Annotation Автор бестселлеров «Энигма» и «Фатерлянд» на этот раз предлагает нам крутой детектив, в котором людское честолюбие бросает вызов власти Господней. Умирает папа римский, и на его место претендуют несколько кандидатов. Организовать и провести конклав по выбору нового папы поручено Якопо Ломели, декану Коллегии кардиналов. Выбор труден, не каждый из претендующих на Святой престол светел и чист душою, а некоторые из них готовы ради власти на любое злодейство. К тому же выясняется, что и прежний папа был далеко не ангел… * * * Роберт Харрис Конклав От автора Ради достоверности я использовал в романе настоящие титулы и звания (архиепископ Милана, декан Священной Коллегии кардиналов и т. п.), но относиться к ним нужно так же, как вы отнеслись бы в художественном произведении к должности президента США или премьер-министра Великобритании. Характеры, которые я создал для исполнения этих обязанностей, не имеют ни малейшей аналогии с реальными духовными лицами; если же я ошибся и кто-то обнаружит какие-то случайные общие черты, то приношу свои извинения. Точно так же, несмотря на поверхностное сходство, у меня не было намерения создать портрет нынешнего святого отца, когда я описывал в «Конклаве» покойного папу римского. Посвящается Чарли Я решил, что лучше мне не есть вместе с кардиналами, – и ел в своей комнате. Одиннадцатым голосованием меня избрали римским папой. Господи, я могу произнести те же слова, что и Пий XII при его избрании: «Господи, безгранично милосердие Твое, будь же милосерден ко мне». Кто-нибудь мог бы сказать, что все это похоже на сон, однако теперь до моей смерти это самая важная реальность во всей моей жизни. Итак, Господи, «я готов жить и умереть с Тобой»[1]. Когда я стоял на балконе собора Святого Петра, мне аплодировали около трехсот тысяч собравшихся. Прожектора не позволяли мне видеть ничего, кроме бесформенной колышущейся массы. Папа Иоанн XXIII, дневниковая запись от 28 октября 1958 г. Я был одинок и прежде, но теперь мое одиночество становится полным и ужасающим. Отсюда и болезненные головокружения. Теперь я живу, словно статуя на постаменте. Папа Павел VI 1. Sede vacante[2] Кардинал Ломели вышел из своих апартаментов во дворце Конгрегации доктрины веры незадолго до двух часов ночи и поспешил по темным аркадам Ватикана в покои папы. Молился на ходу: «Господи, ему еще столько нужно сделать, тогда как моя работа на Твоей службе завершена. Он любим, а я забыт всеми. Пощади его, Господи. Пощади. Возьми меня вместо него». Он с трудом поднялся по мощеному склону к Пьяцца Санта-Марта. В мягкой мгле римского воздуха уже сквозила первая слабая осенняя прохлада. Накрапывал дождь. Позвонивший кардиналу префект Папского дома, судя по голосу, пребывал в панике, и Ломели предполагал увидеть ад кромешный. Однако на площади, против обыкновения, было вполне спокойно, если не считать кареты «скорой помощи», припаркованной на почтительном расстоянии. Ее силуэт выделялся на фоне освещенной южной стены собора Святого Петра. Лампы в салоне были включены, стеклоочистители ходили туда-сюда, и можно было даже различить лица водителя и его помощника. Водитель говорил по мобильному телефону, и Ломели в смятении подумал: они приехали не для того, чтобы забрать человека в больницу, они здесь – вывезти тело. Стоявший у входа с зеркальной дверью в Каза Санта-Марта[3] швейцарский гвардеец отдал честь, рука в белой перчатке взметнулась к шлему с красными перьями. – Ваше высокопреосвященство. Ломели указал ему на машину: – Будьте добры, передайте водителю, чтобы воздержался от общения с прессой. Внутри здания царила какая-то строгая, стерильная атмосфера, будто в частной клинике. В беломраморном холле находилось с десяток растерянных священников – трое в ночных халатах, – словно прозвучал сигнал пожарной тревоги, а они не знали, как в этом случае следует действовать. Ломели помедлил на пороге, понял, что сжимает что-то в левой руке, посмотрел – оказалось, собственный красный пилеолус[4]. Он не помнил, когда взял шапочку, теперь же разгладил ее и надел. Прикоснувшись к волосам, ощутил, что они влажные. По пути к лифту наперерез ему поспешил епископ-африканец, но Ломели только кивнул в его сторону и не остановился. Лифт пришлось ждать целую вечность. Можно было бы воспользоваться лестницей, но Ломели и без того запыхался. Он спиной чувствовал на себе взгляды. Ему бы сказать что-нибудь. Когда лифт наконец спустился, кардинал повернулся и поднял руку в благословении: – Молитесь. Нажал кнопку второго этажа – двери сомкнулись, и кабина пришла в движение. «Если Ты желаешь призвать его к Себе и оставить меня, то дай мне силы стать камнем для других». В зеркале под желтой лампой он увидел свое лицо – трупного цвета и рябое. Ему нужен был знак, какой-нибудь приток силы. Лифт резко остановился, но желудок как будто все еще продолжал подниматься – и Ломели для устойчивости ухватился за металлические перильца. Вспомнилось, как однажды, когда он ехал в этой кабине вместе с его святейшеством в самом начале его папства, на этаже вошли два пожилых кардинала. Они сразу же упали на колени, потрясенные тем, что оказались лицом к лицу с наместником Христа на земле, но папа только рассмеялся и сказал: «Не стоит волноваться, встаньте, я всего лишь старый грешник, ничуть не лучше вас…» Ломели поднял подбородок. Его маска для публики. Двери открылись. Плотная стена темных костюмов расступилась, пропуская его. Он услышал, как один агент безопасности прошептал себе в рукав: – Здесь декан. По диагонали площадки перед папскими покоями стояли, держась за руки и плача, три монахини из Конгрегации дочерей милосердия святого Викентия де Поля[5]. Навстречу ему двинулся архиепископ Возняк, префект Папского дома, моложе Ломели. За очками в металлической оправе кардинал увидел распухшие от слез глаза. Архиепископ беспомощно поднял руки: – Ваше высокопреосвященство… Ломели обхватил его лицо и почувствовал под ладонями щетину. – Януш, он в вашем присутствии всегда был так счастлив. Потом другой телохранитель (а может быть, кто-то из похоронной команды – и те и другие были одеты одинаково), точнее сказать, одна из фигур в черном открыла дверь в покои. Маленькая гостиная и еще меньше спальня за ней были полны народа. Впоследствии Ломели составил список присутствовавших, в который вошло более десятка человек, не считая агентов безопасности: два доктора, два частных секретаря, архиепископ Мандорфф – обер-церемониймейстер папских литургических церемоний, не менее четырех священников из Апостольской палаты[6], Возняк и, конечно, четыре старших кардинала Католической церкви: государственный секретарь Святого престола Альдо Беллини, камерленго[7], или камерарий, Святого престола Джозеф Трамбле, великий пенитенциарий, или главный исповедник, Джошуа Адейеми, а также он сам, декан Коллегии кардиналов. Он-то в своем тщеславии воображал, что его вызвали первым, но теперь увидел, что последним. Ломели последовал за Возняком в спальню папы – впервые. Прежде большая двойная дверь всегда была закрыта. Он увидел папскую кровать эпохи Ренессанса и распятие над ней, обращенное к гостиной. Кровать занимала почти все пространство – квадратная, из тяжелого полированного дуба, она была слишком велика для спальни. Только она здесь и свидетельствовала о величии. Подле нее склонились на коленях Беллини и Трамбле. Ломели пришлось переступить через их голени, чтобы подойти к подушкам, на которых покоилась чуть приподнятая голова папы. Тело под белым покрывалом, руки сложены на груди над простым железным наперсным крестом. Он не привык видеть его святейшество без очков, которые теперь лежали на прикроватном столике рядом с ободранным дорожным будильником. Оправа оставила два красноватых пятнышка на переносице папы. Ломели по опыту знал, что лица у покойников часто обвислые и глуповатые. Но лицо перед ним выглядело живым, чуть ли не радостным, его словно прервали, не дав докончить предложение. Ломели наклонился поцеловать папу в лоб и заметил слабый мазок белой зубной пасты в левом уголке рта, ощутил запах мяты и травяного шампуня, прошептал: – Почему Он призвал вас, когда вы еще столько всего хотели сделать? – Subvenite, Sancti Dei… – начал читать литургию Адейеми. Тогда Ломели понял, что все ждали его. Он осторожно опустился на колени на отполированный паркет, сложил руки в молитве на краю покрывала и закрыл лицо ладонями. – …occurrite, Angeli Domini… «Придите на помощь, святые Божии, встречайте его, ангелы небесные…» Бас-профундо нигерийского кардинала гулким эхом разносился по крохотной комнате. – …Suscipientes animam eius. Offerentes eam in conspectu Altissimi… «Примите душу его и явите пред Всевышним…» Слова звучали в голове Ломели, но он не понимал их смысла. Это происходило все чаще и чаще. «Я взываю к Тебе, и Ты не внимаешь мне»[8]. Какая-то духовная бессонница, что-то вроде звуковых помех, преследовала его в течение последнего года, не позволяя общаться со Святым Духом, что прежде давалось ему вполне естественно. И так же, как и со сном, чем больше Ломели жаждал осмысленной молитвы, тем труднее она давалась. Он сообщил о своем кризисе папе на их последней встрече – просил разрешения оставить Рим и обязанности декана, вступить в какой-нибудь монашеский орден. Ему исполнилось семьдесят пять – возраст отставки. Но его святейшество неожиданно проявил суровость: «Кого-то Господь выбирает пастырями, а другие необходимы для того, чтобы управлять фермой. Ваш долг – не пастырский. Вы не пастырь. Вы управляющий. Думаете, мне легко? Не волнуйтесь. Господь вернется к вам. Он всегда возвращается». Ломели был уязвлен («Управляющий – вот как он меня представляет?»), и расстались они с холодком. Виделись тогда в последний раз. – Requiem aeternam dona ei, Domine: et lux perpetua luceat ei… «Даруй ему, Господи, вечный покой, и пусть негасимый свет проливается на него…» Литургия закончилась, но четыре кардинала застыли у смертного одра в безмолвной молитве. По прошествии пары минут Ломели приоткрыл глаза. В гостиной все стояли на коленях, склонив головы. Он снова прижал к лицу ладони. Его печалила мысль о том, что их долгое сотрудничество закончилось на такой ноте. Попытался вспомнить, когда это произошло. Две недели назад? Нет, месяц, точнее, семнадцатого сентября, после мессы в память появления стигматов у святого Франциска[9] – самый длинный период без приватной аудиенции со времени избрания папы. Возможно, его святейшество уже предчувствовал близость смерти и понимал, что не успеет завершить свою миссию. Должно быть, этим и объяснялось нехарактерное для него раздражение? В спальне стояла полная тишина. Ломели гадал, кто же первым прервет ее. Наверное, это будет Трамбле – франкоканадец всегда спешил, типичный североамериканец. Так оно и случилось: несколько мгновений спустя Трамбле вздохнул и произвел долгий, театральный, почти исступленный выдох. – Он теперь с Господом, – сказал он и распростер руки. Ломели подумал, что Трамбле собирается произнести благословение, но на самом деле этот жест был сигналом двум помощникам из Апостольской палаты – они вошли в комнату и помогли камерленго подняться. Один из них держал серебряную шкатулку. – Архиепископ Возняк, – сказал Трамбле, когда все начали вставать, – будьте так добры, предоставьте мне кольцо его святейшества. Ломели поднялся на ноги, суставы захрустели после семи десятилетий постоянных коленопреклонений. Он прижался к стене, чтобы пропустить префекта Папского дома. Снять кольцо с пальца папы оказалось непросто. Несчастный Возняк, потея от смущения, сколько ни старался, никак не мог перетащить его через костяшку. Но наконец это удалось, и он, вытянув руку, подал кольцо Трамбле на раскрытой ладони. Тот вынул из серебряной шкатулки ножницы – такими, подумал Ломели, обрезают увядшие розы – и ухватил лезвиями печатку. Нажал изо всех сил, на его лице от напряжения появилась гримаса. Раздался неожиданный щелчок, и металлический диск с изображением святого Петра, вытаскивающего рыбацкую сеть, рассекся пополам. – Sede vacante, – объявил Трамбле. – Святой престол вакантен. Ломели несколько минут смотрел на кровать, мысленно прощаясь, потом помог Трамбле накрыть лицо папы тонким белым покрывалом. Молящиеся, перешептываясь, разделились на группы. Он вернулся в гостиную, не в силах понять, как папа выносил это год за годом – не просто жизнь в окружении вооруженной охраны, но жизнь в этом месте. Пятьдесят безликих квадратных метров, обставленных по вкусу и доходам какого-нибудь коммивояжера среднего уровня. Ничего, что говорило бы о личности папы. Стены и шторы светло-желтого цвета. Паркетный пол, чтобы легче было содержать его в чистоте. Обычный обеденный стол, такой же письменный, к ним диван и два кресла с закругленными спинками, обитые синей, легко очищаемой тканью. Даже молельная скамеечка темного дерева была такой же, как и сотни других в этом доме гостиничного типа. Его святейшество жил здесь, еще будучи кардиналом, до избрания его папой и так отсюда и не выехал, лишь раз зашел в роскошные апартаменты, которые предназначались ему в Апостольском дворце с их библиотекой и приватной часовней; и этого одного раза оказалось достаточно, чтобы он бежал оттуда сломя голову. Его война со старой ватиканской гвардией началась именно здесь и по этому самому вопросу с первого дня его папства. Когда некоторые из членов курии высказали ему протест в связи с таким решением, не отвечавшим папскому величию, он процитировал им, словно школьникам, наставление Христа своим ученикам: «Ничего не берите на дорогу: ни посоха, ни сумы, ни хлеба, ни серебра, и не имейте по две одежды»[10]. С того дня они, наделенные всеми человеческими слабостями, ощущали на себе его укоризненный взгляд каждый раз, когда направлялись в свои богатые официальные покои; и, будучи людьми со всеми человеческими слабостями, они негодовали, не принимая его укоризны. Государственный секретарь Святого престола Беллини замер у письменного стола спиной к собравшимся. Срок его полномочий истек в тот момент, когда было сломано кольцо рыбака[11], и его высокая аскетичная фигура, осанка которой всегда напоминала пирамидальный тополь, сегодня, казалось, переломилась вместе с кольцом. – Мой дорогой Альдо, как это горько, – сказал Ломели. Он увидел, что секретарь рассматривает дорожный комплект шахмат – святой отец неизменно носил его с собою в портфеле. Беллини длинным пальцем гладил маленькие белые и красные пластмассовые фигурки. Они затейливо расположились в центре доски, сойдясь в некоем замысловатом сражении, которое теперь уже никогда не разрешится победой. – Как вы считаете, будет кто-нибудь возражать, если я возьму их себе на память? – рассеянно спросил Беллини. – Уверен, что никто. – Мы с ним довольно часто играли в конце дня. Он говорил, шахматы позволяют ему расслабиться. – И кто выигрывал? – Он. Всегда. – Возьмите их, – настоятельно произнес Ломели. – Он любил вас, как никого другого. Он бы хотел, чтобы они были у вас. Возьмите. – Полагаю, нужно дождаться разрешения. – Беллини огляделся. – Но похоже, наш усердный камерленго собирается опечатать покои. Он кивнул в ту сторону, где Трамбле и его помощники-священники стояли вокруг кофейного столика, раскладывая все, что требовалось для опечатывания двери, – красные ленточки, воск, клейкую ленту. Неожиданно глаза Беллини наполнились слезами. У него была репутация холодного, замкнутого и бесчувственного интеллектуала. Ломели ни разу не видел какого-либо проявления эмоций с его стороны. Эти слезы потрясли его. Он прикоснулся пальцами к руке Беллини и сочувственно сказал: – Вы не знаете, как это случилось? – Говорят, инфаркт. – А я-то считал, что у него сердце, как у быка. – Откровенно говоря, не совсем так. Уже были сигналы. Ломели удивленно моргнул: – А я ничего не знал. – Понимаете, он не хотел, чтобы об этом знали. Говорил, что, как только это станет известно, все начнут шептаться о его предстоящей отставке. «Все». Беллини не нужно было расшифровывать это «все». Он имел в виду курию. Во второй раз за эту ночь Ломели почувствовал себя косвенно оскорбленным. Не поэтому ли он ничего не знал о давнем сердечном недомогании папы? Неужели его святейшество считал его не только управляющим, но и одним из «всех»? – Я думаю, нам нужно очень тщательно подбирать слова, когда придется сообщать о его смерти прессе, – сказал Ломели. – Вы лучше меня знаете, что они собой представляют. Они захотят узнать его историю болезни, будут спрашивать, какие меры мы принимали. А если выяснится, что мы замалчивали проблему и бездействовали, они захотят узнать почему. Теперь, когда первоначальное потрясение стало проходить, он начал представлять себе, сколько насущных вопросов задаст мир, требуя на них ответы, да и сам он хотел знать эти ответы. – Скажите, в момент смерти находился ли кто-нибудь с его святейшеством? Получил ли он отпущение грехов? – Нет, – покачал головой Беллини, – боюсь, что, когда к нему вошли, он уже был мертв. – А кто к нему вошел? Когда? – спросил Ломели и подозвал архиепископа Возняка: – Януш, знаю, вам это тяжело, но нам нужно приготовить подробное заявление. Кто нашел тело его святейшества? – Я, ваше высокопреосвященство. – Слава богу, это уже что-то. Из всех членов Папского дома Возняк был ближе других к папе. То, что он первым оказался у тела, уже утешение. Кроме того, с точки зрения пиара лучше, что он, чем агент охраны или какая-нибудь монахиня. – И что вы сделали? – Вызвал врача его святейшества. – Как быстро он появился? – Сразу же, ваше высокопреосвященство. Он всегда ночевал в соседней комнате. – И ничего сделать уже было нельзя? – Ничего. У нас имелось все оборудование, необходимое для реанимации. Но было слишком поздно. Ломели задумался. – Вы обнаружили его в постели? – Да. Выражение лица совершенно умиротворенное, почти как сейчас. Я подумал, он спит. – И когда это случилось? – Около половины двенадцатого, ваше высокопреосвященство. – Около половины двенадцатого? Значит, более двух с половиной часов назад. Удивление Ломели, вероятно, отразилось на его лице, потому что Возняк быстро сказал: – Я бы позвонил вам раньше, но кардинал Трамбле взял бразды правления в свои руки. Трамбле повернулся, услышав свое имя. Комната была такая маленькая, и стоял он в нескольких шагах от них, а через мгновение подошел. Несмотря на поздний час, выглядел он свежим и красивым, его густые седые волосы были аккуратно причесаны, тело в тонусе, движения легкие. Он напоминал бывшего спортсмена, который успешно перешел в телевизионные спортивные комментаторы. Ломели помнил, что в юности Трамбле играл в хоккей. Канадский француз на своем аккуратном итальянском сказал: – Извините, Якопо, если вас обидела задержка в оповещении… Я знаю, у его святейшества не было коллег ближе, чем вы и Альдо, но я в качестве камерленго почитал первейшей своей обязанностью обеспечить целостность Церкви. И я попросил Януша отложить ваше оповещение, чтобы у нас было немного спокойного времени установить все факты. Он благочестиво, словно в молитве, сложил руки. Этот человек был невыносим. – Мой дорогой Джо, – сказал Ломели, – меня заботит только душа его святейшества и благополучие Церкви. Во сколько сообщают мне о чем-то важном, в полночь или в два часа ночи, ни в коей мере не беспокоит меня. Я уверен, вы действовали наилучшим образом. – Просто при неожиданной смерти папы любые ошибки, совершенные в состоянии потрясения и смятения, могут затем привести к самым разнообразным зловредным слухам. Достаточно только вспомнить трагедию папы Иоанна Павла Первого – впоследствии нам сорок лет пришлось убеждать мир, что папа не был убит, а все по одной причине: никто не хотел признавать, что его тело обнаружила монахиня. На сей раз в официальных отчетах не должно быть никаких расхождений. Он вытащил из-под сутаны сложенный лист и протянул его Ломели. Бумага была теплой на ощупь. (Только что испекли, подумал Ломели.) Текст был аккуратно отпечатан на принтере и озаглавлен по-английски: «Хроника». Ломели пробежал пальцем по колонкам. В 19:30 его святейшество поел вместе с Возняком в специально отведенном для него месте, огороженном в столовой Каза Санта-Марта. В 20:30 удалился в свои покои, где читал и размышлял над одним из пассажей трактата «О подражании Христу»[12] (глава 8 «Об уклонении от близкого обхождения»). В 21:30 лег в постель. В 23:30 архиепископ Возняк зашел проверить, все ли в порядке, и обнаружил, что папа мертв. В 23:34 доктор Джулио Балдинотти, прикомандированный из ватиканской больницы Святого Рафаэля в Милане, немедленно приступил к реанимационным мероприятиям. Сочетание массажа сердца и дефибрилляции не принесло результатов. В 0:12 его святейшество был признан умершим. Кардинал Адейеми подошел к Ломели сзади и стал читать через его плечо. От нигерийца всегда сильно пахло одеколоном. Ломели чувствовал его теплое дыхание на своей шее. Близость Адейеми была для него невыносима, он отдал ему документ и отвернулся, но Трамбле тут же сунул ему в руки новые бумаги. – Что это? – Последние медицинские показатели его святейшества. Мне их принесли. Это ангиограмма, которую делали в прошлом месяце. Вы видите здесь, – сказал Трамбле, поднимая снимок к свету, – свидетельство закупорки сосудов… Черно-белое изображение с завитками и усиками имело зловещий вид. Ломели отшатнулся. Да какой во всем этом смысл? Папе шел девятый десяток. В его смерти не было ничего подозрительного. Сколько еще он мог прожить? Сейчас они должны думать о его душе, а не об артериях. – Опубликуйте эти сведения, если считаете нужным, только без фотографий, – твердо заявил он. – Это было бы вторжением в личную жизнь. Принизило бы его. – Согласен, – кивнул Беллини. – Полагаю, – добавил Ломели, – вы теперь скажете, что необходимо провести вскрытие? – Если мы этого не сделаем, непременно поползут слухи. – Да, верно, – добавил Беллини. – Когда-то Господь объяснил все тайны. Теперь его место захвачено теоретиками от конспирологии. Это просто еретики современности. Адейеми закончил чтение хроники, снял очки в золотой оправе, сунул кончик дужки в рот и спросил: – А что его святейшество делал до половины восьмого? На этот вопрос ответил Возняк: – Он служил вечерню, ваше высокопреосвященство. Здесь, в Каза Санта-Марта. – Тогда мы так и должны сказать. Это было его последнее богослужение, и оно подразумевает состояние благодати, это в особенности важно еще и потому, что возможности для соборования не было. – Хорошее соображение, – сказал Трамбле. – Я добавлю этот пункт. – А еще раньше – до вечерни? – гнул свое Адейеми. – Что он делал? – Насколько я понимаю, у него были рутинные встречи, – настороженно ответил Трамбле. – Все факты мне неизвестны. Я сосредоточился на часах непосредственно перед смертью. – Кто имел с ним последнюю запланированную