон и пошел на кухню. – Что такое? – спросил отец. – Нужно кое-что проверить. Он набрал номер пенсионера-психиатра, обследовавшего Рудольфа Хаглунна. Если у Рудольфа Хаглунна после лечения рака простаты пропала эрекция, то дело представало в совершенно ином свете. Это обстоятельство должно было всплыть в ходе судебно-психиатрического освидетельствования. Еще страннее было то, что Рудольф Хаглунн скрыл сведения, которые могли бы способствовать его освобождению. Психиатр не отвечал. Вистинг оставил сообщение – попросил перезвонить. Потом вернулся в гостиную. На экране телевизора появились двойняшки с мороженым в руках. За ними, широко улыбаясь, шла Ингрид. – Это всего лишь их третье мороженое за сегодня, – рассмеялась она. Вистинг сглотнул. Он не смотрел записей с ней после того, как пять лет назад она умерла, но звук ее голоса не оставил его равнодушным. Пошли кадры с индейским поселением; у детей были перья в волосах. Вистинг сел. Мысли о Сесилии Линде, Рудольфе Хаглунне, Аудуне Ветти медленно его покидали. Он снова был на золотом прииске, сплавлялся по реке, ехал на поезде, бежал по бревнам, слушал правила дорожного движения в лего-школе. На фоне все время звучал заразительный смех Ингрид. Воспоминания и обрадовали его, и опечалили. Он расстроился, когда запись кончилась. Почти сразу после этого открылась входная дверь. С полным пакетом из магазина беспошлинной торговли вошла Лине. Вид у нее был усталый. Светлые волосы взъерошены, одежда неопрятна, под глазами мешки, но при этом она казалась довольной. Она по очереди обняла мужчин. Вистинг взял пакет и поставил на кухонный стол. Когда он вернулся в гостиную, Лине уже вставляла в камеру кассету. – Она была перемотана на начало, – сообщила она и закрыла крышку. Дед нажал на кнопку воспроизведения. Все трое замерли возле телевизора. Сначала был белый шум. В кадре мелькали серые, белые и черные хлопья, потом пошла запись; на экране появилась часть кухни. Плита и мойка. Потом картинка стала нечеткой. Экран почернел, потом снова появился интерьер кухни. Окно с белыми занавесками, вязаные оборки. Яркий свет мешал разглядеть, что было за окном. Лине присела на краешек ближайшего стула. Экран снова почернел. Шум, потом кадры пустой комнаты с белыми каменными стенами и серым полом. Снимали сверху, словно кто-то держал камеру на вытянутых вверх руках, наклонив так, чтобы в кадр попала бо́льшая часть комнаты. Комната была хорошо освещена, видно было тень на полу, как будто за кадром кто-то двигался. Кадр сменился. Теперь камера снимала под другим углом, но с той же точки, сверху. Теперь посередине комнаты стоял человек. Обнаженная женщина. Она стояла, наклонив голову; медленно подняла ее и посмотрела в камеру. На женщине был кожаный ошейник. Вистинг сделал шаг назад и оперся о край стола. Это была Сесилия Линде. Ему было больно ее видеть; его как будто ударили в солнечное сплетение. В ее взгляде были ужас, мучение и боль. На щеках блестели высохшие слезы. Она моргнула. На секунду закрыла глаза, а когда открыла, смесь страха и непонимания в них была еще отчетливее. Ее губы шевелились. Сначала беззвучно, потом послышался шепот: – Пожалуйста… Ее нижняя губа задрожала. Глаза заблестели, по щекам потекли слезы. – Пожалуйста, – снова попросила она человека с камерой. Она не стеснялась своего обнаженного тела. Стояла, опустив руки, даже не пытаясь прикрыться. – Все, что угодно, – молила она. – Я сделаю все, что угодно. Только выпустите меня отсюда. – Отмотай назад, – попросила Лине. – Что? – Отмотай на самое начало. Дед сделал так, как она просила. Снова возникло нечеткое изображение. Пошла запись. – Стоп! Кадр застыл на том моменте, когда камера снимала под углом. Лине наклонила голову и изучала изображение. Голубая стена, кухонная мебель с грязными тарелками и стаканами, подвесной шкаф в цвет стен. Белая эмалированная плита с тремя конфорками. Кухонная и сточная раковины из нержавейки. – Я видела эту кухню раньше, – сказала Лине. – Я знаю, где держали Сесилию Линде. Она подняла руку и показала на замершую картинку. – Это кухня Юнаса Равнеберга. 76 Лине убрала сумку с камерой с пассажирского сиденья, чтобы освободить место отцу. Девушка уже бывала в доме Юнаса Равнеберга в Манвике, поэтому они поехали на ее машине. Вистинг сидел молча, стиснув зубы. Юнас Равнеберг ускользнул от него семнадцать лет назад. Сесилия двенадцать дней была у него в подвале, а его имя в ходе расследования даже не возникло. Они искали совершенно не там и смотрели совершенно не туда. – Нам не нужно кому-нибудь позвонить? – спросила Лине. – В полицию, в «скорую»? Если это он, то Линнея Каупанг, возможно, уже несколько дней сидит без еды и воды. – На месте посмотрим, – ответил Вистинг. Он пытался свести все воедино. Юнас Равнеберг был анонимной фигурой, возникшей тем не менее на периферии дел Сесилии и Эллен. Теперь он сам был убит – вскоре после того, как Рудольф Хаглунн вышел на свободу и мог предоставить доказательства того, что был осужден несправедливо. Связать одно с другим было трудно, и он никак не мог избавиться от ощущения, что именно Хаглунн похитил и убил Сесилию Линде. Конечно, преступников вполне могло быть двое, хотя, когда речь шла о преступлениях на сексуальной почве, такое случалось крайне редко. И ничто в ходе следствия не наводило на мысль, что преступник мог быть не один. Лине сбавила скорость и свернула на грунтовую дорогу. Машина подергалась из стороны в сторону, потом шины плотно пошли по грязи. Она прибавила газу. Деревья нависали над ними, затеняя сумеречный свет. Фары освещали неровную дорогу далеко вперед; в их свете были отчетливо видны следы другого автомобиля. – Твои коллеги все еще присматривают за Хаглунном? – спросил Вистинг. Лине кивнула. – Я говорила с ними прямо перед тем, как войти в дом. Он весь день не выходил. Машина стоит в гараже. Лине переключила передачу; машина дернулась. Выскочила из колеи, наткнулась на что-то твердое. Вистинг повис на ремне