встречу? – Вероятно, это был я, – сказал Трамбле. – Я видел его в четыре. Так, Януш? Я был последним? – Да, ваше высокопреосвященство. – И как он выглядел, когда вы с ним говорили? Какие-нибудь признаки недомогания вы заметили? – Нет, ничего такого я не помню. – А позднее, когда он обедал с вами, архиепископ? Возняк посмотрел на Трамбле, словно испрашивая разрешения, перед тем как ответить. – Он выглядел усталым. Очень, очень усталым. Аппетита у него не было. Говорил сиплым голосом. Я должен был догадаться… – Он замолчал. – Вам не в чем себя упрекать, – сказал ему Адейеми. Он вернул документ Трамбле и надел очки. В его движениях была расчетливая театральность. Он всегда помнил о своем высоком сане. Истинный князь Церкви. – Соберите сведения обо всех встречах, которые он проводил в этот день, – приказал Адейеми. – Это покажет, насколько он не щадил себя. Вплоть до последнего дня. Докажет, что ни у кого не было оснований подозревать о его болезни. – Но с другой стороны, – предостерег Трамбле, – если мы опубликуем его полное расписание, то могут сказать, что мы нагружали больного человека непосильными для него трудами. – Папство и есть непосильный труд. Людям нужно напомнить об этом. Трамбле нахмурился и промолчал. Беллини посмотрел в пол. Возникло легкое, но ощутимое напряжение, и Ломели даже не сразу понял его причину. Напоминание о том, что папство – тяжкое бремя, явно подразумевало, что лучше всего на это место избрать кого-нибудь помоложе, и Адейеми, которому не так давно исполнилось шестьдесят, был почти на десятилетие моложе этих двоих. Наконец Ломели сказал: – Позвольте мне предложить следующее: мы включаем в хронику богослужение его святейшества во время вечерни, но в остальном оставляем документ в нынешнем виде. Но на всякий случай, по моему мнению, мы должны приготовить второй документ, в котором будут названы все встречи его святейшества в этот день, – и держать его в запасе на тот случай, если понадобится. Адейеми и Трамбле коротко переглянулись и кивнули, а Беллини холодно сказал: – Слава богу, что у нас такой декан. Я предвижу, что нам в ближайшие дни могут понадобиться его дипломатические таланты. Позднее, когда началось соревнование за преемство, Ломели нередко вспоминал этот эпизод. Было известно, что у всех трех кардиналов есть сторонники среди коллегии выборщиков: Беллини, великая интеллектуальная надежда либералов, сколько его помнил Ломели, бывший ректор Папского Григорианского университета и бывший архиепископ Милана; Трамбле, который не только был камерленго, но еще и исполнял должность префекта Конгрегации евангелизации народов, а потому и кандидат со связями в третьем мире, у которого было преимущество: он мог выставлять себя американцем, но при этом у него отсутствовал этот недостаток – американцем он не был; наконец, Адейеми, который носил в себе, словно Божью искру, возможность революции, постоянно очаровывая прессу намеками на то, что в один прекрасный день он может стать «первым черным папой». И постепенно, наблюдая за начинающимися в Каза Санта-Марта маневрами, Ломели стал понимать, что ему как декану Коллегии кардиналов предстоит управлять выборами. Он никогда не ждал, что ему выпадет такая обязанность. Несколько лет назад ему поставили диагноз «рак простаты», и хотя болезнь, предположительно, вылечили, он всегда думал, что умрет раньше папы. Неизменно считал себя временной фигурой. Пытался подать в отставку. Но теперь оказалось, что на него ляжет обязанность созыва конклава в самых напряженных обстоятельствах. Он закрыл глаза. «Если Твоя воля, Господи, состоит в том, чтобы я исполнил эту обязанность, то я прошу Тебя дать мне мудрость провести конклав так, чтобы это усилило нашу Матерь Церковь…» Ему следует быть беспристрастным – это первое и самое главное. Он открыл глаза и спросил: – Кто-нибудь звонил кардиналу Тедеско? – Нет, – ответил Трамбле. – С какой стати Тедеско? Зачем? Думаете, в этом есть необходимость? – Ну, с учетом его положения в Церкви, это было бы проявлением вежливости… – Вежливости? – воскликнул Беллини. – Что он сделал такого, чтобы заслужить вежливость? Если о ком-то и можно сказать, что он убил его святейшество, то это о нем! Ломели сочувствовал его боли. Из всех критиков покойного папы Тедеско был самым непримиримым, его нападки на папу и Беллини были такими яростными, что некоторые считали его поведение расколом. Даже ходили разговоры о его отлучении. Но у него было немало преданных последователей среди традиционалистов, что делало его весьма вероятным кандидатом в преемники папы. – Тем не менее я должен позвонить ему, – сказал Ломели. – Лучше, если он узнает о случившемся от нас, а не от какого-нибудь репортера. Один Господь знает, чего он способен наговорить экспромтом. Он поднял трубку телефона и набрал номер. Оператор дрожащим от эмоций голосом спросила, чем может служить. – Пожалуйста, соедините меня с Патриаршим дворцом в Венеции – по приватной линии кардинала Тедеско. Он предполагал, что ответа не будет (шел четвертый час ночи), но трубку сняли уже на первом гудке. – Тедеско, – произнес хриплый голос. Кардиналы негромко обсуждали расписание похорон. Ломели поднял руку, призывая к тишине, и повернулся ко всем спиной, чтобы сосредоточиться на разговоре. – Гоффредо? Говорит Ломели. К сожалению, у меня для вас ужасная новость. Его святейшество покинул сей мир. Последовало долгое молчание. Ломели слышал какие-то звуки на заднем плане. Шаги? Хлопок двери? – Патриарх? – обратился он. – Вы слышали, что я сказал? Слова Тедеско прозвучали глухо в его просторном кабинете. – Спасибо, Ломели. Я буду молиться за его душу. Раздался щелчок. На линии повисла тишина. – Гоффредо? Ломели вытянул руку, нахмурился, глядя на трубку. – И что? – спросил Трамбле. – Он уже знал. – Вы уверены? Трамбле из-под сутаны вытащил то, что было похоже на молитвенник в черном кожаном переплете, но оказалось мобильным телефоном. – Конечно он знал, – сказал Беллини. – Здесь полно его сторонников. Он, возможно, узнал раньше нас. Если мы не проявим осторожности, он сам сделает официальное заявление на площади Святого Марка. – Кажется, у него кто-то был… Трамбле быстро листал большим пальцем страницы на смартфоне. – Вполне возможно. Слухи о смерти папы уже просачиваются в социальные сети. Нам нужно действовать быстро. Позвольте внести предложение? В этот момент в воздухе во второй раз за ночь повисло несогласие: Трамбле хотел отвезти тело папы в морг немедленно, не откладывая до утра («Мы не можем позволить себе плестись в хвосте новостей – это будет катастрофой»). Он предлагал сейчас же выступить с официальным заявлением и пригласить две новостные команды из Ватиканского телевизионного центра плюс трех фотографов и какого-нибудь газетного репортера и позволить им провести съемку переноса тела папы из здания в карету «скорой». Аргументировал это тем, что в случае их оперативных действий новости сразу появятся на экране и никто не сможет заподозрить Церковь в сокрытии чего бы то ни было. В крупных азиатских центрах католической веры уже наступило утро, в Латинской и Северной Америке еще вечер. И только африканцы с европейцами узнают печальную новость после пробуждения. И опять Адейеми возразил. Ради достоинства Церкви, сказал он, они должны дождаться утра, прибытия катафалка и надлежащего гроба, который можно будет вынести под папским флагом. Беллини резко парировал: – Его святейшеству плевать было на все это достоинство. Он предпочитал жить как смиреннейший человек, и он бы предпочел видеть себя на смертном одре как одного из смиреннейших бедняков. Ломели был того же мнения: – Не забывайте: этот человек отказывался ездить в лимузинах. Карета «скорой помощи» – это ближайший аналог общественного транспорта, какой мы можем ему предоставить. Но Адейеми никак не соглашался. В конечном счете большинством, три против одного, было принято предложение Беллини. Также было решено подвергнуть тело папы бальзамированию. – Только мы должны обеспечить, чтобы это делалось надлежащим образом, – сказал Ломели. Он навсегда запомнил проход мимо гроба с телом папы Павла VI в соборе Святого Петра в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Стояла августовская жара, и лицо покойного приняло серо-зеленоватый оттенок, челюсть отвисла, и над трупом стоял ощутимый запах разложения. Но даже тот возмутительный конфуз не шел ни в какое сравнение с тем, что случилось за двадцать лет до этого, когда тело папы Пия XII забродило в гробу и взорвалось, как петарда, близ собора Иоанна Крестителя на Латеранском холме. – И еще одно, – добавил Ломели. – Мы должны не допустить, чтобы кто-то фотографировал тело. Это унижение претерпело и тело папы Пия XII, фотографии которого появились в журналах по всему миру. Трамбле отправился в пресс-офис Святого престола. Менее чем через тридцать минут санитары – телефоны у них были изъяты – вывезли тело его святейшества из папских апартаментов в белом пластиковом пакете на каталке. Они остановились на втором этаже, а четыре кардинала тем временем спустились в лифте, чтобы встретить тело в холле и проводить из здания. Убогость тела в смерти, его миниатюрность, закругленные формы, напоминающие формы головы и ног как у плода в чреве, как показалось Ломели, говорили сами за себя. «Он, купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею и положил Его во гробе…»[13] «Дети Сына Человеческого равны в смерти, – подумал Ломели. – Все, надеясь на воскрешение, зависят от милосердия Господня». В холле и на нижнем лестничном пролете стояли священники всех чинов. Самое сильное впечатление на Ломели произвела царившая здесь полная тишина. Когда двери лифта открылись и тело выкатили из кабины, единственными звуками, к его огорчению, были щелчки фотоаппаратов и жужжание камер, да еще редкие всхлипы. Впереди каталки шли Трамбле и Адейеми. Ломели и Беллини – сзади, а за ними – прелаты Апостольской палаты. Они вышли в октябрьскую прохладу. Дождик прекратился. Теперь даже несколько звезд можно было увидеть на небе. Пройдя между двумя швейцарскими гвардейцами, все направились в многоцветный кристалл: мигающие огни «скорой помощи» и полицейского сопровождения испускали подобие солнечных лучей синего цвета, освещавших влажную площадь, белые вспышки фотографов создавали стробоскопический эффект, все это поглощал желтый свет прожекторов телевизионщиков, а за площадью из тени возникала гигантская подсвеченная громада собора Святого Петра. Когда они подошли к карете «скорой», Ломели попытался представить себе Католическую церковь в этот момент – миллиард с четвертью душ: толпы бедняков собрались у телеэкранов в Маниле и Сан-Паулу, рои пригорожан Токио и Шанхая уставились в свои смартфоны, спортивные болельщики в барах Бостона и Нью-Йорка – трансляция их спортивных состязаний прервана… «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа…»[14] Тело головой вперед подали в машину через заднюю дверь, которую потом захлопнули. Четыре кардинала застыли в скорбной неподвижности, глядя на отъезжающий кортеж: два мотоцикла, полицейская машина, потом «скорая», за ней другая полицейская машина и, наконец, еще мотоциклисты. Они проехали по площади, потом свернули и исчезли из виду. И сразу же включили сирены. «Хватит кротости, – подумал Ломели. – Хватит униженных земли[15]. Его мог бы сопровождать кортеж из тех, что сопровождают диктаторов». Завывания сирен смолкли в ночи. Репортеры и фотографы за огороженной лентой территорией принялись окликать кардиналов – так посетители зоопарка пытаются подозвать животных подойти поближе. – Ваше высокопреосвященство! Ваше высокопреосвященство! Будьте добры! – Кто-нибудь из нас должен что-то сказать, – предложил Трамбле и, не дожидаясь ответа, двинулся по площади. Освещение, казалось, придавало его силуэту огненный ореол. Адейеми несколько секунд удавалось сдерживать себя, а потом он припустил следом. – Ну и цирк! – сказал вполголоса Беллини, не скрывая презрения. – Вам не следовало бы присоединиться к ним? – спросил Ломели. – Упаси бог! Я не собираюсь распинаться перед толпой. Я, пожалуй, предпочту отправиться в часовню и помолиться. Он печально улыбнулся и погремел чем-то в руке – Ломели увидел, что он держит дорожные шахматы папы. – Идемте, – позвал Беллини. – Присоединяйтесь. Отслужим вместе мессу по нашему другу. Они двинулись к Каза Санта-Марта, и Беллини взял Ломели под руку. – Его святейшество говорил мне о ваших трудностях с молитвой, – прошептал он. – Может быть, мне удастся вам помочь. Вы знаете, что и сам он к концу начал испытывать сомнения? – Папа начал сомневаться в Боге? – Не в Боге! В Боге – никогда! – И тут Беллини сказал слова, которые Ломели запомнил на всю жизнь: – Он потерял веру в Церковь. 2. Каза Санта-Марта Вопрос созыва конклава возник чуть менее трех недель спустя. Его святейшество умер на следующий день после праздника святого Луки Евангелиста, то есть девятнадцатого октября. Остаток октября и начало ноября были заняты похоронами и чуть ли не ежедневными совещаниями Коллегии кардиналов, которые прибывали со всех уголков мира для избрания преемника усопшему. Состоялись частные встречи, на которых обсуждалось будущее Церкви. К облегчению Ломели (хотя время от времени и всплывали разногласия между прогрессистами и традиционалистами), эти встречи проходили без жарких споров. И теперь в праздничный день святого мученика Геркулана – воскресенье, седьмого ноября – он стоял на пороге Сикстинской капеллы вместе с секретарем Коллегии кардиналов монсеньором Рэймондом О’Мэлли и обер-церемониймейстером папских литургических церемоний архиепископом Вильгельмом Мандорффом. Кардиналы-выборщики должны были быть заперты в Ватикане этим вечером. Голосование предполагалось провести на следующий день. Это происходило вскоре после второго завтрака, и три прелата стояли за металлической решеткой на мраморном возвышении, отделявшей главную часть Сикстинской капеллы от малого нефа, и обозревали открывавшийся им вид. Временный деревянный пол был почти готов. К нему сейчас приколачивали бежевый ковер. Внутрь заносили телевизионные осветительные приборы, стулья, привинчивали друг к дружке письменные столы. Не было места, куда можно было бы посмотреть и не увидеть движения. Бурная активность на потолке, расписанном Микеланджело (вся эта полуобнаженная розово-серая плоть, вытягивающаяся, жестикулирующая, сгибающаяся, несущая), теперь, как казалось Ломели, нашла неуклюжее отражение в своих земных копиях. В дальнем конце капеллы на гигантской фреске «Страшный суд» Микеланджело люди плыли на фоне лазурного неба вокруг Небесного трона под аккомпанемент молотков, электродрелей и циркулярных пил. – Ну что, ваше высокопреосвященство, – произнес со своим ирландским акцентом секретарь коллегии О’Мэлли, – я бы сказал, что перед нами довольно правдоподобное видение ада. – Не богохульствуйте, Рэй, – ответил Ломели. – Ад начнется завтра, когда мы впустим сюда кардиналов. Смех архиепископа Мандорффа прозвучал слишком громко. – Великолепно, ваше высокопреосвященство! Превосходно! – Он думает, что я шучу, – сказал Ломели, обращаясь к О’Мэлли. Рэймонду О’Мэлли, державшему в руках клипборд с закрепленными листами бумаги, шел пятый десяток. Высокий, уже обросший жирком, с грубоватым красным лицом человека, который всю жизнь проводил под открытым небом (возможно, охотился с гончими, хотя ничего такого он в жизни не делал): цвет лица достался ему в наследство, как и многим жителям Килдэра[16], а еще от любви к виски. Мандорфф, выходец из Рейнской области, был старше. В свои шестьдесят он оставался статным, его круглая лысая голова напоминала яйцо. Он сделал себе имя в Католическом университете Айхштетта-Ингольштадта, где писал труды о природе и теологическом обосновании безбрачия священников. По обеим сторонам капеллы вдоль длинного прохода были выставлены простые голые столы, образующие четыре ряда. Только на столе, ближайшем к решетке, лежала материя – его подготовили к осмотру Ломели. Декан вошел в капеллу, провел рукой по двойному слою ткани: мягкое алое сукно, ниспадающее до пола, и более плотный, гладкий материал – бежевый, под цвет ковра, – на столешнице и ее краях создавали достаточно твердую поверхность, чтобы на ней можно было писать. На столе лежали Библия, молитвенник, карточка с именем, авторучки и карандаши, небольшой бюллетень для голосования и длинный список из ста семнадцати кардиналов, имеющих право голоса. Ломели взял карточку. XALXO SAVERIO. Кто такой? Он почувствовал приступ паники. После похорон папы декан старался познакомиться со всеми кардиналами и запомнить некоторые личные детали. Но перед ним прошло столько лиц (покойный папа роздал более шестидесяти кардинальских красных шапочек; только за последний год – пятнадцать), что эта задача оказалась ему не по силам. – Как это вообще произносится? Салсо? – Халко, ваше высокопреосвященство, – сказал Мандорфф. – Он из Индии. – Халко. Я вам признателен, Вилли. Спасибо. Ломели сел, чтобы испытать стул. Наличие подушки ему понравилось. И достаточно места, чтобы вытянуть ноги. Он откинулся на спинку. Да, вполне удобно. С учетом того времени, которое им придется провести здесь взаперти, удобство было необходимостью. За завтраком он читал итальянскую прессу; теперь до окончания выборов чтение газет было ему запрещено. Специалисты по Ватикану единогласно предсказывали длительный и бурный конклав. Он молился, чтобы они ошиблись, чтобы Святой Дух вошел в Сикстинскую капеллу пораньше и назвал им имя. Но если тот не материализуется (во время предыдущих четырнадцати собраний определенно никаким Святым Духом и не пахло), то они, возможно, проведут здесь не одну неделю. Ломели обозрел капеллу – всю ее длину. Странно, как изменялась перспектива, если ты сидел на метровой высоте над мозаичным полом. В пространстве под их ногами специалисты по безопасности установили глушащие устройства, чтобы исключить электронное подслушивание. Однако конкурирующая фирма консультантов настаивала на том, что такие меры предосторожности недостаточны. Они заявляли, что лазерные лучи, нацеленные на окна в верхней части капеллы, могут улавливать вибрации. Рекомендовали заделать все окна досками. Ломели наложил на это запрет. Отсутствие дневного света и клаустрофобия были бы невыносимы. Он вежливо отверг предложение о помощи Мандорффа, поднялся со стула и двинулся вглубь капеллы. Недавно положенный ковер издавал сладковатый запах, как ячмень в молотильне. Рабочие расступились, пропуская Ломели; следом за ним шли секретарь коллегии и обер-церемониймейстер папских литургических церемоний. Он все еще никак не мог поверить, что это уже происходит и лежит на его плечах. Все было как во сне. – Знаете, – сказал декан, возвышая голос, чтобы его было слышно за шумом электродрелей, – когда я был мальчишкой, в пятьдесят восьмом году – я тогда учился в семинарии в Генуе, – а потом в другой раз в шестьдесят третьем, еще даже до моего посвящения, я любил разглядывать рисунки конклавов. Тогда во всех газетах печатали рисунки художников. Я помню кардиналов на тронах под балдахинами, они во время голосования сидели вдоль стен. А когда голосование заканчивалось, они по очереди нажимали на специальный рычаг, и балдахины последовательно падали, оставался только один – над троном избранного кардинала. Вы можете себе такое представить? Старый кардинал Ронкалли, который и не мечтал о кардинальской шапке, я уж не говорю о папстве. А Монтини, которого старая гвардия так ненавидела, что во время голосования в Сикстинской капелле гул стоял почище, чем на футбольном стадионе? Представьте, вот они сидели на своих тронах, и люди, которые только что были им ровней, выстраивались в очередь, чтобы склонить перед ними головы! Он чувствовал, что О’Мэлли и Мандорфф вежливо слушают, – и безмолвно отругал себя. Стал говорить, как старик! Тем не менее воспоминания взволновали его. От тронов отказались в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году после Второго Ватиканского собора, который отверг и многие другие старые традиции Церкви. Теперь возникло понимание, что Коллегия кардиналов слишком велика и многонациональна для подобного ренессансного вздора. И все же какая-то часть Ломели тосковала по ренессансному вздору, и он про себя думал иногда, что покойный папа заходит слишком далеко, бесконечно настаивая на простоте и смирении. Избыточность простоты в конечном счете была иной формой показушничества, а гордиться смирением – такой же грех. Он перешагнул через электрические провода и остановился под «Страшным судом», уперев руки в бока. Созерцал разорение. Стружка, опилки, ящики, картонки, куски подстилки. Частицы древесины и ворса водили хороводы в столбах света. Стук молотков. Вой пил. Сверление. Ужас вдруг охватил его. Хаос. Нечестивый хаос. Словно на стройке. Но это же Сикстинская капелла! На сей раз ему пришлось кричать, чтобы его голос услышали за шумом: – Надеюсь, мы закончим вовремя?! – Если понадобится, будут работать и ночью, – сказал О’Мэлли. – Все будет в порядке, ваше высокопреосвященство, как и всегда. – Он пожал плечами. – Ну, вы же понимаете – Италия. – О да, и в самом деле – Италия. Ломели сошел с алтаря. Слева находилась дверь, а за ней небольшая ризница, известная под названием «Комната слез». Туда немедленно после избрания направлялся новый папа, и здесь его облачали в подобающие одеяния. Это было забавное маленькое помещение с низким сводчатым потолком и простыми белеными стенами, напоминающее узилище. Ризница была заставлена мебелью: стол, три стула, кушетка и трон, который будет вынесен в капеллу для нового понтифика, чтобы кардиналы-выборщики могли выразить ему свое почтение. В центре находился металлический стержень, на котором висели три белые папские сутаны, завернутые в целлофан: малая, средняя и большая, а также три рочетто и три моццетты[17]. В дюжине коробок лежала папская обувь разных размеров. Ломели взял пару. Внутрь была набита папиросная бумага. Он покрутил туфли в руке: без шнуровки, изготовлены из простого красного сафьяна. Поднес их к носу, понюхал. – Готовишься к любым неожиданностям, но предугадать все невозможно. Вот, скажем, папа Иоанн Двадцать третий был такой крупный, что ни одна сутана ему не подошла, поэтому пришлось застегнуть спереди пуговицы и распустить шов сзади. Сутану надели на него, как халат на хирурга, а потом папский портной зашил ее сзади. Он положил туфли в коробку и перекрестился: – Да благословит Господь того, кто будет призван их носить. Трое священников покинули ризницу и направились назад тем же путем, которым пришли, – по проходу, усланному ковром, через проем в решетке, потом по деревянному пандусу в малый неф. Там в углу стояли бок о бок казавшиеся неуместными здесь две серые металлические печки. Обе были высотой около метра, одна квадратная, другая круглая, обе оснащены медными дымоходами. Их трубы соединялись, образовывая единый дымоход. Ломели с сомнением осмотрел эту конструкцию. Выглядела она довольно неустойчиво. Поднималась почти на двадцать метров, удерживалась специальными лесами и выходила в отверстие, проделанное в окне. В круглой печи после каждого голосования должны будут сжигать бюллетени, чтобы обеспечить секретность, а в квадратной – дымовые шашки. Черный дым от одних шашек указывает, что по результатам голосования папа не избран, а белый дым от других извещает об избрании нового папы. Вся эта система была архаичной, нелепой и до странности замечательной. – Печи уже опробовали? – спросил Ломели. – Да, ваше высокопреосвященство. Несколько раз, – терпеливо ответил О’Мэлли. – Конечно, я знаю вашу дотошность. – Он прикоснулся к руке ирландца. – Извините, что морочу вам голову. Они прошли по мраморному простору Царской залы, потом вниз по лестнице и на мощеную парковку Кортиле дель Маресциалло. Там стояли большие, на колесах, баки, переполненные мусором. – Надеюсь, завтра их увезут? – сказал Ломели. – Да, ваше высокопреосвященство. Втроем они прошли под арку в следующий двор, потом в другой, потом в еще один – по лабиринту тайных клуатров справа от Сикстинской капеллы. Сооружения возле нее из кирпича унылого мышиного цвета неизменно разочаровывали декана. Почему внутри капеллы человеческий гений проявил себя в полной мере, чуть ли, по мнению Ломели, не избыточной (у него от этого наступало нечто вроде эстетического несварения), но постройкам, окружающим капеллу, не уделили должного внимания? Они напоминали складские помещения. Или фабрики. А может быть, это делалось намеренно? «В Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения»[18]. Его мысли прервал О’Мэлли, шедший рядом. – Кстати, ваше высокопреосвященство, с вами хочет поговорить архиепископ Возняк. – Думаю, это невозможно. Кардиналы начнут прибывать через час. А как по-вашему? – Я ему сообщил об этом, но мне показалось, что он очень взволнован. – О чем он хочет поговорить? – Мне он не пожелал сказать. – Но это же просто смешно! – Ломели взывал к Мандорффу, прося его поддержки. – Каза Санта-Марта будет опечатана в шесть. Ему следовало обратиться ко мне раньше. У меня много дел, которые я должен завершить до этого времени. С его стороны это как минимум беспечность. – Я ему передам, – сказал О’Мэлли. Они пошли дальше, мимо салютующих швейцарских гвардейцев в их будках, оказались на дороге. Но не успели пройти и десятка шагов, как угрызения совести стали для Ломели невыносимы. Нет, он был слишком резок. Это говорил не он – его тщеславие. Он надулся от ощущения собственной важности. Хорошо бы ему не забывать, что через несколько дней конклав завершится, и тогда он, Ломели, никому уже не будет интересен. Никто уже не будет делать вид, что слушает его истории о балдахинах и толстых папах. И тогда он в полной мере поймет, что значит быть Возняком, который потерял не только своего любимого понтифика, но и свое положение, дом и перспективы – и все в одно мгновение. «Прости меня, Господи». – Вообще-то говоря, с моей стороны это несправедливо, – признался он. – Бедняга, вероятно, волнуется о своем будущем. Скажите ему, что я буду в Каза Санта-Марта встречать прибывающих кардиналов. А потом постараюсь уделить ему несколько минут. – Хорошо, ваше высокопреосвященство, – кивнул О’Мэлли, делая запись в бумагах на клипборде. До того как завершилось строительство Каза Санта-Марта, более чем двадцатью годами ранее, кардиналы-выборщики на время конклава размещались в Апостольском дворце. Влиятельный архиепископ Генуи кардинал Сири, ветеран четырех конклавов и человек, который посвятил Ломели в духовный сан в шестидесятых годах, сетовал, что это все равно как быть похороненным заживо. В средневековые комнатенки заталкивали кровати, в таких же комнатенках размещались приемные с занавесками, имитирующими приватность. Для умывания каждому кардиналу полагался кувшин с водой и таз, а в качестве «удобств» – стул с отверстием и ведром. И только папа Иоанн Павел II решил, что такое убожество в конце двадцатого века более невыносимо. Он распорядился построить Каза Санта-Марта в юго-западном углу Ватикана, что обошлось Святому престолу в двадцать миллионов долларов. Гостиница напоминала Ломели советские жилые дома – шестиэтажный прямоугольник серого цвета, положенный на бок. Комплекс состоял из двух соединенных короткой центральной перемычкой блоков, каждый по четырнадцать окон в ширину. В снятой с самолета фотографии, опубликованной в прессе этим утром, здание выглядело как вытянутая буква Н, северная часть которой, блок А, выходила на Пьяцца Санта-Марта, а южная, блок Б, – на стену, отделяющую Ватикан от Рима. В Каза имелось сто двадцать восемь апартаментов с персональными туалетами и ванными комнатами, хозяйничали здесь монахини в синих мантиях Конгрегации дочерей милосердия святого Викентия де Поля. В промежутках между выборами папы (то есть бóльшую часть времени) здание использовалось как гостиница для приезжающих прелатов и полупостоянное общежитие для некоторых священников, работающих в администрации курии. Последний из этих обитателей освободил свое жилье рано утром и переехал в помещение в полукилометре от Ватикана – Domus Romana Sacerdotalis[19] на Виа делла Траспонтина. После посещения Сикстинской капеллы Каза Санта-Марта показалась декану жалкой и заброшенной. Ломели прошел через пропускное устройство, установленное в холле, и взял свой ключ у сестры за стойкой портье. Комнаты распределили на предыдущей неделе по жребию. Ломели досталась на втором этаже блока А. Чтобы добраться до нее, нужно было пройти мимо апартаментов покойного папы. Они были опечатаны по законам Святого престола с утра после его смерти, а Ломели, чей грешный отдых состоял в чтении детективов, покои папы казались сценой преступления, о которых он часто читал, и тревожили его. Красные ленточки, висевшие крест-накрест на двери от косяка до косяка на манер «колыбели для кошки», кардинал-камерленго зафиксировал восковой печатью с гербом. Перед дверью стояла большая ваза со свежими белыми лилиями, источавшими тошнотворный запах. По обе стороны помаргивали в осеннем мраке две дюжины церковных свечей в красных стеклянных канделябрах. Площадка, на которой когда-то толпилось столько людей и которая была центром управления Церковью, теперь пустовала. Ломели опустился на колени и вытащил четки. Попытался молиться, но мысли все время возвращались к последнему разговору с его святейшеством. «Вы знали о моих трудностях, – обратился он к закрытой двери, – но отказали мне в отставке. Хорошо. Я понимаю. У вас были основания для этого. Но дайте мне теперь, по крайней мере, силы и мудрость пройти через это испытание». Он услышал, как за спиной остановилась кабина лифта, и бросил взгляд через плечо. Никого не увидел. Дверь закрылась, лифт поехал дальше наверх. Ломели убрал в карман четки и поднялся на ноги. Его комната находилась справа на полпути до конца коридора. Он отпер дверь, толкнул ее в темноту, нащупал на стене выключатель, щелкнул им – загорелся свет. С удивлением Ломели обнаружил, что гостиной здесь нет, – только спальня, стены простые, белые, полированный паркетный пол и металлическая кровать. Но потом он подумал, что это и к лучшему. Во дворце Конгрегации доктрины веры у него были апартаменты площадью четыреста квадратных метров, там хватало места для рояля. А такое жилье напомнит ему о простой жизни. Он открыл окно, попробовал распахнуть и ставни, забыв, что они заколочены, как и все остальные в этом доме. Все телевизоры и радиоприемники были вынесены. Кардиналы, как предполагалось, должны быть полностью удалены от мира до конца выборов, чтобы никто не мог подвергнуться влиянию новостей. Ломели подумал, какой бы вид ему открылся, если бы не ставни. Собор Святого Петра или город? Он уже потерял ориентацию. Проверив кладовку, он удовлетворенно отметил, что расторопный капеллан отец Дзанетти уже принес сюда из апартаментов его чемодан и даже распаковал. Священнические одеяния висели на вешалке. Красная биретта[20] лежала на верхней полке, белье – в ящике. Он счел число носков и улыбнулся. Хватит на неделю. Дзанетти был пессимистом. В крохотной ванночке лежали зубная щетка, бритва и кисточка для бритья, а рядом – упаковка таблеток от бессонницы. На столе – его требник и Библия, переплетенная копия Universi Dominici Gregis[21], правила избрания нового папы и более толстая папка, подготовленная О’Мэлли: сведения обо всех кардиналах, имеющих право голоса, вместе с их фотографиями. Рядом была кожаная папка с черновиком краткой проповеди, которую Ломели должен произнести на следующий день, когда под телевизионными камерами будет служить мессу в соборе Святого Петра. От одного только взгляда на эту папку его желудок завернулся узлом, и пришлось поспешить в ванную. После чего он сел на край кровати, наклонив голову. Он попытался объяснить себе, что его впечатления неадекватности были просто доказательством надлежащего смирения. Он был кардиналом-епископом Остии. Перед этим – кардиналом-пресвитером Сан-Марчелло аль Корсо в Риме. А до того – титулярным архиепископом в Аквилее. И на всех этих постах, какими бы номинальными они ни были, он действовал весьма активно – читал проповеди, служил мессу и выслушивал исповеди. Но можно быть одним из выдающихся деятелей Католической церкви и в то же время не иметь элементарных навыков, которыми владеет каждый сельский священник. Если бы только у него был опыт службы в обычном приходе хотя бы на протяжении года или двух! Но вместо этого сразу же с момента посвящения в сан его карьера сложилась совсем иначе: сначала он был преподавателем канонического права, потом дипломатом и, наконец, недолгое время государственным секретарем, а это, казалось, лишь уводило его от Бога, а не вело к Нему. Чем выше он поднимался, тем больше удалялись от него Небеса. А теперь именно ему из всех недостойных существ выпало направить коллег-кардиналов на путь избрания того, кому будут принадлежать ключи святого Петра. Servus fidelis. «Верный слуга». Эти слова были начертаны на его гербе. Рутинный девиз человека рутины. «Управляющего…» Он прошел в ванную и набрал стакан воды. «Ну что же, – подумал. – Управляй». Двери Каза Санта-Марта по расписанию должны закрыться в шесть. После этого вход будет запрещен для всех. «Приходите пораньше, ваши высокопреосвященства, – советовал Ломели кардиналам на последнем собрании, – и, пожалуйста, помните, что, войдя, вы обрываете все связи с внешним миром. Все мобильные телефоны и ноутбуки должны быть сданы на стойке регистрации. Вам придется пройти через сканер, чтобы убедиться, что вы ничего не забыли. Регистрация значительно ускорится, если вы сдадите все, подпадающее под запрет, на стойке». Без пяти три он в зимнем пальто поверх черной сутаны стоял перед входом. Вместе с ним были все те же служители: секретарь Коллегии кардиналов монсеньор О’Мэлли, обер-церемониймейстер папских литургических церемоний архиепископ Мандорфф и его четыре помощника – два церемониймейстера, монсеньор и священник, а еще два брата ордена святого Августина, прикрепленные к папской ризнице. Ломели также было разрешено пользоваться услугами капеллана, молодого отца Дзанетти. Здесь же присутствовали и два врача на случай, если кому-то понадобится медицинская помощь. Таково было общее число персонала, обслуживающего выборы самого влиятельного духовного лица на земле. Холодало. В нескольких сотнях метров над ними парил вертолет, невидимый, но близкий в темнеющем ноябрьском небе. Шум винтов, казалось, доносился волнами, которые то бились о берег, то отступали в море, когда они, а может ветер, меняли направление. Ломели оглядел облака, пытаясь понять, где находится вертолет. Наверняка он от какой-нибудь телевизионной компании, чтобы снять с птичьего полета кардиналов, прибывающих к наружным воротам. Либо так, либо принадлежит службе безопасности. Итальянский министр внутренних дел (свежелицый экономист из широко известной католической семьи, всю жизнь в политике, а руки дрожат, когда читает свои записки) предварительно обсудил с Ломели вопросы безопасности. Угроза терроризма серьезная и неизбежная, сказал министр. На крышах зданий вокруг Ватикана установят ракеты класса «земля – воздух» и займут позиции снайперы. На близлежащих улицах будут открыто патрулировать полицейские в форме и солдаты – для демонстрации силы; в то же время сотни полицейских в гражданской одежде смешаются с толпой. В конце встречи министр попросил Ломели благословить его. Иногда шум вертолета заглушали звуки протеста: тысячи голосов скандировали что-то в унисон, раздавались автомобильные гудки, бой барабанов и свист. Ломели попытался разобрать, против чего они выступают. Сторонники однополых браков и противники браков между геями, приверженцы разводов и члены общества «Семьи за католическое единство», женщины, требующие права посвящения в духовный сан, и женщины, выступающие за аборты и контрацепцию, мусульмане и противники мусульман, иммигранты и противники иммигрантов… все они сливались в одну общую какофонию ярости. Где-то завыли полицейские сирены, сначала одна, потом вторая, а за ней и третья, они словно эскортировали друг друга по городу. «Мы Ковчег, – подумал он, – окруженный поднимающимися водами разногласий». По другую сторону площади, в ближайшем к собору углу, мелодичные куранты быстро отзванивали четверти часа, потом большой колокол собора Святого Петра отбил три часа. Озабоченные охранники в коротких черных куртках расхаживали туда-сюда, поворачивались и волновались, как вороны. Несколько минут спустя появились первые кардиналы. Они поднимались по склону со стороны Дворца Святого престола. Были облачены в повседневные длинные черные сутаны с красным кантом, на талиях красовались широкие красные шелковые кушаки, на головах – красные шапочки. С ними шел один из швейцарских гвардейцев в шлеме с перьями и с алебардой. Могло показаться, что это сценка из шестнадцатого века, если бы не звук, издаваемый колесиками их чемоданов по брусчатке. Прелаты приближались. Ломели расправил плечи. По своиму записям он узнал двух из них. Слева шел бразильский кардинал Са, архиепископ Сан-Салвадор-да-Баия (возраст шестьдесят, сторонник теологии освобождения, вероятный папа, но не в этот раз), а справа – пожилой чилийский кардинал Контрерас, архиепископ-эмерит[22] Сантьяго (семьдесят семь лет, крайне консервативные взгляды, одно время был исповедником генерала Аугусто Пиночета). Между ними шагал миниатюрный, полный достоинства прелат, которого декан вспомнил не сразу (да и то только имя): кардинал Хиерра, архиепископ Мехико-Сити. Ломели догадался, что они вместе завтракали и явно пытались договориться об общем кандидате. Среди кардиналов-выборщиков было девятнадцать латиноамериканцев, и, если они будут действовать согласованно, это большая сила. Но достаточно было понаблюдать за языком телодвижений бразильца и чилийца, не желавших смотреть друг на друга, чтобы понять невозможность такого общего фронта. Они, вероятно, с трудом сошлись даже во мнении, в каком ресторане встретиться. – Братья мои, – сказал Ломели, распахивая объятия, – добро пожаловать. Мексиканский архиепископ тут же на смеси итальянского и испанского начал сетовать на путешествие по Риму – показал след плевка на темной ткани рукава и сообщил, что на входе в Ватикан их встретили немногим лучше. Заставили предъявить паспорта, подвергли обыску, осмотрели содержимое чемоданов. – Мы что, декан, обычные преступники? Ломели взял жестикулирующую руку в обе свои и сжал ее: – Ваше высокопреосвященство, надеюсь, что вы хотя бы вкусно поели, – может быть, на некоторое время останетесь без хорошей еды. Мне очень жаль, что вы, как вам кажется, подверглись унизительному досмотру. Но мы должны сделать все возможное, чтобы конклав прошел в условиях абсолютной безопасности, и, к сожалению, всем нам приходится платить за это некоторыми неудобствами. Отец Дзанетти проводит вас к стойке регистрации. Сказав это и не выпуская руку прелата, он легонько направил Хиерру ко входу в Каза Санта-Марта, после чего отпустил его. Глядя им вслед, О’Мэлли пометил их имена в списке, потом посмотрел на Ломели и вскинул брови, на что Ломели ответил ему таким укоризненным взглядом, что испещренные капиллярами щеки монсеньора стали еще краснее. Ломели нравилось чувство юмора ирландца. Но он не допускал шуток над своими кардиналами. Тем временем на склоне появились еще трое. Американцы, подумал Ломели, эти всегда держатся сообща, они даже устраивали совместные ежедневные пресс-конференции, пока он не пресек это. Наверное, приехали на такси из американского общежития на Вилла Стритч. Он узнал их: архиепископ Бостона Уиллард Фитцджеральд (возраст шестьдесят восемь, погружен в пасторскую деятельность, все еще расчищает завалы после педофильского скандала, умеет работать с прессой), Марио Сантос, иезуит, архиепископ Галвестон-Хьюстона (семьдесят лет, президент Конференции католических епископов США, осторожный реформатор) и Пол Красински (семьдесят девять лет, архиепископ-эмерит Чикаго, префект-эмерит Верховного трибунала апостольской сигнатуры[23], традиционалист, ярый сторонник легионеров Христа[24]). Как и латиноамериканцы, североамериканцы имели девятнадцать голосов. Было широко распространено мнение, что Трамбле, будучи почетным архиепископом Квебека, сможет с ними договориться. Вот только голоса Красински он не получит – тот уже открыто сказал, что будет голосовать за Тедеско, причем сделал это в оскорбительной манере для покойного папы: «Нам нужен такой святой отец, который вернет Церковь на надлежащий путь после долгого периода блужданий». Передвигался он с помощью двух палок и одной из них махнул Ломели, а швейцарский гвардеец нес его большой кожаный чемодан. – Добрый день, декан! – Красински был рад возвращению в Рим. – Уверен, вы надеялись больше меня не увидеть. Он был старейшим членом конклава – через месяц ему исполнится восемьдесят, уставной предельный возраст для голосования. У него была болезнь Паркинсона, и все до последней минуты сомневались, позволят ли ему врачи отправиться в дальнее путешествие. «Ну что ж, – мрачно подумал Ломели, – значит, прилетел, и поделать с этим ничего нельзя». – Напротив, ваше высокопреосвященство, мы бы не отважились проводить конклав без вас, – сказал он. Красински скосил глаза на Каза Санта-Марта: – Вот, значит, куда вы меня определили? – Я оставил для вас номер в цокольном этаже. – Номер! Благородно с вашей стороны, декан. Я думал, комнаты распределяют по жребию. Ломели наклонился к нему и прошептал: – Я ради вас пошел на фальсификацию. – Ха! – Красински ударил палкой по брусчатке. – Не удивлюсь, если вы, итальянцы, пойдете на фальсификацию и в голосовании! Он поковылял дальше. Его спутники в смущении задержались, словно их вынудили привести на свадьбу старика-родственника и они не могут отвечать за его поведение. Сантос пожал плечами: – Увы, Пол не меняется, к сожалению. – Да ничего страшного. Мы много лет поддразниваем друг друга. Ломели на странный манер чуть ли не скучал по старому грубияну. Они оба вышли из прошлого. Нынешний конклав будет третьим, в котором они оба участвуют. Этим похвастаться могли лишь несколько человек. Большинство из прибывающих кардиналов никогда не участвовали в папских выборах, а если Коллегия выбирала относительно молодого папу, то для многих выборы становились последними. Они вершили историю, и, по мере того как день клонился к вечеру, а кардиналы поднимались по склону со своими чемоданами (иногда в одиночку, но чаще группами), Ломели все больше поражался тому, что многие из них относятся к предстоящим выборам со священным трепетом, даже те, кто пытался изображать невозмутимость. Какие только расы они не представляли – вот оно, свидетельство широты распространения Католической церкви: люди, родившиеся в столь разных условиях, оказываются объединены верой в Господа! Из восточных стран (марониты и копты) приехали патриархи Ливана, Антиохии и Александрии, из Индии – ведущие епископы Тривандрама и Эрнакулам-Ангамали, а еще архиепископ Ранчи – Саверио Халко, чье имя Ломели с удовольствием произнес правильно: – Кардинал Халко, добро пожаловать на конклав… С Дальнего Востока приехало не менее тринадцати азиатских архиепископов – из Джакарты, Себу, Бангкока и Манилы, Сеула и Токио, Хошимина и Гонконга… И еще тринадцать прелатов прибыли из Африки – Мапуто, Кампалы, Дар-эс-Салама, Хартума, Аддис-Абебы… Ломели был уверен, что африканцы будут голосовать единым блоком за кардинала Адейеми. В середине дня он увидел нигерийца – тот шел по площади в направлении Дворца Святого престола. Несколько минут спустя он появился с группой африканских кардиналов. Предположительно, встретил их у ворот. На ходу он показывал на одно здание, на другое, словно хозяин. Он подвел их к Ломели для официального приветствия, и декан был поражен тем, насколько они почтительны по отношению к Адейеми, даже седовласые кардиналы вроде Зукулы из Мозамбика и кенийца Мвангале, который надел кардинальскую шапку гораздо раньше Адейеми. Но для победы Адейеми понадобятся голоса не только Африки и стран третьего мира, а заручиться такой поддержкой ему будет непросто. Он может получить голоса африканцев, нападая (как уже не раз делал это) на «сатану глобального капитализма» и «скверну гомосексуализма», но это не поможет ему в Америке и Европе. В конклаве по-прежнему преобладали европейские кардиналы – пятьдесят шесть. Их Ломели знал лучше. С некоторыми дружил уже полвека (например, с Уго Де Лукой, архиепископом Генуи, учился в епархиальной семинарии). С другими встречался на конференциях на протяжении тридцати лет. По холму бок о бок поднимались два выдающихся либеральных теолога Западной Европы. Когда-то они были изгоями, но недавно получили красные шапки – так его святейшество демонстративно бросал вызов реакционерам: бельгийский кардинал Вандроогенброек (возраст шестьдесят восемь, в прошлом профессор теологии Лувенского католического университета, сторонник присвоения священнических санов женщинам с нулевыми шансами на избрание) и немецкий кардинал Лёвенштайн (семьдесят семь лет, архиепископ-эмерит Роттенбурга-Штутгарта, подозревался в ереси, его дело расследовалось Конгрегацией доктрины веры[25] в тысяча девятьсот девяносто седьмом году). Патриарх Лиссабона Руи Брандао д’Круз появился с сигарой во рту и, не желая с ней расставаться, помедлил на пороге Каза Санта-Марта. Архиепископ Праги Ян Яндачек прошел по площади прихрамывая – последствие пыток, которым он подвергся в тайной полиции Чехословакии, когда в шестидесятых годах молодым священником работал подпольно. Ломели увидел архиепископа-эмерита Палермо