безопасности; машина полетела на обочину. Лине крутила руль. Машину занесло, но Лине удалось взять управление под контроль. Дорога сузилась, ветви деревьев и кусты на обочине царапали кузов. Они проехали последний поворот, и прямо перед ними раскинулось небольшое хозяйство. На дворе стояла машина; крылья были заляпаны грязью. Лине отпустила педаль газа, но было поздно. Возле амбара стоял мужчина. Он повернулся к ним; его осветил свет фар. – Франк Рубекк, – констатировал Вистинг. Они вышли из машины, оставив мотор работать вхолостую. Бывший полицейский сделал несколько шагов в их направлении. В руках у него что-то было; одну он поднял, чтобы заслонить глаза от света фар. Они увидели, что в этой руке у него фонарик. В другой руке он, похоже, держал пистолет. – Вистинг? – удивленно спросил он. – Франк? Что ты здесь делаешь? – Тебе нужно кое на что взглянуть, – ответил Рубекк и махнул им рукой. В руке у него была электродрель. – Что ты здесь делаешь? – повторил Вистинг. – То, что нам нужно было сделать семнадцать лет назад, – ответил Рубекк и подошел к двери амбара. Дверь была закрыта на прикрученный болтами засов. Перед ней лежали свежие щепки. Рубекк показал на проделанную им в толстой двери дыру. – Загляните, – сказал он, поднося фонарик к отверстию. Вистинг переглянулся с Лине и присел перед дырой в двери. Внутри было темно. Свет фонарика конусом шел от отверстия и достигал задней части автомобиля, стоявшего в трех-четырех метрах от двери. Он был весь покрыт пылью и казался серым. Номера были сняты, но фонарик высветил молнию с логотипа «Опеля». Вистинг выпрямился и молча посмотрел Франку Рубекку в глаза. – Что это? – Это машина, – ответил Рубекк. – На которой он увез Сесилию Линде. Линде склонилась к отверстию, чтобы посмотреть, но Рубекк осветил фонариком сараи на другом конце двора; между ними был припаркован древний «Сааб». – Мы во всем ошиблись, – сказал он и осветил машину, превращенную временем в груду ржавого железа. – Ее видели, когда Эллен пропала, но мы не придали этому значения. Мы провалились. Вистинг по-прежнему ничего не говорил, но осмотрелся, ища что-нибудь, чем можно было бы взломать дверь амбара. – Инструменты у меня в машине, – сказал Рубекк, как будто прочел его мысли. Он взял из багажника ломик и дал фонарик Вистингу. Дерево было старое, рассохшееся; оно легко поддалось, когда Рубекк начал рубить доски, которые защищали стальные дуги, удерживающие болты. Он крутил и гнул – полетели щепки. Хрустнуло, и первый болт упал на землю. За ним второй. Он держался крепче, и на лбу бывшего полицейского выступили капли пота. Через пять минут все болты были вырваны. Франк Рубекк отбросил ломик и открыл массивную, двойную дверь. Вистинг шагнул за ним. Под их ногами похрустывали остатки зерна. В луче фонарика плясали пылинки. Пахло соломой и удобрениями. Потолок был высоким, но помещение – не шире автомобиля. Вдоль одной стены стояли кирки, лопаты, грабли, другие инструменты и пара колес от телеги. У другой были навалены мешки из дерюги. Наверх шла лестница. Они подошли к машине. Она был покрыта плотным слоем пыли. Вистинг попробовал заглянуть в грязное окно и собирался стереть пыль, когда под потолком раздался треск. Пару раз ярко мигнула лампа, и помещение осветилось. Он посмотрел на Лине, стоявшую у двери. Над ними висела большая лампа в сером металлическом колпаке; провод уходил под крышу. Франк Рубекк открыл заднюю левую дверь. Вистинг тоже заглянул внутрь. С зеркала свисала выцветшая елочка-освежитель, в остальном все было чисто и аккуратно. В замке зажигания одиноко торчал ключ. Вистинг обошел автомобиль, посмотрел на него с разных углов. Машина была ржавая, как и сказал мужчина на тракторе; годы в холодном амбаре усугубили повреждения. Отвалились куски кузова у крыльев, сломалось крепление одного зеркальца, которое теперь висело на двери. Он остановился перед багажником. Осторожно нажал большим пальцем на кнопку. Та поддалась не сразу, со скрежетом ушла внуть. Раздался треск, и крышка багажника приоткрылась; появилась щель. Франк Рубекк открыл багажник полностью. На черном резиновом коврике лежала красиво сложенная одежда. Толстовка с коротким рукавом, штаны, маленькие белые трусики и серый спортивный бюстгальтер. Рядом стояла пара беговых кроссовок с засунутыми внутрь белыми носками. Во множестве мест ржавчина проела металл, виднелся каменный пол. Даже семнадцать лет назад в одну из этих дыр можно было протолкнуть маленький кассетный плеер. Вистинга охватило необычно мрачное чувство. Он повернулся и посмотрел сквозь амбарную дверь на дом, покоившийся на толстых стенах подвала. 77 Мобильный зазвонил, когда он был еще в амбаре. Стейнар Квалсвик, психиатр. Вистинг сохранил его номер, и теперь его имя высветилось на дисплее. – Вы звонили? – Да, но мы можем и позже поговорить, – ответил Вистинг и пошел к двери, не отрывая взгляда от дома по другую сторону двора. От света фар машины Лине все вокруг было контрастным, черно-белым. – Что вы хотели спросить? – Хаглунна оперировали, рак простаты, – объяснил Вистинг. – Возможно, после операции он стал импотентом. Мне показалось странным, что в вашем отчете об этом не упоминается. – Согласен. Это должно было там быть, – ответил психиатр после короткого молчания. – Однако психиатрическое освидетельствование – это не расследование. Оно основывается на документах по делу и разговорах с обвиняемым. Я не знаю, почему он это скрыл, но это ничего не меняет. Даже наоборот, скорее подтверждает и усиливает его мотив. – Каким образом? – Сексуальные желания – не между ног. Они в голове. К тому же сексуальная агрессия чаще всего связана с властью над человеком, а не с похотью. Слушая, Вистинг взглянул на Лине. Она заглушила двигатель, но фары оставила. Фотоаппарат висел у нее на шее. Она подняла его, навела на Вистинга и запечатлела его, когда он проводил рукой по волосам. Потом подошла на пару шагов и сделала еще одну фотографию, на которой машина, находившаяся в розыске семнадцать лет, стояла на фоне амбара. – На самом деле эрекция – это сложное взаимодействие гормонов, нервных импульсов и мышц, тут важны и физические, и психологические факторы, – продолжил психиатр. – Лечение рака зачастую ослабляет способность, но не желание. Некоторым помогает сильная психологическая или физическая стимуляция. – Хаглунн был садомазохистом, – сказал Вистинг, вспомнив о найденных у того дома порнографических журналах. – Именно. Сексуальный садомазохизм подразумевает, что человек может получать удовольствие от доминирования над другими, унижая, причиняя физическую или психологическую боль. В самом крайнем случае он может получить долгожданное удовлетворение, похитив женщину и подвергнув ее всему этому. Вистинг переложил телефон к другому уху. У него не было времени вести этот разговор. Франк Рубекк направлялся к дому с ломиком в руке, но Вистингу все-таки хотелось услышать, что скажет психиатр. – Вы по-прежнему думаете, что Хаглунн похитил Сесилию Линде? – спросил он. – Теперь я убежден в этом еще больше, – ответил психиатр. – Хирургическое вмешательство может объяснять и то, что на теле жертвы не было следов спермы. Во время операции мог быть поврежден сфинктер мочевого пузыря. Тогда Хаглунн мог получать так называемый сухой оргазм. Когда сперма попадает в мочевой пузырь и потом выходит при мочеиспускании. На другой стороне двора Франк Рубекк уже крушил дверь. – Меня по-прежнему кое-что беспокоит, – продолжил вышедший на пенсию психиатр. – Есть у меня тревожное чувство. – Да? – Мысль, от которой я никак не могу избавиться. – Да? – снова произнес Вистинг. Время поджимало. – Это касается той девушки с желтым бантом. Линнеи Каупанг. Я думаю, что он мог ее похитить. Что он ее где-то держит. Вистинг сглотнул. Он уже шел через двор. – Спасибо, что позвонили, – сказал он в трубку. – Я с вами свяжусь. Дерево вокруг двери потрескалось. Франк Рубекк выругался и пнул дверь. – Подвал! – крикнул Вистинг и показал на другой конец дома. – Если она здесь, то в подвале. Рубекк опустил ломик и покосился на подвальный люк. На него налипли черные, гнилые листья. Плотный кустарник слева и справа от спуска в подвал был примят, ветки поломаны. Это означало, что дверцы недавно открывались и лежали по обеим сторонам от люка. Франк Рубекк поддел ломиком дужку замка. Телефон зазвонил снова. На этот раз отец. Вистинг подумал, что сейчас, может, и не стоит, но решил ответить. – Я немного занят, – предупредил он. – Я досмотрел запись, – сказал отец. Он был неожиданно скуп на слова. – Там в конце появляется мужчина. Тот, которого вы взяли. Рудольф Хаглунн. Вистинг понял, что сказал отец, но у него не было времени вполне осознать, что это означало. Для него, для дела, для всего этого ужаса, в который он оказался втянут. Что это снимало все сомнения. – Ты уверен? – спросил он. – Я узнал его по фотографиям из газет. Это он. Вистинг сглотнул слюну, поблагодарил и закончил разговор. Подозвал Лине. – Ты уверена, что Томми и твои коллеги приглядывают за Хаглунном? – Ты по-прежнему считаешь, что это Хаглунн… – начала она. – Звони им! Убедись, что они не упустят его из виду! Лине достала мобильный. Рубекк мучался с замком. Спуск в подвал был защищен гораздо лучше, чем амбарная дверь. Могло быть проще пробраться внутрь через одно из подвальных окон. Они были старые и едва держались. Одно было разбито и заколочено фанерой. Потом Вистинг сообразил сбегать в амбар за кувалдой. Рубекк уступил ему место, и Вистинг разбил уже потрепанные деревья. Следующим ударом сбил замок. Заскрипели петли. Рубекк откинул одну дверцу, положил на землю. Из темноты пахну́ло гнилью и плесенью. Они стояли, прислушиваясь. Где-то капала вода. Больше ничего. Рубекк включил фонарик. Свет медленно проникал вниз. Каменная лестница перед ними блестела от влаги. Вистинг поднял кувалду к груди и сделал первый шаг. Лестница привела в комнату с высоким потолком и побеленными стенами, усеянными черными пятнами плесени. Никто ничего не говорил. Холодная тишина шла от стен, словно невидимый туман. На столе стояли пустые банки из-под варенья, консервы и бутылки с написанными вручную этикетками. Посередине противоположной стены была еще одна дверь. Рубекк толкнул ее. Заперто. Вистинг разбил ее двумя ударами. Они вошли в другую комнату. Слева от двери Вистинг нашел рубильник; загудело электричество, и зажглась большая лампа под потолком. Это комната была меньше. Она имела форму подковы вокруг пристройки. Посередине пристройки была окованная железом дверь, оснащенная подвесным замком. Вистинг подошел. У стены пристройки стояла табуретка, а под самым потолком было слуховое окно, через которое можно было заглянуть внутрь. В углу, прислоненная к стене, стояла старая видеокамера на штативе. Он протянул Рубекку кувалду и встал на табуретку. Сглотнул, поднял голову и посмотрел в окно. 78 На полу в позе эмбриона лежала голая девушка. Вистинг прижался лбом к грубой кирпичной стене над окошком. Ему в нос ударил едкий запах мочи. Девушка лежала неподвижно. На шее у нее был тот же кожаный ошейник, что у Сесилии на записи, словно она была животным, чьей-то собакой. Она осторожно повернула голову и посмотрела на него, как будто почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Она, наверное, слышала, как они прорывались в подвал, и Вистингу показалось, что он увидел в ее взгляде смесь надежды и ужаса. – Линнея! – крикнул он. Девушка на полу крепко зажмурилась. Тут же Рубекк нанес по двери первый удар; тело девушки содрогнулось. – Все кончено! – крикнул Вистинг. – Мы из полиции. Он слез с табуретки и стоял с пустыми руками, смотрел, как Рубекк заносит кувалду для нового удара. Он не мог думать о всех тех минутах, которые они уже потратили впустую. Всех потраченных впустую часах, пока Линнея Каупанг была под замком. Лине зашла в комнату за ними. Она встала у двери с телефоном в руке. – Он ушел в лес, – сказала она. – В смысле? – Хаглунн, – не пояснив, сказала