Калогеро Скоццадзи, которого три раза допрашивали по подозрению в отмывании денег, но он так никогда и не был обвинен, и архиепископа Риги Гратиса Бротцкуса, чья семья перешла в католицизм после войны и чью мать-еврейку убили нацисты. Увидел он и француза Жан-Баптиста Куртемарша, архиепископа Бордо, его один раз отлучили от Церкви как последователя еретика Марселя Франсуа Лефевра[26] и раз втайне записали его высказывание о том, что холокост – выдумка. Появился и испанец – архиепископ Толедо Модесто Виллануева (в пятьдесят четыре года он был самым молодым членом конклава), создатель организации «Католическая молодежь». Архиепископ утверждал, что путь к Господу лежит через красоту культуры… И наконец – в широком смысле это и в самом деле было «наконец» – появились отдельные, наиболее изысканные группы кардиналов, две дюжины членов курии, которые постоянно жили в Риме и возглавляли крупные отделы Церкви. Они, по сути, образовывали отдельный капитул в Коллегии – орден кардиналов-дьяконов. Многие, как и Ломели, имели апартаменты по благоволению Церкви в стенах Ватикана. Большинство из них были итальянцами. Им не составляло труда пройти по Пьяцца Санта-Марта с чемоданами, поэтому они задержались с трапезой и прибыли среди последних. И хотя Ломели приветствовал их так же тепло, как и остальных (ведь они в конечном счете были его соседями), он не мог не отметить, что драгоценный дар душевного трепета, который он видел в тех, кто прибыл с другого конца света, им ничуть не свойствен. Да, они были хорошими людьми, но принадлежали к когорте пресыщенных. Ломели и в себе замечал это духовную порчу. Он молил Господа дать ему силы противостоять ей. Покойный папа бранил их в лицо: «Остерегитесь, братья, не развивайте в себе пороки всех придворных прошлых веков – грехи тщеславия и интриги, злого умысла и сплетен». Когда Беллини после смерти его святейшества сообщил Ломели о том, что папа утратил веру в Церковь (это откровение настолько потрясло Ломели, что он с того дня тщетно пытался изгнать эти мысли), он наверняка имел в виду подобных бюрократов. Тем не менее всех их назначил папа. Никто его не вынуждал. Например, префекта Конгрегации доктрины веры кардинала Симо Гуттузо. Либералы возлагали надежды на радушного архиепископа Флоренции. «Второй папа Иоанн XXIII» – так его называли. Но он не только не предоставил большей автономии епископам (хотя перед назначением в курию и заявлял об этом как о деле своей жизни), но, заняв место, проявил себя в такой же мере авторитарным, как и его предшественник, разве что менее торопливым. Он потолстел, как ренессансные персоны, с трудом преодолевал короткое расстояние от своих громадных апартаментов в палаццо Сан-Карло до Каза Санта-Марта, хотя от одного до другого было рукой подать. Его личный капеллан с трудом тащился за ним, неся три чемодана. Ломели, обозрев их, сказал: – Мой дорогой Симо, уж не пытаетесь ли вы контрабандой протащить сюда своего личного повара? – Видите ли, декан, никто не знает, когда некоторые из нас смогут отправиться домой, разве не так? Гуттузо схватил руку Ломели в две жирные свои и добавил сиплым голосом: – Или, если уж на то пошло, когда некоторые вернутся домой. Его слова на несколько секунд повисли в воздухе, и Ломели подумал: «Господи милостивый, он и в самом деле верит, что его выберут». – Эй, Ломели! Посмотрите на себя! Не волнуйтесь, я же шучу. Я из тех, кто понимает свои возможности. В отличие от некоторых наших коллег… Гуттузо поцеловал его в одну щеку, в другую и, покачиваясь по-утиному, прошел дальше. Декан увидел, что тот остановился у дверей перевести дыхание, после чего исчез в Каза Санта-Марта. Ломели заключил, что префекту повезло: проживи его святейшество еще несколько месяцев, Гуттузо наверняка предложили бы подать в отставку. «Я хочу, чтобы Церковь была бедной, – не раз говорил папа в присутствии Ломели. – Я хочу, чтобы Церковь стала ближе к народу. У Гуттузо хорошая душа, но он забыл о своих корнях». Папа цитировал Матфея: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»[27]. Ломели полагал, что его святейшество намеревался уволить чуть ли не половину назначенных им старших прелатов. Скажем, Билл Рудгард, который прибыл вскоре после Гуттузо: пусть и приехал из Нью-Йорка, и походил на банкира с Уолл-стрит, но он ни в малейшей мере не смог установить контроль за финансовыми потоками его департамента – Конгрегации по канонизации святых. («Между нами говоря, я никогда не должен был ставить на эту должность американца. Они такие невинные: даже не подозревают, как работает взятка. Вы вот знали, что средняя плата за канонизацию составляет четверть миллиона евро? Единственное чудо состоит в том, что за это готовы платить…») Что касается следующего человека, вошедшего в Каза Санта-Марта, – кардинала Тутино, префекта Конгрегации по делам епископов, – то его точно отправят в отставку в следующем году. Он попался на язычок прессе – обнаружилось, что он растратил полмиллиона евро, соединив две квартиры, чтобы хватило места для трех монахинь и капеллана, без услуг которых он никак не мог обойтись. Тутино в прессе исколотили так, что теперь у него был вид человека, подвергшегося физическому избиению и едва выжившего. Кто-то придавал гласности его частную переписку по электронной почте. И теперь он был одержим поисками – кто же это делает. Двигался он перебежками. Оглядывался через плечо. Ему было трудно смотреть Ломели в глаза. После самых торопливых приветствий он проскользнул в Каза, демонстративно неся свои вещи без чьей-либо помощи в дешевой дорожной текстильной сумке. К пяти часам начало темнеть. С заходом солнца похолодало. Ломели спросил, сколько кардиналов еще не пришли. О’Мэлли справился со своим списком. – Четырнадцать, ваше высокопреосвященство. – Значит, сто три овцы из нашего стада до полуночи успели в безопасный загон. Рокко, – обратился он к молодому капеллану, – будьте добры, принесите мой шарф. Вертолет исчез, но последние из демонстрантов еще продолжали протестовать, доносился ритмичный барабанный бой. – Интересно, куда пропал кардинал Тедеско? – спросил Ломели. – Возможно, он не придет, – ответил О’Мэлли. – Ну это было бы слишком хорошо! Впрочем, простите мое злопыхательство. Вряд ли он имел право укорять секретаря Коллегии в неуважении, если сам его демонстрировал. Он сделал себе заметку на память покаяться в этом грехе. Отец Дзанетти вернулся с шарфом в тот момент, когда появился кардинал Трамбле – он пришел один со стороны Апостольского дворца. На плече у него висела повседневная сутана в целлофановом пакете из химчистки. В правой руке – спортивная сумка «Найк». Такой образ он принял после похорон его святейшества: папа двадцать первого века – скромный, простой, доступный, но при этом ни один волосок его великолепной седой шевелюры под красным дзукетто не растрепался. Ломели предполагал, что канадский кандидат отпадет сам по себе два-три дня спустя после начала конклава. Трамбле знал, как подать себя прессе. В качестве камерленго он отвечал за каждодневную работу Церкви до избрания нового понтифика. Забот у него было не особенно много. Тем не менее он ежедневно собирал кардиналов в Зале синода, потом устраивал пресс-конференции, а вскоре начали появляться статьи, цитирующие «источники в Ватикане», в которых говорилось, какое огромное впечатление на коллег производит его мастерское управление делами. У Трамбле было и другое, более действенное средство продвигать себя. Именно к нему как к префекту Конгрегации евангелизации народов обращались за финансированием кардиналы из развивающихся стран, в особенности из стран бедных. Им требовались деньги не только для миссионерской деятельности, но и на проживание в Риме в промежутке между похоронами папы и конклавом. Произвести на них впечатление можно было без труда. Если человек наделен таким сильным чувством судьбы, то, может быть, он и в самом деле избранный? Может быть, ему был знак, невидимый для остальных? И уж точно невидимый для Ломели. – Добро пожаловать, Джо. – Якопо, – дружески ответил Трамбле и с извиняющейся улыбкой поднял руки, показывая, что не может обменяться рукопожатием. «Если он победит, – пообещал себе Ломели, – меня на следующий же день не будет в Риме». Он намотал на шею черный шерстяной шарф и засунул руки поглубже в карманы пальто, а потом принялся притопывать по брусчатке. – Мы могли бы подождать и внутри, ваше высокопреосвященство, – сказал Дзанетти. – Нет, пока еще есть такая возможность, я хочу подышать свежим воздухом. Кардинал Беллини появился только в половине шестого. Ломели увидел его высокую, худую фигуру – он двигался в тени по краю площади. В одной руке нес чемодан, в другой – черный портфель, настолько набитый книгами и бумагами, что и закрыть его как положено не удалось. Голова кардинала была наклонена в раздумье. По всеобщему мнению, Беллини был фаворитом в гонке претендентов на трон святого Петра. Какие мысли появлялись в этой голове в связи с такой перспективой, спрашивал себя Ломели. Кардинал был слишком благороден для интриг и слухов. Если папа сурово критиковал курию, то на Беллини его критика не распространялась. Он в качестве государственного секретаря весь отдавался работе, и его подчиненные вынуждены были организовать вторую смену, которая приходила каждый вечер в шесть и оставалась с ним до полуночи. Он в большей мере, чем кто-либо из других членов Коллегии, имел как физические, так и умственные способности для папского трона. И он был человеком молитвы. Ломели решил голосовать за него, хотя своего намерения не оглашал, а Беллини имел слишком щепетильный характер, чтобы спрашивать. Экс-секретарь был настолько погружен в свои мысли, что вполне мог пройти мимо встречающих. Но в последнюю минуту он вспомнил, поднял голову и пожелал всем доброго вечера. Лицо у него казалось бледнее и изможденнее обычного. – Я последний? – Не совсем. Как дела, Альдо? – Вполне себе ужасно! – улыбнулся Беллини тонкими губами и отвел Ломели в сторону. – Вы читали сегодняшние газеты – какое у меня может быть настроение? Я дважды размышлял о «Духовных упражнениях» святого Игнатия[28], чтобы сохранить спокойствие. – Да, я читал газеты, и, если хотите моего совета, мудро было бы не обращать внимания на всех этих самозваных «экспертов». Предоставьте это Богу, мой друг. Будет Его воля – все случится, нет так нет. – Но я не только безвольный инструмент в руках Господа. У меня есть что сказать по этому вопросу. Он наделил нас свободной волей. – Беллини понизил голос, чтобы остальные не услышали его. – Я вовсе этого не хочу, вы понимаете? Ни один человек в здравом уме не может желать стать папой. – Некоторые из наших коллег, кажется, придерживаются другого мнения. – Значит, они глупцы, если не что похуже. Мы оба видели, что папство сделало с его святейшеством. Это Голгофа. – Тем не менее вы должны быть готовы. Обстоятельства складываются так, что папой вполне можете стать вы. – Но если я не хочу этого? Если я в сердце своем знаю, что не достоин? – Чепуха. Вы куда достойнее всех нас. – Нет. – Тогда скажите вашим сторонникам, чтобы они не голосовали за вас. Передайте эту чашу кому-нибудь другому. На лице Беллини появилось мучительное выражение. – Чтобы чашу получил он? Кардинал кивнул вниз по склону. К ним поднималась плотная, коренастая, чуть ли не квадратная фигура, формы которой становились комичнее от того, что по бокам шли высокие швейцарские гвардейцы в шлемах с перьями. – Он-то не испытывает никаких сомнений. Он вполне готов свести на нет тот прогресс, который мы достигли за последние шестьдесят лет. Как я буду жить со своей совестью, если не попытаюсь его остановить? Не дожидаясь ответа, Беллини поспешил в Каза Санта-Марта, оставив Ломели встречать патриарха Венеции. Из всех клириков, которых видел Ломели, кардинал Гоффредо Тедеско меньше всего походил на клирика. Незнакомый с ним человек, взглянув на его фотографию, вероятно, сказал бы, что это мясник на пенсии или водитель автобуса. Тедеско происходил из крестьянской семьи в Базиликате, с самого юга, младший из двенадцати детей – такие громадные семьи когда-то не были в диковинку в Италии, но после Второй мировой войны практически исчезли. Нос ему сломали в юности, и теперь тот имел форму луковицы и был слегка изогнут. Тедеско носил длинные волосы, кое-как разделенные пробором. Брился тоже небрежно. В гаснущем свете дня он напомнил Ломели фигуру из другого столетия; может быть, Джоаккино Россини[29]. Но деревенский образ был маской. Кардинал имел две степени по теологии, говорил на пяти языках и был протеже Ратцингера на должность префекта в Конгрегацию доктрины веры, где его называли вышибалой панцер-кардинала. После похорон папы Тедеско уехал из Рима, сказав, что ему тут ужасно холодно. Никто ему, конечно, не поверил. Публичности ему вполне хватало, а его отсутствие лишь усиливало связанную с ним таинственность. – Мои извинения, декан. Поезд задержался в Венеции. – Как здоровье? – Неплохо… хотя в наши годы никто по-настоящему не бывает здоров. – Нам вас не хватало, Гоффредо. – Не сомневаюсь, – рассмеялся Тедеско. – Увы, ничего не мог с этим поделать. Но мои друзья хорошо информировали меня о происходящем. Еще встретимся, декан. – И обратился к швейцарскому гвардейцу: – Нет-нет, мой дорогой, дайте это мне. Так, до конца играя человека из народа, он настоял на том, что самостоятельно понесет в дом свой чемодан. 3. Откровения Без четверти шесть архиепископа-эмерита Киева Вадима Яценко закатили вверх по склону в коляске. О’Мэлли театрально поставил последнюю галочку в бумагах на клипборде и объявил, что все сто семнадцать кардиналов безопасно добрались до места. Ломели с облегчением кивнул и закрыл глаза. Семь чиновников конклава немедленно сделали то же самое. – Отец Небесный, – сказал он, – Творец неба и земли, Ты избрал нас Своим народом. Помоги нам придать Твою славу всему, что мы делаем. Благослови этот конклав, направь нас по пути мудрости, сплоти нас, слуг Твоих, помоги нам встречать друг друга в любви и радости. Мы восхваляем имя Твое ныне и вовеки. Аминь. – Аминь. Он повернулся к Каза Санта-Марта. Теперь, когда все ставни были закрыты, с верхних этажей не проникало ни луча света. Погруженный в темноту дом превратился в бункер. Освещен был только вход. За толстым пуленепробиваемым стеклом в желтоватом сиянии безмолвно двигались священники и охранники, словно в аквариуме. Ломели уже почти подошел к двери, когда кто-то прикоснулся к его руке. – Ваше высокопреосвященство, – сказал Дзанетти, – вы не забыли: архиепископ Возняк ждет вас? – Ах да – Януш! Забыл. Но времени в обрез. – Он знает, что до шести должен покинуть вас, ваше высокопреосвященство. – Где он? – Я попросил его посидеть в комнате ожидания внизу. Ломели кивнул на салютовавшего у дверей швейцарского гвардейца и последовал за Дзанетти в теплый холл, на ходу расстегивая пальто. После здоровой уличной прохлады здесь стояла некомфортная духота. Между мраморными колоннами виднелись группки беседующих кардиналов. Он, проходя, улыбался им. Кто они такие? Память подводила его. В бытность папским нунцием он помнил имена всех своих коллег-дипломатов, их жен и даже детей. Теперь же каждый разговор грозил обернуться неловкостью. У дверей комнаты ожидания напротив капеллы Ломели отдал Дзанетти пальто и шарф: – Будьте добры, отнесите это ко мне в комнату. – Вы не хотите, чтобы я поприсутствовал? – Нет, я разберусь. – Он взялся за ручку двери. – Напомните мне, когда вечерня? – В шесть тридцать, ваше высокопреосвященство. Ломели открыл дверь. Архиепископ Возняк стоял спиной к нему в дальнем конце помещения. Он, казалось, смотрел на голую стену. Внутри витал слабый, но легко узнаваемый запах алкоголя. И опять Ломели пришлось подавить раздражение. Как будто у него без этого мало забот! – Януш? – подошел он к Возняку, собираясь обнять, но, к его тревоге, префект Папского дома упал на колени и осенил себя крестом. – Ваше высокопреосвященство, именем Отца, Сына и Святого Духа. Моя последняя исповедь была четыре недели назад. Ломели вытянул руку: – Януш, Януш, простите меня, но у меня просто нет времени, чтобы выслушать вашу исповедь. Двери закроют через несколько минут, и вам придется уйти. Сядьте, пожалуйста, и быстро расскажите мне, что вас беспокоит. Он подхватил архиепископа под руку, подвел к стулу и посадил. Сам сел рядом, одобрительно улыбнулся и похлопал Возняка по коленке: – Слушаю. Пухлое лицо Возняка было мокрым от пота. Ломели сидел так близко от него, что видел пылинки на стеклах очков архиепископа. – Ваше высокопреосвященство, мне нужно было прийти к вам раньше. Но я обещал, что буду молчать, – сказал префект. – Я понимаю. Не волнуйтесь. Возняк, казалось, потел водкой. Кто это плел небылицы о том, что она не дает запаха? Возняк просто весь пропах ею. Руки у него тряслись. – Итак, вы обещали ничего не говорить… кому вы дали это обещание? – Кардиналу Трамбле. – Понимаю. Ломели чуть подался назад. Он целую жизнь выслушивал чужие тайны, и у него уже выработался инстинкт на такие признания. Вульгарные священники полагали, что лучше узнать всё, его же опыт говорил, что лучше знать минимум возможного. – Прежде чем вы начнете, Януш, я прошу вас спросить у Господа, правильно ли будет нарушить обещание, которое вы дали кардиналу Трамбле. – Я много раз спрашивал Его, ваше высокопреосвященство, и именно поэтому я здесь. – Губы Возняка дрожали. – Если для вас это затруднительно, то я… – Нет-нет, конечно. Только, пожалуйста, называйте факты. У нас совсем нет времени. – Хорошо. – Поляк сделал глубокий вдох. – Вы помните, что в день смерти его святейшества последний, с кем у него состоялась официальная встреча в четыре часа, был кардинал Трамбле. – Помню. – Так вот, во время той встречи его святейшество освободил кардинала Трамбле от всех церковных служебных обязанностей. – Что? – Папа отправил его в отставку. – За что? – За грубое нарушение этики. Ломели лишился дара речи. – Послушайте, архиепископ, вы могли бы выбрать для этого более удобное время и рассказать мне все раньше? Возняк уронил голову: – Я знаю, ваше высокопреосвященство. Простите меня. – Ведь вы могли сказать мне об этом в любое время за последние три недели! – Я не виню вас за то, что вы сердитесь, ваше высокопреосвященство. Но до меня только в последние дни дошли слухи о кардинале Трамбле. – Какие слухи? – О том, что он может быть избран папой. Ломели выдержал достаточно длительную паузу, чтобы передать свое неудовольствие такой откровенностью. – И вы считаете своим долгом предотвратить это? – Я больше не знаю, в чем состоит мой долг. Я много молился, чтобы Господь наставил меня, и в конечном счете мне показалось, что вы должны знать факты, а потом уже решать, сообщать о них остальным кардиналам или нет. – Но в чем факты, Януш? Вы не сообщили мне никаких фактов. Вы присутствовали при встрече папы и Трамбле? – Нет, ваше высокопреосвященство. Его святейшество сказал мне об этом позднее, когда мы вместе ужинали. – Он вам сказал, почему отправил в отставку кардинала Трамбле? – Нет. Сказал, что причины вскоре станут ясны. Но он был очень взволнован… очень рассержен. Ломели разглядывал Возняка. Не лжет ли он? Нет. Возняк был простой душой, его вывезли из городка в Польше, и он стал компаньоном Иоанна Павла II в его последние годы. Ломели не сомневался: Возняк говорит правду. – Кто-нибудь еще знает об этом, кроме вас и кардинала Трамбле? – Монсеньор Моралес – он присутствовал на встрече его святейшества и кардинала Трамбле. Ломели знал Гектора Моралеса, хотя и немного. Моралес служил одним из частных секретарей папы. Уругваец. – Послушайте, Януш, – сказал Ломели, – вы абсолютно уверены, что не ошибаетесь? Я вижу, что вы не в себе. Почему монсеньор Моралес ни словом об этом не обмолвился? Он был вместе с нами в ночь смерти его святейшества. Он мог бы высказаться на этот счет. Или сообщить кому-нибудь из других секретарей. – Ваше высокопреосвященство, вы сказали, что вам нужны факты. Вот вам факты. Я тысячу раз обдумывал все это. Я обнаружил, что его святейшество мертв. Я вызвал доктора. Доктор вызвал кардинала Трамбле. Как вы знаете, таковы правила: «Камерленго – первый из членов курии, который должен быть официально оповещен в случае смерти папы». Кардинал Трамбле прибыл и взял бразды правления в свои руки. Естественно, я не имел никаких прав возражать, а к тому же я был потрясен. Но по прошествии часа он отвел меня в сторону и спросил, не был ли его святейшество особенно озабочен чем-то во время нашего ужина. Вот тогда я должен был сказать что-то. Но меня обуял страх, ваше высокопреосвященство. Предполагалось, что я ничего такого не должен знать. Поэтому я ответил, что папа был взволнован, но не вдавался ни в какие детали. Потом я увидел, что кардинал шепчется о чем-то с монсеньором Моралесом. Я предположил, что он убеждает секретаря ничего не говорить о той встрече с его святейшеством. – С чего вы это решили? – Я позднее пытался поговорить с монсеньором о том, что мне сообщил папа, но у него на этот счет было твердое мнение. Он сказал, что никакой отставки не случилось, а его святейшество в последние недели был не в себе и ради блага Церкви я не должен больше поднимать этот вопрос. Вот я и не поднимал. Но это неправильно, ваше высокопреосвященство. Господь говорит мне, что это неправильно. – Да, – согласился Ломели, – неправильно. Он пытался понять, какие у этого могут быть последствия. Не исключено, что вообще никаких. Возняк переутомился. Но с другой стороны, если они изберут Трамбле папой, а потом все обнаружится и начнется скандал, то последствия для Церкви могут быть катастрофическими. Вдруг раздался громкий стук. – Не сейчас! – крикнул Ломели. Дверь распахнулась. В комнату ввалился О’Мэлли. Вся его немалая масса опиралась на правую ногу, как у конькобежца, а левая рука вцепилась в дверную раму. – Ваше высокопреосвященство, архиепископ, извините, что прерываю, но ваше присутствие требуется самым срочным образом. – Господи боже, что еще случилось? О’Мэлли скосил взгляд на Возняка. – Извините, ваше высокопреосвященство, я бы предпочел не говорить. Не могли бы вы прийти немедленно? Он отошел от двери и показал рукой в направлении холла. Ломели неохотно поднялся на ноги. – Вы должны предоставить решение мне, – сказал он Возняку. – Но вы поступили правильно. – Спасибо. Я знал, что всегда могу прийти к вам. Вы благословите меня, ваше высокопреосвященство? Ломели возложил руку на голову архиепископа. – Ступайте с миром и любовью и служите Господу. – В дверях он повернулся. – И может быть, вы с вашей добротой вспомните меня сегодня вечером в своей молитве. Боюсь, мне может потребоваться большее Божественное покровительство, чем вам. За несколько последних минут холл оказался переполнен. Кардиналы начали выходить из своих комнат – собирались на мессу в часовне. Тедеско разглагольствовал перед группой внизу лестницы – Ломели видел его краем глаза, направляясь с О’Мэлли к месту регистрации. У длинной полированной деревянной стойки дежурил швейцарский гвардеец, прижимая к себе шлем. С ним находились два агента службы безопасности и архиепископ Мандорфф. В том, как они смотрели перед собой и молчали, было что-то зловещее, и Ломели вдруг с абсолютной уверенностью решил, что кто-то из кардиналов умер. – Извините за таинственность, ваше высокопреосвященство, – сказал О’Мэлли, – но я подумал, что не могу говорить об этом в присутствии архиепископа. – Я уже наверняка знаю, о чем пойдет речь: вы собираетесь сказать мне, что мы потеряли одного из кардиналов? – Напротив, декан, у нас, судя по всему, появился лишний. – Ирландец издал нервный смешок. – Вы так хотели пошутить? – Нет, ваше высокопреосвященство, – заговорил О’Мэлли серьезным голосом. – Я имею в виду в буквальном смысле: только что объявился еще один кардинал. – Как такое возможно? Мы кого-то не включили в список? – Нет, его имени никогда и не было в списке. Он говорит, что он был возведен в кардинальский сан in pectore[30]. Ломели чувствовал себя так, будто ударился лбом о невидимую стену. Он резко остановился посреди холла. – Это наверняка какой-то самозванец. – Я тоже так решил, ваше высокопреосвященство. Но с ним говорил архиепископ Мандорфф, и он так не считает. Ломели поспешил к Мандорффу: – Что это еще за новости? За стойкой регистрации две монахини стучали по клавиатуре компьютеров, делая вид, что не слушают. – Его зовут Винсент Бенитез, ваше высокопреосвященство. Он архиепископ Багдада. – Багдада? Я не знал, что у нас там есть архиепископ. Он иракец? – Вряд ли. Он филиппинец. Его святейшество назначил его в прошлом году. – Да, кажется, я что-то такое вспоминаю. Перед мысленным взором Ломели возникла фотография в газете. Католический прелат на фоне разрушенной церкви. И его в самом деле возвели в кардинальский сан? – Вы ведь в первую очередь должны быть осведомлены об этом, – сказал Мандорфф. – Но я не осведомлен. У вас удивленный вид. – Я предполагал, что если его возвели в кардинальский сан, то его святейшество должен был известить декана Коллегии кардиналов. – Необязательно. Если вы помните, он в последнее время полностью пересмотрел каноническое право в том, что касается назначений in pectore. Ломели пытался говорить беззаботным тоном, хотя на самом деле ощущал это последнее оскорбление острее других. In pectore («в сердце») было древней оговоркой, согласно которой папа имел право возводить кого-либо в кардинальский сан, не называя его имени даже самым близким сотрудникам; кроме самого назначенного, об этом знал один Господь. За все годы в курии Ломели лишь раз слышал о возведении в кардинальский сан in pectore, имя этого кардинала так и не было названо даже после смерти папы. Это случилось в две тысячи третьем году во время папства Иоанна Павла II. До сего дня никто не знал имени этого человека, предполагали, что он китаец и его имя должно оставаться в тайне, чтобы власти не подвергли его преследованиям. Предположительно те же самые соображения безопасности вполне могли быть применимы и к старшему представителю Церкви в Багдаде. Так ли оно было на самом деле? Ломели ощущал на себе взгляд Мандорффа. Немец обильно потел в жарком холле. Свет люстры отражался на его гладко выбритом черепе. – Но я уверен, что его святейшество не принял бы такого чувствительного решения, не посоветовавшись, по крайней мере, с государственным секретарем. Рэй, будьте добры, найдите кардинала Беллини и пригласите его к нам. Когда О’Мэлли ушел, Ломели снова обратился к Мандорффу: – Вы и в самом деле считаете, что он кардинал? – У него письмо от покойного папы, подтверждающее назначение. Письмо адресовано в архиепархию Багдада, и там оно содержалось в тайне по просьбе его святейшества. У багдадца есть должностная печать. Посмотрите сами. – Он показал Ломели пачку документов. – И он действительно является архиепископом, выполняет миссию в одном из самых опасных мест мира. Я не могу представить себе, зачем бы ему понадобилось подделывать свои верительные грамоты? – Пожалуй. Бумаги, на взгляд Ломели, действительно были подлинными. Он вернул их и поинтересовался: – Где он теперь? – Я попросил его подождать в запасном кабинете. Мандорфф направился за регистрационную стойку. Сквозь стеклянную стену Ломели увидел стройного человека, сидящего на оранжевом пластмассовом стуле в углу между принтером и коробками с писчей бумагой. В простой черной сутане, без шапочки на голове, он сидел, наклонившись вперед, уперев локти в колени, и перебирал четки. Смотрел в пол и явно молился. Его лицо трудно было разглядеть – мешала прядь темных волос. – Он подошел к двери за секунды до закрытия, – тихо сказал Мандорфф, словно боясь разбудить спящего. – Его имени, конечно, не было в списке, и одет он не по-кардинальски, поэтому гвардеец у ворот позвонил мне. Я попросил привести его, на входе его обыскали. Надеюсь, я вел себя корректно? – Конечно. Филиппинец перебирал четки, полностью уйдя в молитву. Ломели, рассматривая его, чувствовал себя так, будто подглядывает в замочную скважину. Но ему было трудно отвернуться. Он завидовал. Сам он давно утратил способность так отдаваться молитве, изолируясь от мира. В его голове теперь постоянно стоял шум. Сначала Трамбле, подумал он, теперь это. Какие еще потрясения ждут нас, спрашивал он себя. – Кардинал Беллини наверняка сможет прояснить этот вопрос, – сказал Мандорфф. Ломели огляделся и увидел Беллини, который шел к ним вместе с О’Мэлли. На лице бывшего государственного секретаря было обеспокоенное выражение. – Альдо, вы об этом знали? – Я не знал, что его святейшество в самом деле пошел на это, нет, не знал. – Беллини недоуменно посмотрел через стекло на Бенитеза, словно на какое-то мифическое существо. – И тем не менее вот он перед нами… – Значит, папа говорил, что у него есть такие намерения? – Да, он говорил о такой возможности месяца два назад. Я ему категорически не советовал делать это. Христиане и без того немало пострадали в той части мира, зачем еще сильнее будоражить воинственных исламистов. Кардинал Ирака! Американцы были бы в ужасе. Как мы могли бы обеспечить его безопасность? – Предположительно, именно поэтому его святейшество и хранил это производство в кардиналы в тайне. – Но люди так или иначе узнали бы! Все тайное становится явным, а особенно в таком месте, и он понимал это лучше кого-либо другого. – Ну, теперь это перестанет быть тайной, как бы ни развивались события. Филиппинец за стеклом безмолвно перебирал четки. – Если вы подтверждаете намерение папы произвести его в кардиналы, то логично предположить, что его бумаги подлинные, – сказал Ломели, – поэтому, я думаю, у нас нет иного выбора – только допустить его. Он двинулся к двери. К его удивлению, Беллини ухватил его за руку. – Постойте, декан! – прошептал он. – Должны ли мы это делать? – Почему нет? – Мы уверены, что его святейшество имел все права принять такое решение? – Осторожнее, мой друг. Это похоже на ересь, – тоже вполголоса ответил Ломели, не желая, чтобы их разговор кто-нибудь услышал. – Не нам решать, был ли прав его святейшество или нет. Наш долг состоит в выполнении его пожеланий. – Папская непогрешимость относится к доктрине. Она не распространяется на назначения. – Я хорошо осведомлен о границах папской непогрешимости. Но тут речь идет о каноническом праве. А в этих вопросах моя квалификация не уступает вашей. Тридцать девятая статья Апостольской конституции говорит вполне недвусмысленно: «Если кто-либо из кардиналов-выборщиков прибудет „ре интегра“, то есть до избрания нового пастыря Церкви, его следует допустить до голосования на той стадии, в которой оно находится». Этот человек является кардиналом по закону. Он освободил руку и открыл дверь. Бенитез поднял голову, когда вошел Ломели, и медленно встал. Он был чуть ниже среднего роста, лицо имел точеное, красивое. Возраст его не поддавался определению. При гладкой коже его скулы выступали, худоба тела имела вид чуть ли не болезненный. Рукопожатие у него было легче пушинки. Он казался совершенно изможденным. – Добро пожаловать в Ватикан, архиепископ, – сказал Ломели. – Извините, что вам пришлось ждать здесь, но нам потребовалось провести проверку. Надеюсь, вы понимаете. Я кардинал Ломели, декан Коллегии. – Нет, декан, это я должен принести извинения за столь неординарное появление, – отчетливо произнес Бенитез тихим голосом. – Я вам благодарен за вашу доброту – вы могли вообще не принять меня. – Забудем об этом. Я уверен, что ваше неожиданное появление имеет свои объяснения. Это кардинал Беллини, вы, вероятно, его знаете. – Кардинал Беллини? К сожалению, нет. Бенитез протянул руку, и Ломели на миг показалось, что Беллини откажется ее пожимать. Но тот все же ответил на рукопожатие, а потом проговорил: – Извините, архиепископ, но должен сказать, что, по моему мнению, вы совершили серьезную ошибку, приехав сюда. – Почему, ваше высокопреосвященство? – Потому что христиане на Ближнем Востоке и без того подвергаются опасности, без провокативного назначения вас кардиналом и вашего появления в Риме. – Я, естественно, осознаю риски. По этой причине я долго раздумывал – приезжать мне или нет. Но могу вас заверить, я долго и усиленно молился, перед тем как отправиться в путь. – Что ж, вы сделали свой выбор, вопрос закрыт. Однако теперь, когда вы оказались здесь, должен вам сказать, что не понимаю, каким образом вы предполагаете вернуться в Багдад. – Конечно, я вернусь и, как и тысячи других, буду пожинать последствия, которые вытекают из моей веры. – Я не ставлю под сомнение ни ваше мужество, ни вашу веру, архиепископ, – холодно сказал Беллини. – Но ваше возвращение будет иметь дипломатический резонанс, а потому, возможно, будет зависеть не только от вашего решения. – Но и не от вашего, ваше высокопреосвященство. Это будет решение следующего папы. «А он сильнее, чем кажется», – подумал Ломели. На сей раз Беллини не нашел ответа, и тогда Ломели сказал: – Братья, мы забегаем вперед. Суть в том, что вы приехали. И теперь нужно перейти к вещам практическим: посмотреть, есть ли для вас комната. Где ваш багаж? – У меня нет багажа. – Что, вообще никакого? – Я думал, что в аэропорт Багдада лучше прийти с пустыми руками, чтобы скрыть мои намерения, – куда бы я ни пошел, за мной идут агенты правительства. Одну ночь я провел в зале прилета Бейрутского аэропорта, а в Риме приземлился два часа назад. – Ну и ну! Посмотрим, что можно для вас сделать. Ломели повел его из кабинета к стойке регистрации: – Монсеньор О’Мэлли – секретарь Коллегии кардиналов. Он попытается найти все, что вам необходимо. Рэй, – обратился он к О’Мэлли, – его высокопреосвященству понадобятся туалетные принадлежности, чистая одежда… и, конечно, богослужебная одежда. – Богослужебная? – переспросил Бенитез. – Когда мы отправляемся голосовать в Сикстинскую капеллу, то должны быть одеты по всей форме. В Ватикане наверняка найдется свободный комплект. – «Когда мы отправляемся голосовать в Сикстинскую капеллу…» – повторил Бенитез и вдруг посмотрел на Ломели ошеломленно. – Простите, декан. Чувства меня переполняют. Как я могу голосовать ответственно, если даже не знаю ни одного из кандидатов? Кардинал Беллини прав. Мне не следовало приезжать. – Ерунда! – Ломели ухватил его за руки – они были худющие, хотя он опять почувствовал какую-то внутреннюю жилистую силу. – Послушайте меня, ваше высокопреосвященство. Сегодня мы все обедаем вместе. Я вас представлю, и вы за обедом сможете поговорить с вашими братьями кардиналами – некоторых из них вы знаете. По крайней мере, по их репутации. Вы будете молиться, как и все мы. Дух Святой наставит нас, и мы сделаем выбор. И для всех нас это будет незабываемый духовный опыт. Вечерня началась в часовне на цокольном этаже. По холлу плыли звуки григорианского хорала. Ломели вдруг почувствовал, что валится с ног от усталости. Он оставил О’Мэлли присматривать за Бенитезом, а сам сел в кабину лифта и поехал на свой этаж. В комнате стояла духота. Кондиционер, похоже, не работал. Ломели на мгновение забыл о заваренных ставнях и попытался открыть окно. Из этого ничего не получилось, и он оглядел комнату. Свет горел очень ярко. Белые стены и полированный пол, казалось, усиливали сияние. Он ощутил приближение головной боли. Выключил свет в спальне, на ощупь прошел в ванную, нашел шнур, включающий неоновую лампу над зеркалом. Потом прикрыл дверь, лег на кровать в синеватом сиянии, собираясь помолиться. Не прошло и минуты, как он уснул. В какой-то момент ему приснилось, что он в Сикстинской капелле, а в алтаре молится его святейшество, но каждый раз, когда Ломели пытался приблизиться к нему, старик отходил все дальше, пока не оказался перед дверью в ризницу. Там он с улыбкой повернулся, открыл дверь в Комнату слез и нырнул в темноту. Ломели проснулся с криком, но быстро приглушил его, укусив себя за костяшку пальца. Несколько секунд он лежал с широко раскрытыми глазами, пытаясь понять, где находится. Все знакомые предметы его жизни исчезли. Он ждал, когда успокоится сердце. Попытался вспомнить, что еще было во сне. Он не сомневался, что видел много-много образов. Он чувствовал их. Но в то мгновение, когда он старался закрепить их в мыслях, они начинали мерцать и исчезали, как лопнувший мыльный пузырь. В его мозгу осталось только жуткое видение падающего его святейшества. Он услышал два говоривших по-английски голоса из коридора. Похоже, это были африканские кардиналы. Кто-то долго возился с ключом. Потом дверь открылась и закрылась. Один из кардиналов, волоча ноги, двинулся дальше по коридору, а другой включил свет в соседней комнате. Стены были такие тонкие – чуть ли не картонные. Ломели слышал, как его сосед двигается по комнате, разговаривает сам с собой (он подумал, что это может быть Адейеми), потом раздался кашель и харканье, заверещал сливной бачок унитаза. Ломели посмотрел на часы – почти восемь. Проспал едва ли больше часа. Он по-прежнему чувствовал себя уставшим, словно время сна увеличило его напряжение больше, чем если бы он не спал. Он подумал обо всех предстоящих ему задачах. «Господи, дай мне силы для этого испытания». Он осторожно повернулся, сел, поставил ноги на пол и качнулся несколько раз, набирая инерцию, чтобы встать. Ничего не поделаешь – старость, все эти движения когда-то давались без труда (простое действие – встать с кровати), а теперь для их совершения требовались точно выверенные заранее маневры. С третьей попытки он поднялся и на негнущихся ногах преодолел короткое расстояние до письменного стола. Он сел, включил настольную лампу, наклонил ее над папкой коричневой кожи. Вытащил двенадцать листов размера А5: плотные, кремового цвета, ручного производства – качества, которое считалось достойным предстоящего события. Шапка была набрана крупным, четким шрифтом с двойными пробелами. После того как он закончил писать, документ навсегда стал собственностью Ватиканского архива. Служба называлась «Pro eligendo Romano pontifice» («К избранию римского понтифика»), и ее цель по давней традиции состояла в том, чтобы определить качества, которые требуются от нового папы. На памяти живущего поколения такие проповеди неизменно влияли на избрание. В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году кардинал Антонио Баччи составил описание идеального, с точки зрения либерала, понтифика («Пусть новый Викарий Христа построит мост между всеми уровнями общества, между всеми народами…»); это описание практически было дословным портретом кардинала Венеции Ронкалли, который и стал папой Иоанном XXIII. Пять лет спустя консерваторы испытали ту же тактику в проповеди, произнесенной монсеньором Амлето Тондини (радостные аплодисменты, которыми был встречен «папа мира», должны быть подвергнуты сомнению), но это лишь спровоцировало такую ответную реакцию умеренных (которые сочли, что эта проповедь – пример дурновкусия), что лишь способствовало обеспечению победы кардинала Монтини. Обращение Ломели по контрасту было тщательно выверено, чтобы обеспечить нейтральность на грани вкрадчивости: «Наш покойный папа был неутомимым поборником мира и сотрудничества на международном уровне. Будем же молиться о том, чтобы следующий папа продолжил эту неустанную работу милосердия и любви…» Никто не смог бы сказать ни слова против этого, даже Тедеско, который улавливал дух релятивизма чутьем собаки, натасканной на поиски трюфелей. Ломели беспокоила сама перспектива мессы, его собственные духовные способности. Его будут разглядывать под микроскопом. Телевизионные камеры покажут его лицо самым крупным планом. Он убрал свою заготовленную речь и подошел к скамеечке для моления, сделанной из простого дерева, точно такая же стояла в комнате его святейшества. Опустился на колени, ухватился за скамеечку с обеих сторон, склонил голову и оставался в таком положении почти полчаса, пока не пришло время спускаться к обеду. 4. In pectore Столовая была самым большим помещением в Каза Санта-Марта. Она протянулась на всю длину холла с правой стороны и практически не была отделена от него. Беломраморный пол и атриумный стеклянный потолок. Ряд комнатных растений в горшках, которые прежде отделяли столик, где ел папа, был удален. Пятнадцать больших столов предназначались каждый для восьми человек, в центре на белой кружевной скатерти стояли бутылки с вином и водой. Когда Ломели вышел из лифта, столовая была полна. Шум голосов эхом отдавался от поверхностей, в нем слышались оживление и предвкушение, как в первый вечер деловой конференции. Сестры святого Викентия де Поля многим кардиналам уже подали выпивку. Ломели огляделся в поисках Бенитеза: тот стоял за колонной вне помещения столовой. О’Мэлли каким-то образом удалось раздобыть сутану с красным поясом и кардинальским кантом, но она была великовата для нового владельца. Казалось, что он теряется в ней. – Ваше высокопреосвященство, вы уже обосновались? Монсеньор О’Мэлли нашел вам комнату? – Да, декан, спасибо. На верхнем этаже. Бенитез вытянул руку с ключом, а глаза его светились удивлением: неужели он и в самом деле оказался в таком месте? – Говорят, оттуда открывается прекрасный вид на город, но ставни заколочены, – сказал он. – Это чтобы вы не выдали наших тайн и не получали информацию из внешнего мира, – пояснил Ломели и, увидев недоуменное выражение на лице Бенитеза, добавил: – Это шутка, ваше преосвященство. У всех так. Ну, не стоять же вам здесь одному весь вечер. Так не годится. Идемте со мной. – Меня здесь вполне устраивает, декан. Наблюдаю. – Чепуха. Я хочу вас представить. – В этом есть необходимость? Все тут разговаривают друг с другом… – Вы теперь кардинал. Вам нужна некоторая уверенность в себе. Ломели взял филиппинца под руку и повел в центр обеденного зала, любезно кивая монахиням, ожидавшим команды начать разносить еду. Они протиснулись между столиками и наконец нашли себе место. Ломели взял нож и постучал по стенке винного бокала. В столовой воцарилась тишина, только престарелый архиепископ-эмерит Каракаса продолжал громко говорить, пока его собеседник не махнул перед ним рукой, показывая на Ломели. Венесуэлец оглянулся и пошуровал у себя в ухе, настраивая слуховой аппарат. Пронзительный свист вынудил поморщиться его ближайших соседей, втянуть голову в плечи. Он извиняющимся жестом поднял руку. Ломели кивнул ему: – Спасибо, ваше высокопреосвященство. Братья мои, прошу вас сесть. Он дождался, когда все рассядутся, и продолжил: – Ваши высокопреосвященства, прежде чем вы приступите к трапезе, я хотел бы представить вам нового члена нашего ордена, о чьем существовании никто из нас не знал и кто прибыл в Ватикан всего несколько часов назад. В зале началось удивленное шевеление. – Процедура совершенно законна и известна как возведение в сан in pectore, – заверил Ломели. – Причина, по которой это было сделано таким образом, известна только Господу и покойному папе. Но я думаю, мы можем легко догадаться об этой причине. Приход нашего нового брата – самый опасный на земле. Ему пришлось проделать нелегкое путешествие, чтобы присоединиться к нам. И потому у нас тем более есть все основания, чтобы тепло встретить его. – Он посмотрел на Беллини, который не отводил взгляда со столешницы. – Милостью Божьей братство ста семнадцати пополнилось еще одним членом. Добро пожаловать в наш орден, кардинал Винсент Бенитез, архиепископ Багдада. Он повернулся к филиппинцу и захлопал в ладоши. Несколько неловких мгновений его поддерживали единицы. Но постепенно присоединились и другие, пока хлопки не перешли в теплую овацию. Бенитез в удивлении оглядывал улыбающиеся лица. Когда аплодисменты стихли, Ломели обвел зал рукой: – Ваше высокопреосвященство, не хотите благословить нашу трапезу? На лице Бенитеза появилось такое встревоженное выражение, что Ломели даже подумал, что новому кардиналу никогда прежде не приходилось читать молитву. Но потом тот пробормотал: – Конечно, декан. Для меня это большая честь. Он перекрестился и склонил голову. Все сделали то же самое. Ломели ждал, закрыв глаза. Несколько долгих секунд в столовой стояла тишина. Ломели начал уже волноваться, не случилось ли что-то с Бенитезом, но тот заговорил: – Благослови нас, Господи, и благослови всех тех, кто хочет воспользоваться Твоей щедростью. Благослови и всех тех, кто не может разделить с нами эту пищу. И помоги нам, Господи, когда мы будем пить и есть, помнить обо всех голодных и испытывающих жажду, больных и одиноких, тех сестрах, которые приготовили для нас эту еду и которые будут подавать ее нам сегодня. Чрез Господа нашего Иисуса Христа, аминь. – Аминь. Ломели перекрестился. Кардиналы подняли головы и развернули салфетки. Сестры в синем одеянии, ожидающие знака, начали выносить из кухни тарелки с супом. Ломели взял Бенитеза за руку и огляделся в поисках столика, за которым их примут дружески. Он подвел филиппинца к соотечественникам – кардиналу Мендозе и кардиналу Рамосу, архиепископам Манилы и Котабато соответственно. Они сидели за столом с другими кардиналами из Азии и Океании, и оба почтительно поднялись при их приближении. Особенно велеречив был Мендоза. Он обошел стол и ухватил руку Бенитеза. – Я так горжусь. Мы все гордимся. Вся страна будет гордиться, узнав о вашем возвышении. Декан, вы знаете, что для нас в Манильской епархии этот человек – настоящая легенда? Вы знаете, что он сделал? – Он снова обратился к Бенитезу: – Сколько же лет прошло? Двадцать? – Скорее, тридцать, ваше высокопреосвященство, – ответил Бенитез. – Тридцать! Мендоза начал вспоминать: Тондо и Сан-Андрес, Бахала-На и Куратонг-Балеленг, Пайатас и Багонг-Салинган…[31] Поначалу эти слова ничего не говорили Ломели. Но постепенно он