она. – Томми пошел к дому убедиться, что он там. Хаглунн ушел в лес за домом с большим фонарем. Вистинг вспомнил карту, висевшую в переговорной во время дела Сесилии. На ней отмечались области поиска, становившиеся все больше и больше. Дом Хаглунна в Долвене находился в каком-нибудь километре отсюда. В принципе Хаглунн и Равнеберг были соседями. – Он заметил Томми? Лине покачала головой. – Тони идет за ним. Раздался последний мощный удар, и Рубекк проломил дверь. Лине сделала несколько шагов. – Она там, – сказал Вистинг и пошел к двери. – Позвони в «скорую». И позвони Хаммеру, попроси его взять всех свободных людей и ехать сюда. Линнея Каупанг поднялась на ноги. Она встала возле стены, прикрывая грудь рукой. – Все кончено, – повторил Вистинг. Он снял с себя куртку и накинул на ее дрожащие плечи. Она неслышно что-то прошептала и сделала несколько неуверенных шагов. Рубекк приобнял ее и вывел наружу. Вистинг остался внутри и оглянулся. Попытался осознать меру творившегося здесь ужаса. Комната была меньше тюремной камеры. Стены надвигались на него, ему стало тяжело дышать. Он подошел к двери и положил руку на холодный кирпич. Там было что-то нацарапано. Сложно было сказать, каким инструментом. Может, быть просто пальцами, скользившими взад-вперед так долго, что провели линии. Две неровные буквы, C и Л – Сесилия Линде, те же инициалы, что на желтой кассете, на которую она записала свои последние слова. Прямо над ними были более отчетливые буквы. Э и Р. Эллен Рубекк. На полу лежала маленькая заколка для волос с желтым бантом, которой выцарапали последний привет. Л К. Он закрыл глаза, замер еще на мгновение. Потом Лине крикнула что-то с лестницы в подвал. Он разобрал только «Хаглунн». Услышал шаги по каменной лестнице и другой окрик. – Он здесь! Сюда! 79 Вистинг бежал за Лине. Вниз к реке. В скользящем луче фонарика он увидел двух дерущихся мужчин. Схватка, в которой один пытался удержать другого. – Томми! – закричала Лине, показывая, что помощь близко. Мужчины упали и катались по траве. Один попытался встать, другой вцепился ему в ноги. Невозможно было понять, кто из них кто. Первый высвободил ногу и пнул второго. Раздался крик боли. Свет фонарика упал на лицо вставшего. Это был Хаглунн. Он высвободился и ринулся в лес. Вистинг выхватил у Лине фонарик и кинулся за ним. За домом с дерновой кровлей в лес уходила тропинка. Он раздвигал кусты, перепрыгивал кочки и корни, хвойные иглы и ветки царапали его, но он не обращал на это внимания. Он падал, быстро вставал и несся дальше. По лицу тек пот, во рту появился привкус крови. – Хаглунн! – заорал он, пытаясь заставить того остановиться. Услышал только топог сапог по грязи и монотонное бурление реки. Тропа вилась по густому лиственному лесу и обрывалась у брода, где река была широкой и мелкой. Хаглунн уже наполовину перешел реку. Вистинг навел на него фонарик. Вода доходила Хаглунну до коленей. Он забрался на большой камень и обернулся. – Хаглунн! – снова заорал Вистинг. Голос почти пропал в шуме реки. Рудольф Хаглунн стоял, балансируя на камне. Потом соскочил с него и двинулся дальше. Вистинг ступил в воду. Прямо перед ним Хаглунн потерял равновесие на скользком, неустойчивом камне. Упал, побарахтался, встал и пошел дальше, шатаясь и выставив руки. Из-за сильных дождей течение усилилось. Вистинг чувствовал, как ледяная вода толкает ноги. Он нащупывал дорогу, но неровные камни двигались, когда он на них наступал. Балансируя, Хаглунн почти перешел реку. Взмахнул руками, как будто хотел за что-то ухватиться. Его спина изогнулась, и он упал назад, в бурный поток. Вистинг вернулся на берег. Скользнул лучом фонарика по поверхности реки, но Хаглунна не увидел. Вдруг появилась его голова. Он что-то кричал и боролся с течением. Не выпуская его из кружка света, Вистинг смотрел, как он пытается выбраться. Он ухватился за берег, но когда он вылез, земля и песок провалились под его ногами. Кусок берега упал в воду. Хаглунн попытался схватиться за корни деревьев, но промахнулся. Упал назад и сильно приложился об едва выступавшие над поверхностью воды камни. Его тело поплыло по извилистому течению реки. Вистинг бежал вдоль берега, пытаясь не потерять Хаглунна из вида. Тот плыл лицом вниз, видно было только спину. Вистинг выставил одну руку перед собой, отводил ветки и сучки. Течение вынесло тело Хаглунна к его берегу. Когда тот был в двух метрах от суши, Вистинг бросил фонарик и кинулся в воду. В этом месте река была значительно глубже, и дно ушло из-под его ног. Он сделал несколько сильных рывков и оказался возле Хаглунна. Течение несло их все дальше. Вистинг лег на спину. Потоки воды дергали его за одежду, тянули вниз, но у него получилось перевернуть безжизненное тело. Оно несколько раз содрогнулось, из открытого рта раздался булькающий звук. Вистинг сунул левую руку ему под подбородок, чтобы не дать ему нахлебаться еще воды, и поплыл вместе с ним к берегу. Он греб одной рукой. Его рот наполнялся водой каждый раз, когда он делал вдох. Он плевался, кашлял и понимал, что их тянет ко дну. Он засучил ногами и почувствовал, что коснулся дна. Ноги нашли опору, Вистинг переместил Рудольфа Хаглунна ногами ко дну, судорожно вдохнул и вывалил тяжелое тело на сушу. Течение снесло их к поляне возле хозяйства. Вистинг опустился на четвереньки. Вытирал воду из глаз, кашлял и хватал ртом воздух. Кто-то оттащил Хаглунна на траву. Вистинг услышал, как Лине констатирует, что тот дышит. Потом поднялся на ноги и услышал вдалеке звуки сирен. 80 Рудольф Хаглунн лежал в машине «скорой помощи» и смотрел на Вистинга маленькими черными глазами. Их взгляды встретились, и каждый мускул на лице лежащего на носилках напрягся. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но промолчал. Возле него сидели двое полицейских в форме. Вистинг закрыл дверь, и машина медленно поехала по узкой проселочной дороге. Воздух был чистым, полным удивительного настроения, как всегда, когда в долго тянувшемся деле наступала резкая, долгожданная развязка. Это было настоящей разрядкой; она была нужна следователям, чтобы двигаться дальше. Плечи Вистинга были укрыты пледом. Он замерз. Спокойно стоял и наблюдал за происходящим. Включались прожекторы, криминалисты облачались в обязательные белые, стерильные костюмы, бахилы, перчатки и капюшоны. Другие следователи стояли небольшими группками и беседовали. Потрескивали переносные рации. Разворачивали полицейскую ленту. Франк Рубекк стоял внутри оцепления. Время от времени он останавливал проходившего мимо полицейского, спрашивал о чем-то или давал совет. Лине стояла с Томми и коллегами по газете. Самый старший, размахивая руками, говорил по телефону. Лине что-то фотографировала, но фотографии для завтрашнего номера у нее уже были. К нему подошел Нильс Хаммер. – Ее отвезли в больницу в Тенсберге, – сказал он. – Отца предупредили. Он тоже туда направляется. Вистинг кивнул. – Физически она не пострадала, – добавил Хаммер. – Он ничего с ней не делал, только смотрел. Вистинг снова кивнул. – Я знаю, кто подкинул ДНК-улику, – сказал Вистинг, глядя прямо перед собой. – Как подменили окурки. Хаммер внимательно смотрел на него. – Я могу доказать, кто это делал, – продолжил Вистинг. – Как… – Когда меня отстранили, я взял копии документов по делу Сесилии. Поработал с ними в летнем доме и прошерстил все, что имеет отношение к Рудольфу Хаглунну. Хаммер встал перед ним, чтобы посмотреть ему в глаза. – Кто? – спросил он. – Кто это сделал? – У меня есть все необходимые документы. – Вистинг не стал отвечать на вопрос. – Мне нужна пара дней, чтобы все встало на свои места. Хаммеру позвонили. Он ответил парой коротких фраз и повернулся к Вистингу. – Ты должен дать показания, – сказал он. – Ты можешь приехать в участок? – Не сегодня. – Ветти будет недоволен. Он уже пресс-конференцию собрал. – Подождет до завтра. Я собираюсь домой, приму горячую ванну. А потом посплю. Давненько я как следует не спал. Вистинг быстро принял душ и оделся в ту темную одежду, в которой пробирался в полицейский участок. Перед выходом он поискал кое-что в картонных коробках с вещами Ингрид, стоявших в гараже. Нашел, что ему было нужно, и выехал задним ходом с парковки. Он включил радио и прослушал пару рекламных роликов, потом начались новости. Диктор назвал произошедшее «драматическим поворотом в деле о похищении в Ларвике». Рудольф Хаглунн задержан за похищение Линнеи Каупанг. Девушка жива. Последовало интервью с Аудуном Ветти. Репортер указал на сходство с делом Сесилии. – А что с обвинениями в осуждении Хаглунна на основании сфабрикованных улик? – спросил он. – Вне зависимости от вопроса вины спецотдел разбирается, совершались ли уголовно-наказуемые деяния, связанные с доказательствами по делу Сесилии Линде, – сообщил исполняющий обязанности начальника полицейского управления. – Сегодняшнее задержание не имеет к этому отношения. Вистинг выключил радио и проехал остаток пути в тишине. Он миновал съезд на Вэрвоген, свернул на другую дорогу. Ею пользовались реже, чем той, по которой он обычно ездил. Он переезжал лужи коричневой жижи, расплескивая их. Деревья тесно стояли по сторонам. Ветки царапали крышу автомобиля или, словно кулаком, били в бока. В конце концов дорога закончилась небольшой площадкой, возвышавшейся над прибрежными скалами. Вистинг вышел из машины и сориентировался в темноте. Узнал очертания берега на фоне моря. Воздух был влажным от морской соли, и он слышал шум прибоя, разбивавшегося о рифы. Склон был влажным, идти было скользко. Вистинг ступал осторожно, но ему приходилось использовать карманный фонарик, чтобы найти тропу вдоль берега. Он двинулся по голубым стрелкам, указывающим на восток, к своему летнему дому. Слабый свет уличной лампы на стене бросал тени от перил на веранде вниз на газон. Он подошел к двери и прислушался. С фьорда доносилось стучание пришвартованной шнеки. Ключ с трудом поворачивался в замке. Открыв наконец дверь, Вистинг кинул быстрый взгляд через плечо и лишь потом зашел внутрь и закрыл ее за собой. В доме было темно и холодно, но он не зажег свет и не стал разжигать огонь. Сел в кресло возле окна и завернулся в плед. В бухте он различал лодку, стук которой слышал ранее, слегка освещенную топовым огнем. Вистинг задернул занавески, оставив щелку, через которую он мог видеть. Оставалось только ждать. Через три часа он было подумал, что ничего не произойдет. Может быть, Нильс Хаммер не передал дальше информацию о том, что выяснил Вистинг. Он моргнул, потер лицо и потянулся за еще одним пледом, лежащим на диване. И вдруг сон как рукой сняло. Луч света прорезал ночную тьму, осветил шхеры и исчез в море. Вистинг прижался лбом к окну, чтобы рассмотреть парковку. Показался автомобиль. Фары осветили кусты дикой розы, когда машина заехала на открытую площадку. Потом фары погасли и хлопнула дверца. 81 В матовом свете луны Вистинг разглядел мужчину, направляющегося по тропинке к дому. Он был одет в темное, а попав под свет уличного фонаря, он оглянулся, так что Вистинг не разглядел его лица. На мужчине была вязаная шапка, натянутая на лоб, черный воротник куртки закрывал уши. В дверь дважды постучали, потом еще раз. – Эй? Вистинг сидел неподвижно. Мужчина снаружи двинулся в сторону террасы. Доски скрипели. Его фигура выделялась на фоне занавесок. Потом он встал у окна, прижал лицо и руки к стеклу. Вистинг вжался в спинку кресла, хотя и знал, что щель между занавесками не позволит мужчине его увидеть. От дыхания стекло запотело. Мужчина направился обратно к двери. Вистинг приготовился. Звук металла, царапающего металл. Скрежещущий звук трения без смазки. Замок щелкнул, петли скрипнули, и дверь открылась. Мужчина проник в дом как тень, но потом целенаправленно направился к выключателю на стене и зажег лампу на потолке гостиной. Он успел сделать два шага в сторону стола, где лежали документы по делу Сесилии, когда заметил Вистинга. Худое лицо Аудуна Ветти побледнело, губы вытянулись