начал понимать, что это либо названия трущобных районов, где Бенитез служил священником, либо уличных банд, которым он противостоял, создавая спасательные миссии для их жертв, в основном детей, вовлеченных в проституцию, и наркоманов. Спасательные миссии все еще существовали, и люди все еще вспоминали «священника с тихим голосом», который их создал. – Для нас обоих такая радость наконец увидеть вас, – заверил Мендоза, показывая на Рамоса, и тот с энтузиазмом кивнул. – Постойте, – сказал Ломели, нахмурившись; он хотел убедиться, что понял правильно. – Вы трое фактически не знаете друг друга? – Лично – нет. – Кардиналы отрицательно покачали головами, а Бенитез добавил: – Я покинул Филиппины много лет назад. – Вы хотите сказать, что все это время были на Ближнем Востоке? За спиной Ломели раздался еще один голос: – Нет, декан, он долгое время провел с нами в Африке! За соседним столиком сидели восемь африканских кардиналов. Говоривший, пожилой архиепископ-эмерит Киншасы Бофре Муамба, встал, поманил к себе Бенитеза, прижал к груди: – Добро пожаловать! Добро пожаловать! Он провел филиппинца вокруг стола, и кардиналы клали свои суповые ложки и вставали, чтобы пожать ему руку. Ломели, глядя на них, понимал, что и из этих людей тоже никто прежде не видел Бенитеза. Они явно слышали о нем, даже почтительно к нему относились, но он работал в отдаленных местах и нередко за пределами традиционной церковной структуры. Из того, что уловил Ломели (он стоял поблизости, улыбался, кивал и все время внимательно слушал, к чему приучился, будучи дипломатом), деятельность Бенитеза в Африке была такой же тайной, как и в Маниле: активной и опасной. Она включала создание больниц и убежищ для изнасилованных в ходе гражданских войн на континенте девочек и женщин. Теперь миссия Бенитеза становилась Ломели яснее. И да, теперь он точно понимал, почему этот священник-миссионер вызывал симпатию у его святейшества, который нередко высказывал убеждение, что Бога чаще всего можно встретить в самых бедных и жутких уголках земли, а не в удобных приходах нашего мира. Чтобы отправиться туда и найти Его, требуется мужество. «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее»[32]. Бенитез был именно из тех, кто никогда не поднялся бы по иерархической церковной лестнице… кто и не думал ни о чем таком… и кто всегда чувствовал себя неловко в обществе. У него не было другого способа попасть в Коллегию кардиналов – только благодаря чрезвычайному папскому покровительству. Да, Ломели мог понять все это. Единственное, что его озадачивало, была эта скрытность. Неужели опасности для Бенитеза увеличивались, если бы он был публично назван кардиналом, а не архиепископом? И почему его святейшество больше никого не посвятил в свое решение? Кто-то за спиной вежливо попросил Ломели подвинуться в сторону. Архиепископ Кампалы Оливер Накитанда принес стул, столовые приборы, взятые им с соседнего столика, и кардиналы потеснились, чтобы освободить место для Бенитеза. Новый архиепископ Мапуто, чье имя Ломели забыл, показал монахиням, что нужно подать еще одну тарелку супа. От вина Бенитез отказался. Ломели пожелал ему приятного аппетита и повернулся в поисках места для себя. Через два столика кардинал Адейеми разглагольствовал перед своими соседями. Африканцы смеялись над его знаменитыми историями. Но при этом нигериец выглядел встревоженным, время от времени бросал взгляд на Бенитеза, и на его лице появлялось выражение недоуменного раздражения. Число кардиналов-итальянцев в конклаве было диспропорционально велико – для их размещения потребовалось более трех столиков. За одним сидел Беллини и его либеральные сторонники. За вторым – традиционалисты, и заправлял здесь Тедеско. За третьим сидели кардиналы, которые либо еще не выбрали ни одну из фракций, либо сами вынашивали тайные планы. Ломели с огорчением отметил, что за всеми тремя столиками для него было зарезервировано место. Первым его увидел Тедеско: – Декан! Он указал, что Ломели должен сесть с ними, с такой категоричностью, что отказаться было невозможно. Кардиналы закончили есть суп и перешли к антипасто. Ломели сел напротив Венецианского патриарха и взял бокал с вином, наполненный наполовину. Из вежливости он также взял немного ветчины и моцареллы, хотя аппетита у него не было. За столом сидели консервативные архиепископы – Агридженто, Флоренции, Палермо, Перуджи… и Тутино, оскандалившийся префект Конгрегации по делам епископов, который всегда считался либералом, но явно надеялся, что понтификат Тедеско спасет его карьеру. У Тедеско была странная манера есть. Он держал тарелку в левой руке, а правой с огромной скоростью заправлял ее содержимое в рот с помощью вилки. В то же время он поглядывал по сторонам, словно опасаясь, как бы кто-нибудь не украл его еду. Ломели думал, что это детская привычка: Тедеско вырос в большой и бедной семье. – Итак, декан, – сказал с полным ртом Тедеско, – вы уже подготовили проповедь? – Подготовил. – И она будет на латыни, я надеюсь? – Она будет на итальянском, Гоффредо, вы об этом прекрасно знаете. Кардиналы прекратили разговоры и слушали. Тедеско вечно говорил нечто неожиданное. – Какая жалость! Если бы я читал эту проповедь, то непременно на латыни. – Но тогда ее никто не понял бы, ваше высокопреосвященство. И это стало бы трагедией. На замечание Ломели рассмеялся один Тедеско: – Да, признаю, моя латынь оставляет желать лучшего, но я бы все равно навязал ее вам, просто ради того, чтобы обратить на себя внимание. На своей простой крестьянской латыни я попытался бы сказать вот что: перемены почти неизбежно вызывают эффект, противоположный тому, ради которого они затевались, и мы должны помнить об этом, когда избираем очередного папу. Отказ от латыни, например… Он отер жир с губ салфеткой, обследовал ее. На секунду это занятие, казалось, отвлекло его, но потом он продолжил: – Взгляните на эту столовую, декан. Отметьте, как мы подсознательно, инстинктивно объединились по родному языку. Мы, итальянцы, расположились здесь, ближе всего к кухне. Очень разумное решение. Испанцы сидят там. Англоговорящие ближе к стойке регистрации. Но когда мы с вами были мальчишками, декан, и Тридентская месса[33] все еще была литургией для всего мира, кардиналы конклава могли общаться друг с другом на латыни. Но потом, в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, либералы решили, что мы должны избавиться от мертвого языка, чтобы облегчить общение. И что мы видим теперь? Оно только усложнилось. – Это может быть верным применительно к узкому кругу конклава. Но вряд ли то же самое можно сказать о Римско-католической церкви. – Католической, что означает «вселенской», но как Церковь может быть вселенской, если она говорит на пятидесяти языках? Язык – дело важное. Из языка рождается мысль, а из мысли – философия и культура. Шестьдесят лет прошло со времени Второго Ватиканского собора, но уже сегодня католик в Европе – совсем не то, что католик в Африке, или Азии, или Южной Америке. Мы стали конфедерацией в лучшем случае. Вы оглядите этот зал, декан, посмотрите, как язык разделяет нас даже за такой простой едой, и скажите мне, разве мои слова не верны? Ломели не стал отвечать. Он пришел к выводу, что речь его собеседника абсурдна, но был исполнен решимости сохранять нейтралитет. И потом никто никогда не знал: серьезно ли говорит Тедеско или подначивает собеседника. – Могу только сказать, Гоффредо, если таковы ваши взгляды, то моя проповедь станет для вас серьезным разочарованием. – Отказ от латыни, – настаивал Тедеско, – в конечном счете приведет к отказу от Рима. Помяните мои слова. – Да ладно вам… это уже слишком, даже из ваших уст! – Я говорю абсолютно серьезно, декан. Люди скоро начнут открыто спрашивать: почему Рим? Об этом уже начали шептаться. В доктрине или Священном Писании ничего не сказано о том, что папа должен находиться в Риме. Он может поставить трон святого Петра в любом месте на земле. Наш новый таинственный кардинал, кажется, из Филиппин? – Да, вы это знаете. – Значит, теперь у нас три кардинала-выборщика из этой страны, а в ней сколько? Восемьдесят четыре миллиона католиков. У нас в Италии пятьдесят семь – и подавляющее большинство из них все равно никогда не приходят на причастие. Но тем не менее у нас двадцать шесть кардиналов-выборщиков! Думаете, эта аномалия продлится долго? Если да, то вы глупец. – Он бросил салфетку. – Я говорил слишком резко, приношу извинения. Но я боюсь, что этот конклав может стать последним шансом сохранить нашу Мать Церковь. Еще десять таких же лет, как предыдущие, еще один папа, как предыдущий, и она прекратит существование в том виде, который мы знаем. – Значит, иными словами, вы говорите, что следующим папой должен быть итальянец? – Да, говорю! А почему нет? У нас не было папы-итальянца вот уже сорок лет. Такого междуцарствия не случалось за всю историю. Мы должны вернуть себе папство, декан, чтобы спасти Римскую церковь. Разве все итальянцы не согласятся с этим? – Мы, итальянцы, вполне можем с этим согласиться, ваше высокопреосвященство. Но поскольку ни о чем другом мы не способны договориться, я подозреваю, что наши шансы невелики. А теперь я должен поговорить с нашими коллегами. Всего вам доброго. С этими словами Ломели поднялся, поклонился кардиналам и подсел за стол Беллини. – Мы не просим сказать нам, насколько вам понравилось преломление хлеба с патриархом Венеции. Ваше лицо говорит нам все, что мы хотим знать. Бывший государственный секретарь сидел со своей преторианской стражей: Саббадином, архиепископом Милана, Ландольфи из Турина, Делл’Аква из Болоньи и двумя членами курии – Сантини, который был не только префектом Конгрегации католического образования, но еще и старшим кардиналом-дьяконом, а это означало, что он сообщит имя нового папы с балкона собора Святого Петра, и кардиналом Пандзавеччиа, который возглавлял Папский совет по культуре. – По меньшей мере нужно отдать ему должное, – ответил Ломели, беря еще один бокал вина, чтобы успокоить разбушевавшуюся ярость. – Он явно не имеет намерения поменять свои убеждения, чтобы привлечь новые голоса. – Он этого никогда не делал. Я восхищаюсь им. Саббадин, который имел репутацию циника и был практически руководителем избирательного штаба Беллини, сказал: – Он благоразумно держался вдали от Рима до сего дня. Когда имеешь дело с Тедеско, «меньше» всегда означает «больше». Одно честное газетное интервью могло бы положить ему конец как претенденту. Но он, я думаю, вместо этого возьмет свое завтра. – Поясните, что вы имеете в виду, говоря «возьмет свое»? – спросил Ломели. Саббадин посмотрел на Тедеско и легонько покачал головой из стороны в сторону, как фермер, оценивающий скотину на рынке. – Я бы сказал, что он при первом голосовании получит пятнадцать голосов. – А ваш человек? Беллини закрыл уши: – Не говорите мне! Я не хочу знать. – От двадцати до двадцати пяти. Явный лидер первого голосования. Серьезная работа начнется завтра вечером. Мы каким-то образом должны ему обеспечить большинство в две трети. А для этого нужно семьдесят пять голосов. На длинном бледном лице Беллини появилось мучиническое выражение. Ломели подумал, что тот теперь, как никогда, походит на святого мученика. – Пожалуйста, давайте не будем говорить об этом. Я не произнесу ни слова, чтобы склонить на свою сторону хотя бы один голос. Если наши коллеги еще не знают меня по прошествии стольких лет, то я ничего не могу сказать за время одного вечера, чтобы их убедить. Они замолчали, пока монахини ставили на стол главное блюдо – котлеты из телятины. Мясо по виду напоминало резину, соус свернулся. «Если что и вынудит этот конклав к принятию быстрого решения, – подумал Ломели, – то это еда». Когда сестры поставили последнюю тарелку, Ландольфи, который в свои шестьдесят два был самым молодым за столом, сказал в своей обычной почтительной манере: – Вы не обязаны ничего говорить, ваше высокопреосвященство. Вы, естественно, должны предоставить это нам. Но если нам придется объяснять сомневающимся, за что вы выступаете, каких бы слов вы от нас ждали? Беллини кивнул в сторону Тедеско: – Скажите им, я выступаю против всего, за что выступает он. Его убеждения искренни, но это искренний бред. Священники больше никогда не будут служить мессу спиной к прихожанам, и мы никогда не вернемся к латинской литургии и семьям с десятью детьми, которые появлялись на свет, потому что папа и мама по-другому не умели. То время было уродливым, репрессивным, и мы должны радоваться, что оно прошло. Скажите им, что я стою за уважение других верований и толерантно воспринимаю различные взгляды внутри нашей Церкви. Скажите им, я считаю, что епископов нужно наделить большей самостоятельностью, а женщины в курии должны играть бóльшую роль… – Постойте, – прервал его Саббадин. – В самом деле? – Он скорчил гримасу и засосал воздух через зубы. – Я думаю, мы вообще не должны поднимать вопрос о женщинах. Это только даст Тедеско повод затеять бучу. Он скажет, что вы втайне выступаете за посвящение женщин в духовный сан, хотя это и не так. Ломели показалось, что Беллини, прежде чем ответить, на миг засомневался. – Я принимаю как факт, что вопрос о посвящении в духовный сан женщин при моей жизни закрыт… и, возможно, еще при нескольких следующих. – Нет, Альдо, – твердо возразил Саббадин, – он закрыт навсегда. Это было подтверждено папским авторитетом: принцип исключительно мужского священничества основан на письменном слове Господа… – «Непогрешимо закреплен раз и навсегда уставом и вселенским характером церковного учения…» – да, я знаю. Возможно, не самая мудрая из множества деклараций святого Иоанна Павла. Я, конечно, не выступаю за посвящение женщин в сан. Но ничто не мешает нам принять женщин в курию на самом высоком уровне. Я говорю об административной, а не священнической работе. Покойный папа нередко говорил об этом. – Верно, но он так никогда этого и не сделал. Как может женщина наставлять епископа, я уж не говорю «выбирать» епископа, когда ей даже не разрешают служить причастие? Коллегия сочтет, что это посвящение в сан через заднюю дверь. Беллини потыкал в телятину вилкой, положил ее и, уперев локти в столешницу, обвел всех взглядом. – Прошу вас, послушайте меня, братья. Позвольте мне говорить откровенно. Я не ищу папства. Я страшусь его, поэтому у меня нет намерений скрывать свои взгляды или притворяться не тем, кто я есть. Я прошу вас… умоляю… не агитировать за меня. Ни одного слова не произносить. Это ясно? А теперь я боюсь, что потерял аппетит, и, если вы меня извините, я удаляюсь в свою комнату. Они проводили его взглядом – аистообразная фигура легко протиснулась между столиками, прошла по холлу и исчезла на лестнице. Саббадин снял очки, подышал на стекла, протер их салфеткой, снова надел и открыл маленький черный блокнот. – Что ж, мои друзья, – сказал он, – вы его выслушали. А теперь я предлагаю разделить задание. Рокко, – обратился он к Делл’Акве, – у вас превосходный английский, поговорите с североамериканцами и нашими коллегами из Британии и Ирландии. У кого из нас хороший испанский? Пандзавеччиа поднял руку. – Отлично, – кивнул Саббадин. – Южноамериканцы на вашей ответственности. Я поговорю со всеми итальянцами, которых пугает Тедеско, а таких большинство. Джанмарко, – сказал он Сантини, – предположительно, благодаря работе в Конгрегации образования вы знаете немало африканцев… Вы сможете с ними разобраться? Нет нужды говорить, что о женщинах в курии ни слова… Ломели разрезал телятину на маленькие кусочки и съел их по одному. Он услышал, как Саббадин обошел стол. Отец Миланского архиепископа прежде был выдающимся христианским сенатором-демократом. Он с пеленок умел считать голоса. Ломели предполагал, что Саббадин станет государственным секретарем при понтификате Беллини. Закончив расписывать обязанности, он закрыл блокнот, налил себе вина и откинулся на спинку стула с довольным выражением. Ломели оторвал взгляд от тарелки и спросил: – Насколько я понимаю, вы не верите в откровенность нашего друга, когда он говорит, что не хочет быть папой? – Нет-нет, он абсолютно искренен, и это одна из причин, по которой я его поддерживаю. Те, кто опасны, – те, кого необходимо остановить, – это люди, которые жаждут папства. Весь вечер Ломели приглядывал за Трамбле, но лишь в конце трапезы, когда кардиналы начали выстраиваться в очередь за кофе в холле, появилась возможность поговорить с ним. Канадец стоял в углу, держа чашку и блюдце и слушая архиепископа Коломбо Асанку Раджапаксе, по всеобщему мнению, одного из главных зануд в конклаве. Трамбле подался к нему всем корпусом и внимательно кивал, устремив на него взгляд. Время от времени до Ломели, стоявшего в ожидании поблизости, доносились слова: «Абсолютно… абсолютно…» Ломели чувствовал, что Трамбле ощущает его присутствие, но игнорирует, надеясь, что он сдастся и уйдет. Однако Ломели был полон решимости, и в конечном счете именно Раджапаксе метнул на него взгляд и неохотно прервал свой монолог, сказав: – Кажется, декан хочет поговорить с вами. Трамбле, повернувшись, улыбнулся ему и воскликнул: – Привет, Якопо! Замечательный был вечер. Зубы его блестели необыкновенной белизной. Ломели подумал, что он специально отполировал их к данному случаю. – Джо, не могли бы вы уделить мне минутку? – сказал Ломели. – Да, конечно, – заверил Трамбле и обратился к Раджапаксе: – Может быть, продолжим наш разговор позднее? Шриланкиец кивнул обоим и пошел прочь. Трамбле, казалось, с сожалением проводил его взглядом, после чего повернулся к Ломели: – Так о чем речь? В его голосе слышалась нотка раздражения. – Не могли бы мы побеседовать в более приватной обстановке? Может быть, в вашей комнате? Белейшие зубы Трамбле скрылись. Уголки губ опустились. Ломели подумал, что он откажется. – Что ж, пожалуй, раз вы настаиваете. Но, если не возражаете, коротко. Я еще должен поговорить с некоторыми коллегами. Его комната была на первом этаже. Он повел Ломели по лестнице, потом по коридору. Шел быстро, словно сгорая желанием поскорее закончить разговор. Номер был такой же, как у его святейшества. Все освещение – люстра наверху, прикроватная лампа и настольные, даже в ванной, – оставалось включенным. Было что-то больничное в этом свете, у Ломели возникла ассоциация со сверкающей операционной – никаких личных вещей, если не считать спрея для волос на прикроватной тумбочке. Трамбле закрыл дверь и не пригласил Ломели сесть. – Так о чем вы хотели поговорить? – О вашей последней встрече с его святейшеством. – И что с нашей встречей? – Мне сказали, что она прошла негладко. Это правда? Трамбле потер лоб и нахмурился, словно напрягая память. – Нет, ничего такого я не помню. – Хорошо, я скажу конкретнее. Мне сообщили, что его святейшество потребовал вашей отставки от всех обязанностей. – Вот оно что! – Выражение лица Трамбле прояснилось. – Эта чепуха?! Насколько я понимаю, вам об этом сообщил архиепископ Возняк? – Этого я не могу вам сказать. – Бедняга Возняк. Знаете, как обстоят дела? Рука Трамбле нащупала в воздухе воображаемый стакан, и камерленго решил: – Когда все это закончится, мы должны обеспечить ему надлежащее лечение. – Значит, утверждение, что его святейшество на той встрече освободил вас от ваших обязанностей, ложно? – Абсолютно! Полный абсурд! Спросите монсеньора Моралеса. Он присутствовал. – Я бы сделал это, если бы мог, но очевидно, что теперь это невозможно – мы изолированы от внешнего мира. – Могу вас заверить, он лишь подтвердит то, что говорю вам я. – Не сомневаюсь. И все же мне это представляется странным. У вас нет предположений, почему такая история стала распространяться? – Я бы сказал, декан, что это очевидно. Мое имя называлось среди вероятных претендентов на папский престол – нелепое предположение, даже говорить об этом не стоит, но вы, вероятно, слышали какие-то разговоры… и кому-то нужно очернить мое имя ложными слухами. – Вы считаете, их распространяет Возняк? – А кто еще? Я знаю, что он приходил к Моралесу с какой-то историей о словах, якобы сказанных его святейшеством. Я это знаю, потому что мне Моралес сказал о разговоре с Возняком. Могу добавить, что побеседовать со мной лично он не осмелился. – И вы объясняете это злостным заговором, имеющим целью дискредитировать вас? – Боюсь, других объяснений нет. Это очень печально. – Трамбле соединил руки. – Я помяну архиепископа в моих молитвах сегодня и буду просить Господа помочь ему преодолеть трудности. А теперь, если вы меня извините, я спущусь вниз. Он двинулся к двери, но Ломели встал у него на пути. – Один последний вопрос, если позволите. Просто для того, чтобы успокоить мою душу. Не могли бы вы сказать мне, что обсуждали с его святейшеством в ту последнюю встречу? Трамбле изображал гнев с такой же легкостью, как благочестие и улыбки. – Нет, декан, не могу. И если честно, я шокирован тем, что вы просите рассказать о приватном разговоре – очень драгоценном для меня приватном разговоре, с учетом того, что это была моя последняя беседа с его святейшеством. Ломели приложил руку к сердцу и чуть склонил голову в извиняющемся жесте: – Я вас понимаю. Прошу меня простить. Канадец, конечно, лгал. Они оба это знали. Ломели отошел в сторону, Трамбле открыл дверь. Они молча двинулись по коридору, а на лестнице пошли в разных направлениях: канадец вниз, в холл, продолжить разговор, декан – устало вверх на еще один пролет, в свою комнату и к своим сомнениям. 5. Pro eligendo Romano pontifice[34] В ту ночь он лежал в кровати в темноте, с четками Пресвятой Богородицы на шее и скрестив руки на груди. Такую позу он впервые освоил мальчишкой, чтобы побороть телесные искушения. Цель состояла в том, чтобы сохранить ее до утра. Теперь, почти шестьдесят лет спустя, когда такие искушения перестали представлять для него опасность, он по привычке продолжал спать в этой позе – как статуя в гробнице. Безбрачие не стерилизовало и не разочаровало его в противоположность бытующему на сей счет светскому мнению относительно священников, напротив, сделало его сильным, состоявшимся. Он представлял себя воином в рыцарской касте: одиноким неприкосновенным героем, выше обыкновенных людей. «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником»[35]. Он не был наивным человеком. Знал, что такое желать и быть желанным как для мужчины, так и для женщины. И все же никогда не поддался физическому влечению. Одиночество стало его гордыней. И только когда ему поставили диагноз «рак простаты», начал размышлять о том, что пропустил в жизни. Потому что кем он стал сегодня? Уже больше не рыцарь в сияющих латах, а бессильный старик, ничуть не более героический, чем какой-нибудь обитатель дома престарелых. Иногда он спрашивал себя, какой во всем этом был смысл. Душевные боли по ночам проистекали теперь не от похоти, а от сожаления. Он слышал, как в соседней комнате храпит африканский кардинал. Тонкая перегородка, казалось, вибрировала с каждым его хриплым вздохом. Он не сомневался: за стеной Адейеми. Никто другой не мог производить такие громкие звуки, пусть даже и во сне. Ломели попытался считать храпы в надежде, что повторы убаюкают его и он уснет. Досчитав до пяти сотен, сдался. Жаль, что он не мог приоткрыть ставни, чтобы подышать свежим воздухом. Его одолевала клаустрофобия. Большой колокол собора Святого Петра отзвонил полночь. В закупоренной комнате темные ранние часы тянулись долго и монотонно. Он включил прикроватную лампу и прочел несколько страниц из «Размышлений перед мессой» Гвардини[36]. «Если бы кто-то спросил меня, с чего начинается литургическая жизнь, я бы ответил: с обучения спокойствию… Тому внимательному спокойствию, во время которого может укорениться слово Господа. Его следует достичь до начала службы, по возможности в тишине на пути в церковь. А еще лучше в короткий период сосредоточенности предшествующим вечером». Но как достичь такого спокойствия? Ответа на этот вопрос Гвардини не предлагал, и по мере приближения утра шум в голове Ломели становился пронзительнее, чем обычно. «Других спасал, а Себя Самого не может спасти»[37], – насмешки Священного Писания и стариков у подножия креста. Парадокс в самом сердце Евангелия. Священник, служащий мессу и в то же время не умеющий достичь согласия с самим собой. Он представил себе огромный колодец неблагозвучной темноты, наполненный громогласными язвительными замечаниями, доносящимися с небес. Божественное откровение сомнения. В какой-то момент в отчаянии он швырнул «Размышления» в стену. Книга отскочила со стуком. Храп прекратился на минуту, потом возобновился. В шесть тридцать утра в Каза Санта-Марта зазвонил колокол – пронзительный семинарский колокол. Ломели открыл глаза. Он лежал на боку, свернувшись. Чувствовал слабость, кожу с него будто содрали. Он понятия не имел, сколько проспал, понимал только, что, наверное, час или два. Неожиданное воспоминание обо всем том, что он должен сделать в предстоящий день, нахлынуло на него, словно приступ тошноты. Обычно он, просыпаясь, пятнадцать минут предавался размышлениям, потом поднимался и произносил утренние молитвы. Но сегодня, собрав волю и опустив наконец ноги на пол, сразу же отправился в ванную и принял душ – самый горячий, какой мог выдержать. Вода хлестала его по спине и плечам. Он крутился под душем, крича от боли. Потом протер зеркало, посмотрел с отвращением на свою красную и ошпаренную кожу. «Тело мое – глина, доброе имя – туман, и в конце я обращусь в прах». Он чувствовал себя слишком взволнованным, чтобы есть с остальными. Остался в своей комнате, прочел еще раз проповедь, попытался помолиться, но в последнюю минуту бросил это и пошел вниз по лестнице. Холл представлял собой красное море кардинальских сутан, направляющихся в короткий путь к собору Святого Петра. Официальные лица конклава во главе с архиепископом Мандорффом и монсеньором О’Мэлли были допущены в Каза Санта-Марта, так как требовалась их помощь. Отец Дзанетти ждал у подножия лестницы, чтобы помочь Ломели облачиться в мантию. Они прошли в ту же комнату напротив часовни, в которой вчера вечером состоялся разговор с Возняком. Когда Дзанетти спросил его, как он спал, Ломели ответил: – Очень хорошо, спасибо. Он понадеялся, что молодой священник не заметит синяков у него под глазами и дрожи в руках, когда передал ему проповедь на хранение. Ломели сунул голову в отверстие красной казулы[38], которую сменявшиеся деканы Коллегии носили на протяжении последних двадцати лет, вытянул руки, а Дзанетти суетился вокруг него, как портной, распрямляя и поправляя ее. На плечи Ломели тяжело легла мантия. Он безмолвно произнес слова молитвы: «Господи, ты сказал: иго Мое благо, и бремя Мое легко[39], дай мне силы, чтобы я мог нести его так, чтобы заслужить Твою милость. Аминь». Дзанетти, стоявший перед ним, поднял руку и водрузил на его голову высокую митру из белого муара. Затем шагнул назад проверить, правильно ли сидит митра, прищурился, снова подошел, поправил митру на миллиметр, потом зашел за спину декана, затянул ленты, выровнял их. Им овладело ощущение тревожной ненадежности. Наконец Дзанетти дал декану позолоченный пастырский посох, и Ломели поднял его два раза левой рукой, прикидывая вес. «Вы не пастырь, – шепнул знакомый голос ему в ухо. – Вы управляющий». Он вдруг испытал желание отдать посох, снять с себя священнические одеяния, объявить себя самозванцем и исчезнуть. Но лишь улыбнулся и кивнул: – Ощущение хорошее. Спасибо. Незадолго до десяти часов кардиналы двинулись из Каза Санта-Марта, парами прошли через зеркальные двери в порядке старшинства, проверяемому О’Мэлли. Ломели, опираясь на посох, вместе с Дзанетти и Мандорффом ждал рядом со стойкой регистрации. К ним присоединился заместитель Мандорффа, дьякон церемониймейстера папских церемоний, жизнерадостный, упитанный итальянский монсеньор по имени Епифано, который будет главным помощником во время мессы. Ломели ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел. Он все еще тщетно пытался освободить у себя в голове место для Господа. «Вечная Троица, милостью Твоею я хочу отслужить мессу во славу Твою и ради всеобщего блага как живых, так и мертвых, ради кого умер Христос, и принести пастырский вклад в выборы нового папы…» Наконец они вышли в серое ноябрьское утро. Двойная вереница облаченных в алое кардиналов протянулась перед ним по мощеной площади к Колокольной арке, где они исчезали, заходя в собор. И опять поблизости где-то летал вертолет, и опять в холодном воздухе разносились крики демонстрантов. Ломели попытался отключиться от всего, что отвлекало его, но не смог. Через каждые двадцать шагов стояли агенты службы безопасности, которые склоняли головы, когда он, проходя мимо, благословлял их. Он миновал арку, пересек площадь, посвященную первым мученикам, потом прошел в портик собора и через массивную бронзовую дверь – в ярко освещенный для телевизионных камер собор Святого Петра, где их ждали прихожане числом в двадцать тысяч. Он слышал пение хора под куполом и громкое шуршание множества одежд, эхом разносящееся по собору. Процессия остановилась. Он смотрел перед собой, призывая спокойствие, ощущая громадную толпу, тесно стоящую рядом с ним, – монахини, священники, духовенство без жалованья – все смотрели на него, перешептывались, улыбались. «Вечная Троица, милостью Твоею я хочу отслужить мессу во славу Твою…» Минуты две спустя они двинулись снова по широкому центральному проходу нефа. Он поглядывал направо и налево, опирался на посох, который держал в левой руке, делая короткие движения правой, благословляя неясные очертания лиц. Он мельком увидел себя на громадном телевизионном экране – прямая, вычурно одетая, безликая фигура, идущая, как в трансе. Кто был этой марионеткой, этой пустышкой? Ему казалось, что его душа совершенно отделилась от тела, он словно плыл рядом с самим собой. В конце прохода, где апсида устремлялась к куполу, пришлось остановиться у статуи святого Лонгина Сотника работы Бернини, рядом с тем местом, где пел хор. Они дождались, когда все кардиналы поднялись по ступеням, чтобы поцеловать главный алтарь и снова спуститься. И только когда этот сложный маневр завершился, Ломели получил возможность подняться на алтарь. Он поклонился в сторону жертвенника. Епифано подошел к нему, взял посох и передал одному из церковных служек. Потом снял митру с головы Ломели, сложил, передал другому служке. Ломели по привычке проверил, на месте ли его пилеолус. Он и Епифано поднялись по семи устланным ковром ступеням к алтарю. Ломели снова поклонился и поцеловал белую ткань. Выпрямился, закатал рукава, словно собираясь вымыть руки. Взял у подошедшего служки серебряное кадило с горящими углями и благовониями и покачал им над алтарем – семь раз с одной стороны, семь раз с другой, а потом, обходя алтарь, отдельно освятил каждую из трех сторон. Сладковатый запах дымка вызвал чувства, лежащие за пределами памяти. Краем глаза Ломели увидел, как фигуры в черном устанавливают на место его трон. Он вернул служке кадило, снова поклонился и позволил провести себя перед алтарем. Один из служек, державший требник, открыл его на нужной странице, другой поднес микрофон-удочку. Когда-то в молодости Ломели обрел короткую и нешумную славу за сочность своего баритона. Но голос его с годами истончился, как прекрасное, но перестоявшее вино. Он сцепил ладони, закрыл на миг глаза, перевел дыхание и принялся напевать детонирующим голосом григорианский хорал, усилившийся по всему собору: – In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…[40] И громадная масса прихожан откликнулась: – Amen. Он поднял руки в благословении и снова запел, растягивая три слога: – Pa-a-x vob-i-is[41]. И они ответили: – Et cum spiritu tuo[42]. Он начал. Потом, просматривая запись мессы, никто не мог даже предположить о бурных эмоциях, переполнявших Ломели. Или, по крайней мере, до того момента, когда он начал читать свою проповедь. Да, его руки, случалось, подрагивали во время Покаянного акта, но не больше, чем следует ожидать от человека семидесяти пяти лет. Верно и то, что раз или два он, казалось, не был уверен, что от него требуется, например, перед началом чтения Евангелия, когда он должен был положить благовоние на горящие угли в кадиле. Но в остальном он держался уверенно. Якопо Ломели из Генуэзской епархии поднялся до самых высоких постов в Римско-католической церкви за те самые качества, которые он демонстрировал сегодня: бесстрастность, серьезность, хладнокровие, достоинство, уравновешенность. Первое чтение проходило на английском, американский священник-иезуит читал отрывок из Книги пророка Исаии («Дух Господень на мне»[43]). Второй отрывок читала женщина-испанка, широко известная среди фоколяров[44], – выдержки из послания святого Петра ефесянам о том, как Господь создал церковь («из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви»[45]). Ее голос звучал монотонно. Ломели, сидя на своем троне, пытался в уме переводить знакомые слова. «И Он поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями…» Перед ним полукругом расположилась вся Коллегия кардиналов: обе ее половины – те, кто имел право голоса на анклаве, и те (приблизительно такое же число), кому перевалило за восемьдесят, а потому права голоса лишались. (Папа Павел VI ввел это ограничение пятьюдесятью годами ранее, и постоянный круговорот епископов значительно увеличил возможности его святейшества формировать конклав по своему подобию.) Как горько эти дряхлые старики переживали свое отлучение от власти! Как они ревновали к более молодым! Ломели чуть ли не видел со своего места их недовольный оскал. «…к совершению святых, на дело служения, для созидания Тела Христова…» Он обвел взглядом четыре широко разнесенных ряда скамей; один из кардиналов спал. Выглядели они так, как, по его представлению, могли выглядеть облаченные в тоги сенаторы Древнего Рима во времена Республики. Здесь и там он видел главных соперников – Беллини, Тедеско, Адейеми, Трамбле, – расположившихся поодаль друг от друга, каждый занят своими мыслями. И тут его поразило, насколько несовершенным, произвольным, искусственным инструментом был конклав. В Священном Писании о нем ни слова. Нигде не говорилось, что кардиналов создал Господь. Подходили ли они под представление святого Петра о Его Церкви как о живом теле? «…но истинною любовью все возвращали в Того, Который есть глава Христос, из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви…» Чтения закончились. Евангелия бурно приветствовались. Ломели неподвижно сидел на своем троне. Он чувствовал, что ему было даровано видение чего-то, вот только пока не мог понять чего. Ему поднесли чадящее кадило, блюдо с благовониями и крохотную серебряную ложку. Епифано помог ему, направляя его руку, и он насыпал благовония на угли. Когда чадящее кадило унесли, помощник показал ему, что он должен встать, потянулся к митре Ломели, собираясь снять ее, тревожно заглянул в его лицо и прошептал: – Вы здоровы, ваше высокопреосвященство? – Вполне. – Время вашей проповеди почти подошло. – Понимаю. Он сделал усилие, чтобы собраться, пока пели Евангелие от Иоанна («Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод»[46]). После чего чтение Евангелий быстро закончилось. Епифано взял его посох. Предполагалось, что декан должен сидеть, пока на его голову водружают митру. Но он забыл, и короткорукий Епифано был вынужден тянуться вверх, чтобы вернуть митру ему на голову. Церковный служка передал ему рукопись, схваченную красной ленточкой в левом верхнем углу. Микрофон поместили перед ним. Служки исчезли. Внезапно он увидел мертвые глаза телевизионных камер и огромное собрание прихожан, слишком большое, чтобы воспринять его. Оно выстроилось цветовыми блоками: черный – монахини и миряне вдалеке; белый – священники, заполнившие половину нефа; пурпурный – епископы ближе к вершине прохода; алый – кардиналы у его ног, под куполом. Тишина ожидания опустилась на собор. Он посмотрел на свой текст. Несколько часов сегодня утром он перечитывал рукопись, но все же теперь она казалась ему совершенно незнакомой. Он смотрел на текст, пока не почувствовал легкое движение беспокойства вокруг и понял, что лучше начинать… – Дорогие братья и сестры во Христе… Начать с того, что читал он автоматически: – В этот момент огромной ответственности в истории Святой Церкви Христовой… Его рот произносил слова, которые уплывали в никуда и, казалось, исчезали на полпути посреди нефа, тяжело падали на пол. И только когда он упомянул его святейшество («чей блестящий понтификат был даром Божьим»), послышалось постепенное нарастание аплодисментов, которые начались среди мирян в дальнем конце собора и покатились к алтарю, где с меньшим энтузиазмом были поддержаны кардиналами. Он был вынужден замолчать, пока аплодисменты не прекратились. – Теперь мы пасторским попечительством отцов кардиналов должны попросить Господа дать нам нового папу. И в этот час мы прежде всего должны помнить веру и обещание Иисуса Христа, когда Он сказал избранному Им: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного». До сего дня символом папской власти остаются два ключа. Но кому их доверить? Это самая важная и священная обязанность, какая когда-либо выпадала на долю каждого из нас за всю жизнь, и мы должны молить Господа о той любовной помощи, которую он всегда оказывал Своей Святой Церкви, и просить Его помочь нам сделать правильный выбор. Ломели перешел к следующей странице, быстро просмотрел ее. Одна банальность плавно перетекала в другую. Он перевернул еще страницу, потом еще – они были ничем не лучше. Он импульсивно повернулся и положил проповедь на сиденье трона, потом сказал в микрофон: – Но вы все это знаете… Послышался смех. Кардиналы тревожно переглядывались. – …Позвольте мне сказать вам несколько слов от сердца. Он помолчал, собираясь с мыслями. Почувствовал себя абсолютно спокойно. – Лет через тридцать после того, как Иисус вручил ключи от Его Церкви святому Петру, в Рим прибыл апостол Павел. Он проповедовал по берегам Средиземного моря, закладывал основы нашей Матери Церкви, а когда пришел в этот город, его бросили в застенок, потому что власти боялись его, с их точки зрения он был революционером. А будучи революционером, он продолжал свою деятельность даже из узилища. В год Господа Бога нашего шестьдесят второй или шестьдесят третий он послал одного из своих священников, Тихика, назад в Ефес, где тот прожил прежде три года, он послал его с замечательным письмом к верующим, часть которого мы выслушали только что. Подумаем же о том, что мы только что слышали. Павел говорит ефесянам – а они, давайте вспомним, были евреями, греками и римлянами, – что дар Божий Церкви состоит в ее разнообразии: одни возведены Им в апостольство, другие – в пророки, третьи – в евангелисты, четвертые – в пастыри, а пятые – в учителя, чтобы все вместе образовали они единство «на дело служения и созидания Тела Христова»[47]. Они образуют единство в служении. Они разные люди – кто-то может считать, что они сильные, яркие личности, которые не боятся преследований, и они служат Церкви каждый по-своему: и этот труд служения объединяет их и создает Церковь. Господь в конечном счете мог ведь создать единый архетип, чтобы служить Ему. Но Он создал то, что натуралист назвал бы целой экосистемой мистиков, мечтателей, строителей-практиков, – даже управляющих, – наделенных разной силой и разными побудительными мотивами, и из этого Он создал Тело Христово. Собор застыл в неподвижности и молчании, если не считать единственного оператора, делающего круги перед алтарем и снимающего оратора. Мозг Ломели работал на полную мощность. Он никогда не был так уверен, что нашел именно те слова, которые хочет сказать. – Во второй части мы слышали, что Павел усиливает этот образ Церкви как живого тела. «Но истинною любовью, – говорит он, – все возвращали в Того, Который есть глава Христос, из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви». Руки есть руки, так же как ноги есть ноги, и они служат Господу каждая по-своему. Иными словами, мы не должны опасаться разнообразия, потому что именно это разнообразие и придает нашей Церкви силу. И тогда, говорит Павел, мы можем достигнуть полноты истинной любви, «дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения»[48]. Я воспринимаю эту идею тела и главы как прекрасную метафору коллективной мудрости, религиозного сообщества, которое работает совместно, чтобы вырасти в Христа. Работать совместно, расти вместе, мы должны быть толерантны, потому что телу необходимы все его члены. Ни один человек, ни одна фракция не должны доминировать над другими. Повинуйтесь «друг другу в страхе Божием»[49] – обращается Павел в том же письме к верующим по всему миру. Братья и сестры, за долгие годы службы нашей Матери Церкви я пришел к выводу, что самый страшный грех для меня – это уверенность. Уверенность – худший враг единства. Она определенно смертельный враг терпимости. Даже Христос в конце не был уверен. «Eli, Eli, lama sabachtani?»[50] – вскричал он в муке, когда шел его девятый час на кресте. «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Наша вера – живая вещь именно потому, что она идет рука об руку с сомнением. Если бы существовала только уверенность, если бы не было сомнения, то не было бы и тайны, а потому и нужды в вере. Помолимся о том, чтобы Господь даровал нам папу, который сомневается и своими сомнениями продолжает вдыхать жизнь в католическую веру, которая может вдохновить весь мир. Пусть он дарует нам папу, который грешит, просит прощения и продолжает нести свое бремя. Мы просим это у Господа через заступничество Пресвятой Девы, царицы апостолов и всех мучеников и святых, которые в ходе истории сделали Римскую церковь величественной на века. Аминь. Он взял со своего сиденья проповедь, так и не прочитанную, и передал ее монсеньору Епифано, который принял рукопись с недоуменным выражением, словно не зная толком, что ему с ней делать. Ломели ее не прочел, так должна ли она теперь попасть в архив Ватикана или нет? Затем Ломели сел. По традиции за проповедью следовали полторы минуты молчания, чтобы суть сказанного дошла до всех. Только кашель время от времени нарушал необъятную тишину. Он не мог оценить реакцию. Может быть, все пребывали в шоке. Если так, значит так тому и быть. Сейчас он чувствовал себя ближе к Богу, чем на протяжении многих месяцев. Может быть, ближе, чем когда-либо в жизни. Ломели закрыл глаза и стал молиться: «Господи, я надеюсь, мои слова отвечали Твоей цели, и благодарю Тебя за то, что даровал мне мужество сказать то, что я чувствовал сердцем, а также умственные и физические силы произнести это». Когда время размышлений закончилось, церковный служка снова поднес ему микрофон, и Ломели поднялся и затянул первую строку «Credo» – «Credo in unum deum»[51]. Голос его звучал тверже, чем прежде. Он испытал прилив духовной энергии, и эта сила оставалась с ним, так что на каждом этапе последовавшей евхаристии он ощущал присутствие Святого Духа. Эти длинные песенные пассажи на латыни, перспектива услышать которые наполняла его душевным трепетом, – Вселенская молитва, Песнопение пожертвования, Вступление, а также Sanctus, Молитва причастия, обряд евхаристии – каждое слово и каждая нота казались живыми от присутствия Христа. Он прошел по нефу, предлагая причащение избранным простым прихожанам, вокруг него и за его спиной кардиналы выстроились в очередь, чтобы подняться к алтарю. Он клал облатки на языки стоящих на коленях прихожан, отчасти ощущая на себе взгляды коллег. Чувствовал их удивление. Ломели – мягкий, надежный, компетентный Ломели, Ломели-юрист, Ломели-дипломат – совершил то, чего от него никто не ожидал. Он сказал нечто интересное. Он сам не ожидал от себя такого. В одиннадцать часов пятьдесят две минуты он затянул последнее – епископское – благословение «Benedicat vos omnipotens Deus» и осенил крестным знамением север, восток и юг. «Pater… et Filius… et Spiritus Sanctus»[52]. «Amen». – Приступайте, месса закончена. – Слава Господу. Он встал у алтаря, сцепив пальцы на груди, а хор и прихожане запели Мариин антифон. Кардиналы прошествовали парами назад по нефу, к выходу из собора, а он бесстрастно вглядывался в них. Знал, что не он один думает: когда они вернутся сюда в следующий раз, один из них будет в роли папы. 6. Сикстинская капелла Ломели со своими помощниками прибыл в Каза Санта-Марта через несколько минут после других кардиналов. Они снимали с себя священнические одеяния, и он почти сразу почувствовал перемену в их отношении к нему. Начать с того, что никто не подошел, не заговорил с ним, а, отдавая патерицу и митру отцу Дзанетти, он заметил, что молодой священник избегает встречаться с ним взглядом. Даже монсеньор О’Мэлли, который помогал ему снять казулу, выглядел подавленным. Ломели по меньшей мере предполагал, что услышит одну из его привычных шуток. Но тот просто сказал: – Ваше высокопреосвященство будет молиться, пока я снимаю с вас сутану? – Думаю, что молился уже достаточно для одного утра. Как по-вашему, Рэй? Он наклонил голову и позволил снять с себя казулу. С облегчением почувствовал, что этот груз перестал давить на плечи. Разгладил волосы, проверил, на месте ли пилеолус, и оглядел холл. По расписанию кардиналам полагался долгий перерыв на второй завтрак – два с половиной часа, которые они могли провести по своему выбору, пока колонна из шести мини-автобусов не прибудет к Каза Санта-Марта, чтобы доставить их к месту голосования. Некоторые уже направлялись наверх, чтобы отдохнуть и поразмышлять в своих комнатах. – Звонили из пресс-службы, – сказал О’Мэлли. – Да? – Пресса