в струну. – Здесь этого нет, – сказал Вистинг и встал с кресла. – Я пытался стучать, – сказал Ветти и показал рукой в сторону входной двери. – Здесь этого нет, – перебил Вистинг. – Но я могу доказать, что именно вы подменили улику. Ветти только помотал головой. – Вы даже расписались, когда были в следственном изоляторе и забрали окурок Хаглунна. – Вы ошибаетесь, – резко возразил Ветти, будто к нему частично вернулась уверенность в себе. – Я хотел с ним поговорить, рассказать о мере пресечения, чтобы он знал, что его ждет. – Вы взяли с собой окурок его сигареты в лабораторию Финна Хабера и подменили содержимое пакета для улик. – Вистинг, вы фантазируете. Придумываете историю, чтобы переложить вину с себя на кого-то другого. Никто вам не поверит. Я никогда не приближался к окуркам, ни когда их нашли, ни позже. Вистинг сделал шаг вперед. – Вы говорите, что никогда не видели этих улик? – Для меня они всегда были буквами в отчете. Пунктами в перечне улик. – Он направился к двери. – Я приехал сюда, потому что беспокоился за вас и хотел узнать, как у вас дела. Я не ожидал, что вы встретите меня подобными обвинениями. – Вы поэтому вломились в мой дом? – Вы забыли запереть дверь и, очевидно, не слышали, как я стучал. – Я думаю, вы пришли узнать, какие доказательства против вас у меня есть. Ветти шел к двери. – Нечего доказывать. Я не притрагивался к уликам. Вистинг сделал еще один шаг к нему. – Почему же тогда на конверте для улик ваши отпечатки? Ветти застыл. Адамово яблоко на жилистом горле прыгнуло вверх и опустилось вниз. Он поднял руку и тыльной стороной ладони вытер слюну, выступившую в уголках губ. Глаза бегали. – Их там нет… – запротестовал он. – Этим пакетам семнадцать лет. Это невозможно проверить. – Уже проверено. Что-то во взгляде Аудуна Ветти изменилось. В них будто появилась черная искра. – Он все равно был виновен, – почти выплюнул он. – Ты ведь тоже это видел, ты тоже видел все в его маленьких крысиных глазках. Но ты не мог заставить его признаться, и мы рисковали, нам пришлось бы выпустить его обратно в общество. Он поднял дрожащий указательный палец. – Я сделал то, что нужно было сделать, – продолжил он, пытаясь оправдать свои действия. – Но ты никогда этого не докажешь. Существует множество способов объяснить мои отпечатки там. Скажем, я был в лаборатории и знакомился с уликами. Доставал их по очереди, одну за другой. Это моя работа. – Вы только что сказали, что не трогали пакеты с уликами, – напомнил Вистинг. – Что вы даже никогда их не видели. Аудун Ветти фыркнул. – Кто поверит твоей версии? Спецотдел уже тебя подозревает. Они расценят это как жалкую попытку переложить свою вину на другого. Вистинг подошел к окну и быстрым движением отдернул занавеску. Лунный свет стал ярче. Вистинг мог видеть у причала шнеку Финна Хабера. Старый моряк легко спрыгнул на сушу. С полки под подоконником доносился едва слышный звук крутящейся кассетной пленки. Ветти сделал несколько шагов назад, в глубь комнаты. Вистинг проследил за его взглядом: Ветти смотрел на кнопки Play и Rec, нажатые на стареньком кассетнике. – Послушай, – сказал он. – Скоро я буду официально назначен начальником полицейскоо управления. Я могу это решить. Мы оба останемся в выигрыше. Вистинг даже рта не открыл, чтобы отказаться от предложения. – У нас должна была быть уверенность в деле, – отчаянно продолжал Ветти. – СМИ наседали. Так было лучше для всех. Никому это не навредило. Хаглунн получил заслуженное наказание. Доски на террасе затрещали. – Это вы ее убили, – сказал Вистинг. Наружная дверь открылась. Финн Хабер вошел в комнату и тихо встал, скрестив руки на груди. Ветти в смятении наклонил голову. – Вы убили Сесилию Линде, – повторил Вистинг. – Когда вы рассказали о кассете Йермунду Хюльквисту из «Дагбладет», вы вынесли ей смертный приговор. Он нажал на Stop, вынул кассету и сунул в нагрудный карман. Ветти сделал пару шагов назад, застыл и покачнулся, как дерево, надрубленное с одной стороны. Вистинг видел в его взгляде, что он это понимает. Падения не избежать. 82 Нильс Хаммер поставил перед собой большую чашку кофе. Вистинг видел, как ответственность за дело Линнеи истощили его. Лицо казалось бледным и выгоревшим, глаза были уставшими и неподвижными, более серыми, чем обычно. – Я думал, что здесь будет Ветти. Вистинг ничего не успел ответить. В дверях появилась Кристине Тиис со стопкой бумаг. – Ты видела Ветти? – спросил Хаммер. Кристине Тиис села за стол. – Он заболел. – Заболел? – переспросил Хаммер. – Вчера казался совершенно здоровым. Кристине Тиис пожала плечами. Казалось, что она больше ничего не знает о причинах его отсутствия. – Он написал вот это, – сказала она и протянула Вистингу листок. – Отстранение снято. – Очень хорошо, – прокомментировал Хаммер. – Рудольф Хаглунн спрашивал о тебе. – Он здоров? – поинтересовалась Тиис. – Он в следственном изоляторе. Патрульные привезли его из больницы час назад. – Он хочет говорить? – С Вистингом, – кивнул Хаммер. Кристине Тиис посмотрела на следователя. – А ты хочешь? Вистинг задумался. Работая следователем, он говорил со многими людьми, совершившими серьезное преступление. Он был рядом и позволял им рассказывать обо всем, что они сделали. Взгляд изнутри и постепенное понимание их поступков много сообщили ему о том, каково это – быть человеком. Вистинг обнаружил, что все люди глубоко внутри боятся остаться одни. Боятся одиночества. У всех есть потребность быть выслушанными. Хаглунн сидел наедине со своими тайнами семнадцать лет. Люди не созданы для того, чтобы нести такую ношу. Даже ему нужно было поделиться своими потаенными мыслями с другими. Он собирался рассказать о том, что на долгие годы отправит его в тюрьму, и это было обусловлено просто-напросто тем, что потребность быть выслушанным перевешивала в нем страх перед возможными последствиями своей откровенности. Вистинг встал с места. Если Хаглунн хочет с ним поговорить, он поговорит. Не ради себя или Хаглунна, но ради тех людей, жизнь которых тот разрушил. Тех, кто так и не получил ответа на вопрос, что на самом деле произошло. Через четыре часа Вистинг вышел из комнаты для допросов. Он вспомнил, как впервые вошел в такую комнату почти тридцать лет назад. Как он старался достучаться до мужчины, подозреваемого в угоне, и как спросил совета у старшего коллеги, а тот ответил, что нельзя научиться выбивать признание. Нужно было найти свой способ это сделать. Вистинг нашел свой путь. Его способ был мягким, спокойным, выжидательным. Он умел слушать, не показывая своих собственных эмоций, умел разделять чувства других людей, проявлять сострадание. Когда он вошел в переговорную, воцарилась тишина. Весь отдел был в сборе и ждал ответов. – Ну? – не вытерпел Хаммер. Вистинг сел и подвинул протокол допроса полицейскому адвокату. Он заставил Хаглунна рассказать обо всем, что произошло, с тех пор, как он познакомился с Юнасом Равнебергом, когда они оба рыбачили на берегу реки. Двое мужчин, объединенные одиночеством, развили тихую и молчаливую дружбу. Допрос закончился тем, что Хаглунн рассказал, как убил своего друга, а потом схватился с Лине, когда убегал из его дома после безрезультатных поисков разоблачающего его видеофильма. – Он практически поселился в доме Равнеберга тем летом, когда пропала Сесилия, – начал Вистинг. – Там было тихо и спокойно, как ему и нравилось. У Равнеберга была женщина, он почти все время жил у нее. Хаглунн чинил крышу, плотничал в амбаре и делал такие вещи, с которыми Равнебергу было не справиться. Ловил угря в реке, использовал коптильню, следил за овцами, Равнеберг держал тогда несколько голов. – И еще он держал Сесилию в подвале, – выпалил Хаммер. Вистинг кивнул. – Равнеберг приезжал редко и всегда в одно и то же время. Тогда Хаглунн затыкал Сесилии рот и возил на машине, пока не мог снова запереть ее внутри. – Именно так она смогла выкинуть кассету и рассказать, что с ней случилось. – Когда его машину объявили в розыск, он спрятал ее в амбаре. Хаглунн собирался избавиться от нее насовсем, но, прежде чем он успел это сделать, его арестовали. – Но ведь Равнеберг должен был ее найти. Почему он ничего не сказал? – Он нашел машину, одежду, видеокамеру. Он даже нашел инициалы девушек на стене в подвале, но очень боялся быть во что-нибудь втянутым. Ведь Хаглунн использовал его подвал. Годом раньше похитил Эллен Рубекк, увез ее в машине Равнеберга. Хаглунна все равно бы осудили, хотя бы за дело Сесилии. Равнеберг выбрал то же решение, что и всегда. Оставил машину и сбежал от проблем. – Так что же произошло? – Хаглунн знал, что окурки, которыми располагала полиция, не могли ему принадлежать. Он стоял на перекрестке Гюмсеред и курил, пока ждал Сесилию, но не бросал там окурков. Когда дело вновь открыли, только одна вещь стояла между ним и миллионной компенсацией. Видеофильм. Он попытался убедить Равнеберга отдать его. Мы знаем, как все закончилось. Вистинг видел по лицам вокруг себя, что коллегам нужно больше ответов, но решительно поднялся. – Все здесь, – сказал он и ткнул в переданные принесенные бумаги. – Все детали. Хаммер встал с места и проводил его до двери. – Еще кое-что, – сказал коллега. – Кто из нас это сделал? Кто подкинул фальшивое доказательство? Последовавшую за вопросом звенящую тишину можно было потрогать руками. Все глаза были обращены на Вистинга. Озвученное им имя вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Он видел, как полицейские потрясены и как осколки имени оседают и становятся осязаемыми. Прежде чем ему начали задавать следующие вопросы, он вышел из переговорной и закрыл за собой дверь. Отправился домой, не чувствуя практически ничего. Ни радости, ни злости. Выложенная камнем площадка перед домом была усеяна поломанными ветками и гнилой листвой. Он припарковал машину и вышел из нее. Сейчас его никто не ждал дома. Сюзанне ушла из его жизни. Снова ему придется ложиться спать одному, просыпаться одному. Есть одному. Почему же так сложно делить с кем-то жизнь? Разве он не может быть еще кем-то, кроме полицейского? Какое-то время он стоял перед пустым домом и думал о том, через что ему пришлось пройти. Не только о разрыве с Сюзанне, но и о том, каково это было – стать предметом расследования. Унизительная ситуация, и для него, и для его близких. Но вместе с тем весьма полезный опыт. Он почувствовал неуверенность и страх, которыми были охвачены многие из тех людей, с кем его сводила работа. Это повлияет на него, когда он в следующий раз окажется по безопасную сторону стола в комнате для допросов. Вистинг обошел машину, открыл багажник и достал оттуда футбольный мяч. И чуть более сильным ударом, чем собирался, отправил его через живую изгородь. 83 Двойной стенд для газет в приемной «Верденс Ганг» почти опустел. Главный редактор уместил максимум информации в двух строчках заголовка на первой полосе. «Убийца снова арестован. Держал третью жертву похищения живой». Были использованы разные размеры шрифта, так что взгляды притягивало слово «живой». Рядом разместили уже известное изображение Линнеи Каупанг, чтобы никто не сомневался, о ком идет речь. На основной фотографии она была снята со спины: укутанная шерстяным пледом, она направлялась в ожидавшую карету «скорой помощи». Свет проблескового маячка отражался от полицейской формы. Под фотографией маленькими буквами было напечатано имя Лине. Привычный гул в редакции оборвался, когда Лине вошла в помещение. Журналисты, редко когда отрывающие взгляды от мониторов, повернулись к ней. Пауза, и новостной шеф-редактор начал аплодировать. Захлопали все, кто-то кричал, кто-то свистел. Йоаким Фрост вышел из своего стеклянного кабинета и встал, уперев руки в бока. Губы натянулись в улыбке, обнажив зубы. «Больше рад тиражу, чем моему успеху», – подумала Лине. Когда спонтанные овации коллег улеглись и девушка села за письменный стол, Фростен подошел к ней. – Я рад, что новости о твоем отце не помешали журналисту внутри тебя, – сказал он и поднял сегодняшнюю газету, которую кто-то положил на ее стол. – Новые газеты печатаются каждый день. Читатели все забывают. То, о чем мы писали вчера, завтра никто и не вспомнит. На первой полосе будут новые подлецы или герои. Он сказал это так, будто обвинения против отца, опубликованные несколько дней назад, были сущим пустяком. – Все обладают свободой слова, – продолжил он. – Но никто не хочет от нее пострадать. Он положил газету. – Нам требуется продолжение. Все пытаются связаться с Линнеей Каупанг. Но она должна говорить именно с нами. Ты же помогала вытащить ее из подвала. Ты не можешь поехать к ней с Харальдом или Мортеном и сделать интервью? Лине покачала головой. – Я занимаюсь другим делом, – ответила она. – Мортен П. и Харальд тоже заняты. – Я думаю, ты не совсем понимаешь, – сказал Фростен и хлопнул рукой по первой полосе газеты. – Нет, – сказала Лине уверенным голосом. – Мортен П. как раз получил подтверждение, что Министерство юстиции инициирует дело об освобождении от занимаемой должности начальника полицейского управления. Я пишу о причинах. Фростен открыл было рот, но тут же его захлопнул. Лине достала из сумки старомодную аудиокассету. – Этот сюжет будет основан не на домыслах и предположениях, – сказала она. 84 С утра день был ясным, но серые облака закрыли солнце, накрыв землю тенью. Вильям Вистинг вышел из машины и поднял глаза к осеннему небу. Большая черная птица сделала пару широких кругов, а затем приземлилась на выступе скалы и хрипло закричала. Такой вот горный ворон дал название небольшому хозяйству Равнеберг[26]. Франк Рубекк стоял внизу у покрытого дерновой крышей дома, который находился возле реки, там, где когда-то располагалось пастбище. Небольшое здание топилось по-черному, в потолке было отверстие для дыма, как в саамских лавву. Его построил Рудольф Хаглунн. Над очагом он вешал угрей и другую рыбу, пропитывавшихся сочным ароматом дыма от горящих можжевеловых веток. Вистинг открыл узкую дверь. Кислый запах дыма впитался в стены. Этот запах был ему знаком. Именно так пахло от Рудольфа Хаглунна во время первого допроса. Ровно как описывала на кассете Сесилия: от него несло кислятиной, дымом и чем-то еще. Криминалисты работали уже много часов, следуя указаниям, полученным Вистингом от Хаглунна во время их последней беседы. Всем внутри не хватало места, и одетые в белое люди вышли, чтобы пропустить внутрь Вистинга и Рубекка. На месте кострища была вырыта яма. Из-под земли торчали закопанные там человеческие останки. Сломанные кости и раздробленный череп. В пластиковом контейнере были собраны лоскуты одежды и фрагменты обуви: Хаглунн закопал их вместе со своей первой жертвой. – Как долго… – спросил Рубекк и прочистил горло. – Как долго он держал ее в плену? – Неделю, – ответил Вистинг. Мышцы на лице Рубекка напряглись. Он достал из контейнера отстатки того, что когда-то было пряжкой ремня. – Он использовал подушку, – тихо пояснил Вистинг. – Лучше бы он выкинул ее на обочину, – заметил Рубекк, счищая землю с пряжки молодой девушки, которая была его племянницей. – Как Сесилию. Тогда мы хотя бы знали, где она. – В тот раз все было по-другому, – сказал Вистинг, используя собственные слова Хаглунна. – Он позволил нам найти Сесилию. Это был отвлекающий маневр, чтобы мы перестали искать его укрытие. Он вышел из тесного помещения, чтобы дать Рубекку побыть в одиночестве. Рядом с машиной Вистинга, стоящей у жилого дома, припарковался служебный автомобиль без опознавательных знаков. Кристине Тиис и Нильс Хаммер поплелись вниз по склону. Хаммер нес сложенную газету, и Вистингу была видна часть первой полосы, на которой красовалось лицо Аудуна Ветти. – Прокурор привлек его, – сказала Кристине Тиис. – Следователи спецотдела утром пригласили его для дачи показаний. Хаммер направился к техникам-криминалистам, а Кристине Тиис подошла к Вистингу и сунула руку в карман. – Я должна кое-что тебе вернуть, – сказала она и достала его служебное удостоверение. Вистинг взял его, покрутил туда-сюда. Оно потерлось по краям, а в одном углу начало расклеиваться. Четыре дня он не был полицейским. Он не только не обладал правами полицейского, но и сам подозревался в нарушении закона. Он всегда полагал, что одно из тех качеств, которые делают его хорошим полицейским, – это способность видеть дело с разных сторон. Но только сейчас он побывал там. На другой стороне. Вистинг провел большим пальцем по своей фотографии и почувствовал царапины на маленькой пластиковой карточке. Фотография была старая. Тогда он выглядел лучше. Волосы были гуще и темнее, щеки – округлей. Но он стал лучше как полицейский, подумал Вистинг и крепко сжал удостоверение в руке. * * * notes Примечания 1 Всего их в Норвегии четыре, и один как раз находится в Ставерне. – Здесь и далее примеч. пер. 2 Frost и frosten – мороз, соответственно в неопределенной и определенной форме (норв.). 3 Sorry – извини (англ.). 4 Международный фотобанк. 5 Labbetuss – персонаж детской передачи, большая мохнатая собака породы шапендуа. 6 НРК – Норвежское Радио и Телевидение. 7 Гломма – самая длинная река в Восточной Норвегии. 8 Эгиль Рогер «Дрилло» Ольсен – норвежский футболист и футбольный тренер, родом из Фредрикстада. 9 Ингрид – погибшая жена Вистинга, мать их общих детей. 10 Собаки (лат.). 11 Поцелуй розы (англ.). 12 Административная единица в Норвегии, область. 13 Flom – поток (норв.), Flomlys – яркий свет прожектора (норв.). 14 Гончие Псы (лат.). 15 Снюс – жевательный табак; небольшие мешочки снюса закладывают между десной и губой. 16 Извлечение кассеты (англ.). 17 Центральное управление полиции по расследованию уголовных преступлений. 18 Мило (англ.). 19 Тип лодки, до 6 м длиной. 20 Норвежский археолог, путешественник и писатель. 21 Ежегодный массовый забег на лыжах в честь исторических событий начала XIII в. 22 Нержавеющая сталь (англ.). 23 Опасность (англ.). 24 Взывчатое вещество (англ.). 25 Старт (англ.). 26 Ravn – ворон; berg – гора (норв.).