заметила присутствие кардинала, которого нет в официальном списке. Некоторые из тех, кто хорошо информирован, уже идентифицировали его как архиепископа Бенитеза. Люди из пресс-службы хотят знать, что им следует отвечать. – Скажите, пусть подтверждают и объясняют обстоятельства. Он увидел Бенитеза – тот стоял у стойки регистрации с двумя другими кардиналами-филиппинцами. На голове у него пилеолус сидел чуть набок, как шапочка у школьника. – Полагаю, нам придется указать кое-какие биографические детали, – добавил Ломели. – У вас, вероятно, есть доступ к его файлу в Конгрегации по делам епископов? – Да, ваше высокопреосвященство. – О’Мэлли сделал запись в своих бумагах, закрепленных на клипборде. – Кроме того, пресс-служба хочет опубликовать текст вашей проповеди. – К сожалению, у меня нет копии. – Это не имеет значения. Мы всегда можем дать расшифровку записи, – ответил О’Мэлли и сделал еще одну пометку. Ломели все ждал, что тот как-нибудь прокомментирует его проповедь, и спросил: – Вы хотите сказать мне что-то еще? – Кажется, больше у меня ничего нет, ваше высокопреосвященство. Будут у вас какие-то поручения? – Вообще-то, будет только одно. – Ломели помедлил. – Вопрос деликатный. Вы знаете, кого я имею в виду, говоря «монсеньор Моралес»? Он работал в приватном офисе его святейшества. – Лично не знаком, но знаю, что такой существует. – Вы не могли бы переговорить с ним приватным образом? Это необходимо сделать сегодня – я уверен, он где-то в Риме. – Сегодня? Это будет затруднительно, ваше высокопреосвященство… – Понимаю и заранее приношу извинения. Возможно, вы сможете сделать это, пока мы голосуем? Он понизил голос так, чтобы никто из кардиналов, снимающих свои мантии неподалеку, не услышал его: – Используйте мой авторитет. Скажите, что как декан я должен знать подробности последней встречи его святейшества и кардинала Трамбле: не случилось ли чего-то такого, что исключало бы возможность для кардинала Трамбле баллотироваться в папы? Обычно невозмутимый, О’Мэлли уставился на него, открыв рот. – Извините, что даю вам такое щепетильное поручение, – сказал Ломели. – Я бы, конечно, сделал это сам, но мне официально запрещено контактировать с кем-либо за пределами конклава. Мне не нужно добавлять, что ни одна живая душа не должна знать об этом. – Конечно. – Благослови вас Господь. Он похлопал О’Мэлли по руке и, не в силах дальше сдерживать любопытство, спросил: – Рэй, вы ничего не сказали о моей проповеди. Откуда такая необычная тактичность? Неужели все было так плохо? – Отнюдь, ваше высокопреосвященство. Вы прочли замечательную проповедь, хотя я не исключаю, что в Конгрегации доктрины веры кое-кто недоуменно вскинет брови. Но скажите мне: неужели это был экспромт? – В сущности – да. Ломели был поражен тем, что его искренность кому-то может казаться игрой. – Я спрашиваю только потому, что ваша проповедь может иметь значительные последствия. – Так ведь это наверняка к лучшему. – Безусловно. Хотя я уже слышал разговоры, что вы пытаетесь подковырнуть нового папу. – Неужели вы это серьезно? – от души рассмеялся Ломели. До этого момента ему и не приходило в голову, что его слова можно интерпретировать как попытку манипулировать голосованием в ту или иную сторону. Он произносил те слова, которые вкладывал ему в уста Дух Святой. К сожалению, он не помнил точно фразы, которые произносил. Вот в чем опасность произнесения речи без подготовки, и именно поэтому он никогда не произносил подобных речей прежде. – Я вам сообщаю только то, что слышал, ваше высокопреосвященство. – Но это же нелепость! К чему я призывал? К трем вещам: к единению, терпимости, смирению. Неужели коллеги полагают, что нам нужен нетерпимый и самоуверенный папа-схизматик? О’Мэлли почтительно склонил голову. Два кардинала повернулись в его сторону. – Извините, Рэй, – махнул рукой Ломели. – Прошу меня простить. Я, пожалуй, пойду на часок в свою комнату. Чувствую себя совершенно вымотанным. Он в этом соревновании желал только одного: оставаться нейтральным. Нейтралитет лейтмотивом проходил через всю его карьеру. Когда традиционалисты в девяностых годах взяли под свой контроль Конгрегацию доктрины веры, он смирился с этим и продолжил работу в качестве папского нунция в США. Двадцать лет спустя, когда покойный папа решил избавиться от старой гвардии и попросил его освободить должность государственного секретаря, он продолжил преданно служить ему на менее важной должности декана. Servus fidelis[53]: для Церкви только это имело значение. Он и в самом деле подразумевал только то, что говорил утром, ибо своими глазами видел ущерб, который может нанести неколебимая уверенность в вопросах религии. Но теперь, пройдя по холлу к лифту, он, к своему разочарованию, обнаружил, что, хотя некоторые и приветствовали его дружескими кивками (иногда похлопыванием по плечу, улыбкой), эти некоторые принадлежали исключительно к либеральной фракции. А все кардиналы, которые были перечислены в списке Ломели как традиционалисты, хмурились или отворачивались. Архиепископ Болонский Делл’Аква, который предыдущим вечером сидел за столом с Беллини, окликнул его так громко, что это было слышно всем присутствующим: – Хорошо сказано, декан! Но кардинал Гамбино, архиепископ Перуджи, один из самых ярых сторонников Тедеско, демонстративно погрозил ему пальцем в безмолвном укоре. И в довершение всего, когда дверь лифта открылась, Ломели увидел самого краснолицего Тедеско, который явно в первых рядах направлялся на завтрак в сопровождении архиепископа-эмерита Чикаго Пола Красински. Ломели отошел в сторону, пропуская их. Тедеско, выйдя, резко сказал: – Бог ты мой, декан, что за новая интерпретация послания ефесянам, – изобразить святого Павла как апостола сомнения! Я такого прежде не слышал! Он развернулся, исполненный решимости поспорить с Ломели, и спросил: – Разве не он писал коринфянам: «И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?» Ломели нажал кнопку своего этажа со словами: – Может быть, патриарх, латынь будет для вас удобоваримее? Двери закрылись, пресекая ответ Тедеско. Ломели прошел половину пути по коридору до своей комнаты, когда понял, что захлопнул дверь, оставив свой ключ внутри. Какая-то детская жалость к самому себе забурлила в нем. Неужели он все должен держать в голове? Неужели отец Дзанетти не может присматривать за ним чуточку внимательнее? Ему не оставалось ничего иного, как спуститься и признаться в собственной глупости монахине за стойкой. Она исчезла в кабинете и вернулась с сестрой Агнессой из Конгрегации дочерей милосердия святого Викентия де Поля, миниатюрной француженкой лет семидесяти. Лицо у нее было заостренное, точеное, глаза сияли чистейшей голубизной. Один из ее дальних аристократических предков был членом ордена во время Французской революции и пал под гильотиной на площади за то, что отказался принести клятву верности новому режиму. Сестра Агнесса, как говорили, была единственным человеком, которого побаивался покойный папа; может быть, именно по этой причине он часто искал ее общества. «Агнесса, – говорил он, – никогда не будет мне лгать». Когда Ломели повторил свои извинения, она поцокала языком и дала ему дубликат ключа. – Я могу только выразить надежду, ваше высокопреосвященство, что о ключах святого Петра вы будете заботиться лучше, чем о ключах от комнаты! К этому времени большинство кардиналов покинули холл – отправились в свои комнаты отдохнуть и поразмыслить или в столовую на завтрак. В отличие от обеда, за вторым завтраком было самообслуживание. Звяканье тарелок и приборов, запах горячей пищи, дружеский говорок – все это искушало Ломели. Но, посмотрев на очередь, он решил, что его проповедь станет главной темой за столами. Будет мудрее дать им выговориться. На лестничной площадке он столкнулся со спускавшимся Беллини. Бывший государственный секретарь шел один и, когда они поравнялись, сказал: – Я и не догадывался, что у вас такие амбиции. Несколько секунд Ломели казалось, что он ослышался. – Что вы такое говорите?! – Я ничуть не хотел вас обидеть, но вы должны согласиться, что вы… как бы это получше выразить? Скажем, вышли из тени. – А как можно оставаться в тени, если служишь мессу, которая транслируется по телевидению в соборе Святого Петра на протяжении двух часов? – Вы неискренни, Якопо. – Жуткая улыбка искривила рот Беллини. – Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. И подумать о том, что вы совсем недавно собирались подать в отставку! А теперь?.. Он пожал плечами, и улыбка снова исказила его лицо. – Кто знает, – добавил он, – как могут повернуться обстоятельства? Ломели был в полуобморочном состоянии, у него словно случился приступ головокружения. – Альдо, этот разговор очень огорчает меня. Вы же не можете всерьез верить, что у меня есть хоть малейшее желание или минимальный шанс стать папой? – Мой дорогой друг, у каждого человека в этом здании есть шанс. По крайней мере, теоретический. И нет такого кардинала, который не предавался бы фантазии, если не чему-то другому, что он может быть избран, и он уже подобрал себе имя, под которым хочет, чтобы его папство вошло в историю. – Я не из их числа… – Можете отрицать сколько хотите, но спросите свое сердце, а потом ответьте мне, так ли это. А теперь, если вы меня извините, я обещал архиепископу Миланскому спуститься в столовую и поговорить с некоторыми нашими коллегами. Он ушел, а Ломели остался недвижим на лестнице. Беллини явно пребывал в стрессовом состоянии, иначе не говорил бы с ним таким языком. Но когда Ломели добрался до своей комнаты, вошел и лег на кровать, пытаясь отдохнуть, оказалось, что ему никак не выкинуть из головы эти обвинения. Может быть, и в самом деле в глубине его души скрывались дьявольские амбиции, которые он отказывался признавать все эти годы? Он попытался провести честный аудит своей совести и, когда закончил его, пришел к выводу: Беллини ошибается, насколько Ломели понимает себя. Но потом ему в голову пришла еще одна мысль, пусть и нелепая, но гораздо более тревожная. Он почти боялся исследовать ее. А что, если у Бога собственные планы на него? Не в этом ли кроется объяснение его неожиданного поведения в соборе Святого Петра? Может быть, эти несколько предложений, которых он теперь и вспомнить-то толком не мог, на самом деле были вовсе не его, а проявлением Духа Святого, действовавшего его посредством? Он попытался молиться. Но Господь, который всего несколько минут назад был, казалось, совсем рядом, снова исчез, и просьбы Ломели наставить его уходили в никуда. Ломели поднялся наконец с кровати, когда часы показывали почти два пополудни. Он разделся до нижнего белья и носков, открыл стенной шкаф, достал разные принадлежности церковного облачения, положил их на покрывало. Вынимая каждый предмет из целлофанового чехла, он чувствовал исходящий от них аромат чистящей жидкости. Этот запах всегда напоминал ему годы, проведенные в резиденции папского нунция в Нью-Йорке, когда все его белье стиралось в одном месте на Семьдесят второй Восточной улице. На мгновение он закрыл глаза и снова услышал непрекращающиеся тихие автомобильные гудки манхэттенского движения. Каждый предмет был сшит по мерке, снятой Гаммарелли, папским поставщиком одежды с тысяча семьсот девяносто восьмого года, чья знаменитая мастерская располагалась за Пантеоном, и Ломели одевался неторопливо, размышляя над священной природой каждого элемента, пытаясь приблизиться к Богу. Он продел руки в алую шерстяную сутану, застегнул тридцать три пуговицы от шеи до щиколоток – по одной на каждый год жизни Христа. На поясе повязал муаровый кушак, назначение которого состояло в том, чтобы напоминать об обете безбрачия, проверил, как висит кончик с кисточкой, – должен доходить до середины левого бедра. Потом надел через голову тонкое белое льняное рочетто, которое наряду с моццеттой являлось символом его судейской власти. Манжета на две трети состояла из белых кружев с цветочным рисунком. Завязал бантиком ленточки у себя на шее и подтянул рочетто, чтобы оно опускалось чуть ниже коленей. Наконец, надел моццетту – алую накидку длиной до локтя. Вытащив из прикроватный тумбочки свой наперсный крест, поцеловал его. Иоанн Павел II лично подарил ему этот крест в ознаменование отзыва его из Нью-Йорка на должность секретаря по связям с иностранными государствами. К тому времени болезнь Паркинсона зашла у папы страшно далеко, руки тряслись так, что, когда он попытался передать крест, тот упал. Ломели отстегнул золотую цепочку и заменил ее шнурком из красного с золотом шелка. Он пробормотал обычную молитву для защиты («Munire digneris me…»[54]) и повесил крест на шею рядом с сердцем. Потом сел на край кровати, вставил ноги в поношенные черные кожаные туфли и зашнуровал. Осталось только одно: биретта алого шелка, которую он надел на пилеолус. На двери ванной с внутренней стороны имелось зеркало во весь рост. Он включил подмигивающий свет и проверил себя в его синеватом сиянии: сначала спереди, потом слева, справа. С возрастом нос его в профиль стал похож на клюв. Он думал, что напоминает какую-то старую линялую птицу. Сестра Анжелика, которая вела его хозяйство, всегда говорила, что он слишком худ и ему нужно больше есть. В его апартаментах висели одежды, которые он носил молодым священником более сорока лет назад и которые до сих пор идеально сидели на нем. Ломели провел рукой по животу. Чувство голода одолевало – он пропустил и первый, и второй завтрак. Пусть так, решил он. Голодные спазмы послужат полезным средством умерщвления плоти, пусть на протяжении первого тура голосования его гложет это постоянное крохотное напоминание об огромных мучениях Христа. В половине третьего кардиналы начали рассаживаться по белым автобусам, которые стояли весь день под дождем рядом с Каза Санта-Марта. После второго завтрака атмосфера стала гораздо более мрачной. Ломели вспомнил: на прошлом конклаве было то же самое. Только ко времени голосования кардиналы начинали в полной мере ощущать груз ответственности. Один Тедеско, казалось, не был подвержен общему настроению. Он стоял, прислонившись к колонне, напевая что-то себе под нос и улыбаясь всем проходящим. «Отчего его настроение улучшилось?» – спрашивал себя Ломели. Может быть, он просто оказывал психологическое давление на соперников, чтобы выбить их из колеи. Когда речь заходила о патриархе Венеции, ничего исключать было нельзя. У Ломели стало тревожно на сердце. Монсеньор О’Мэлли в своей роли секретаря Коллегии стоял в центре холла с клипбордом для бумаг в руках. Он называл имена, как гид перед экскурсией. Кардиналы молча заполнили автобусы в порядке, обратном старшинству: сначала кардиналы курии, составлявшие орден дьяконов, потом кардиналы-пресвитеры, в основном архиепископы со всего света, и, наконец, кардиналы-епископы, к числу которых принадлежал и Ломели, включавшие также трех патриархов Восточных церквей. Ломели, как декан, вышел последним сразу же за Беллини. Они мимолетно переглянулись, поднимая полы своего церковного облачения, чтобы войти в автобус, но Ломели не предпринял попытки заговорить. Он видел, что мысли Беллини витают где-то высоко и он больше не замечает – как и Ломели – всех тривиальных деталей, которые вытесняют присутствие Бога: чирей сзади на шее водителя, скрежет дворников по стеклу, неопрятные складки на моццетте Александрийского патриарха… Ломели занял место справа в середине салона, отдельно от других. Снял биретту и положил на колени. О’Мэлли сел рядом с водителем, повернулся проверить – все ли на месте. Двери с шипением закрылись, и автобус тронулся, покрышки задребезжали по брусчатке площади. Капельки дождя, качнувшись с началом движения, диагонально побежали по стеклу, туманя вид собора Святого Петра. За окнами Ломели увидел агентов с зонтиками – служба безопасности патрулировала Ватиканские сады. Автобус медленно обогнул Виа делле Фондамента, проехал под аркой и остановился перед Кортиле делла Сентинелла. Сквозь запотевшее стекло были видны тормозные огни передних автобусов, похожие на церковные свечи. Швейцарские гвардейцы сгрудились в сторожевой будке, перья их шлемов промокли. Автобус проехал немного вперед к Кортиле дель Маресциалло и остановился прямо перед входом на лестницу. Ломели с удовольствием отметил, что мусорные баки вывезены, но тотчас эта мысль стала для него источником раздражения – еще одна банальная деталь вторглась в раздумья. Двери автобуса открылись, внутрь проник порыв прохладного влажного воздуха. Ломели надел биретту и вышел, ему отсалютовали два швейцарских гвардейца. Он инстинктивно поднял взгляд вдоль высокого кирпичного фасада на узкую полоску серого неба. Ощутил капли на лице. На мгновение перед ним возник неуместный образ заключенного в прогулочном дворике. Потом он вошел в дверь и поднялся по длинному пролету мраморных ступеней, которые вели в Сикстинскую капеллу. В соответствии с Апостольской конституцией конклав должен был сначала собраться в капелле Паолина рядом с Сикстинской капеллой «в удобный час во второй половине дня». Паолина служила приватной папской капеллой. Вся она была отделана мрамором, атмосфера здесь стояла более мрачная, чем в Сикстинской. Ко времени прихода Ломели кардиналы уже сидели на скамьях под включенными телевизионными осветительными приборами. Монсеньор Епифано встретил Ломели у двери и аккуратно надел ему на шею алую деканскую столу[55]. Вместе они прошли к алтарю между фресками святых Петра и Павла работы Микеланджело. Петр, справа от прохода, был изображен распятым вниз головой, повернутой так, что он, казалось, обвинял того, кто имел дерзость посмотреть на него. Ломели, поднимаясь по ступеням к алтарю, спиной чувствовал гневный взгляд Петра. Подойдя к микрофону, он повернулся к кардиналам. Они встали. Епифано держал перед ним тонкую книжицу с предписанными ритуалами, открытую на втором разделе: «Начало конклава». Ломели осенил книгу крестным знамением: – In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[56]. – Amen. – Досточтимые братья, совершив священные действия сегодня утром, мы сейчас открываем конклав для избрания нашего нового папы… Его усиленный микрофонами голос заполнял маленькую капеллу. Но, в отличие от утренней мессы в соборе, теперь он не испытывал никаких эмоций, никакого Божественного присутствия. Слова были только словами, заклинанием без магии. – Вся Церковь, которая присоединяется к нам в своих молитвах, просит немедленного пришествия Святого Духа, чтобы мы могли избрать достойного пастыря для всего христианского стада. Пусть Господь направит нас по пути истины, чтобы с помощью Благодатной Девы Марии, святых Петра и Павла и всех других святых мы могли действовать таким образом, который удовлетворил бы их. Епифано закрыл книгу и убрал ее. Один из трех церемониймейстеров у двери поднял церемониальный крест, другие держали зажженные свечи, и хор начал выходить из капеллы, распевая литанию всем святым. Ломели встал лицом к конклаву, сцепив руки, закрыв глаза и склонив голову в молитве. Имена святых, произносимые хором, звучали все тише по мере того, как хор продвигался по Царской зале к Сикстинской капелле. Он услышал шарканье обуви по мраморному полу – кардиналы шли следом за хором. Спустя какое-то время Епифано прошептал: – Ваше высокопреосвященство, нам пора. Он поднял взгляд: капелла была почти пуста. Выйдя из алтаря и во второй раз проходя мимо изображения распятия святого Петра, он старался не сводить взгляда с двери впереди. Но сила фрески была слишком велика. «А ты? – казалось, спрашивали глаза святого мученика. – Почему ты считаешь себя достойным избирать моего преемника?» В Царской зале по стойке «смирно» стояла шеренга швейцарских гвардейцев. Ломели и Епифано пристроились к хвосту процессии. Кардиналы, услышав имя очередного святого, распевали ответ: «Ora pro nobis»[57]. Они вошли в малый неф Сикстинской капеллы и здесь вынужденно остановились, пока те, кто шел впереди, рассаживались по своим местам. Слева от Ломели находились две печки, предназначенные для сжигания избирательных бюллетеней, перед ним маячила высокая, узкая спина Беллини. Декан захотел похлопать его по плечу, наклониться и пожелать удачи. Но повсюду стояли телевизионные камеры, а рисковать он не мог. И потом, он был уверен: Беллини общается с Господом. Минуту спустя они, пройдя через проем в решетке, поднялись по временному деревянному пандусу на приподнятый пол капеллы. Играл орган. Хор все еще распевал имена святых: «Sancte Antoni… Sancte Benedicte…» Большинство кардиналов уже стояли на своих местах за длинными рядами столов. Беллини последним провели на его место. Когда в проходе никого не осталось, Ломели прошел по бежевому ковру к столу, на котором для принесения присяги лежала Библия. Он снял биретту и протянул Епифано. Хор начал петь «Veni Creator Spiritus»: Приди, Дух животворящий, Войди в сердца Твоего народа, Наполни небесной благодатью Сотворенные Тобой сердца… Когда песнопение закончилось, Ломели подошел к алтарю. Он был длинен и узок, вделан в стену как двойной очаг. Взгляд Ломели скользнул над алтарем по стене с фреской «Страшного суда». Он видел ее, вероятно, тысячу раз, но никогда не ощущал ее мощь так, как в эти несколько секунд. У него возникло впечатление, будто его засасывает туда. Когда он поднялся на ступеньку, то оказался на одном уровне с прóклятым, которого тащат в ад, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки, прежде чем он смог обратиться к конклаву. Епифано держал перед ним книгу, и Ломели стал нараспев произносить молитву: «Ecclesiae tuae, Domine, rector et custos»[58], а потом начал приносить присягу. Кардиналы, согласно чинопоследованию, читали слова вместе с ним: – «Мы, кардиналы-выборщики, участвующие в выборах верховного понтифика, обещаем и клянемся как по отдельности, так и все вместе верно и тщательно блюсти предписания Апостольской конституции… Мы также обещаем и клянемся, что тот из нас, кто Божьим промыслом будет избран Римским понтификом, посвятит себя проведению в жизнь примата Петра как пастыря Вселенской церкви… Мы обещаем и клянемся хранить с величайшим тщанием в тайне как от мирян, так и клириков все, что так или иначе связано с избранием Римского понтифика и всеми событиями, которые могут происходить во время избрания…» Ломели вернулся по проходу к столу, на котором лежала на подставке Библия. – И я, Якопо Бальдассаре, кардинал Ломели, обещаю и клянусь. – Он положил руку на открытую страницу. – И да поможет мне Господь и эти Святые Евангелия, к которым я прикасаюсь рукой. Закончив, он занял место в конце длинного стола близ алтаря. Рядом сидел патриарх Ливана, а за ним – Беллини. Теперь Ломели только оставалось смотреть, как кардиналы приносят короткую клятву. Он прекрасно видел каждое лицо. Через несколько дней телевизионные режиссеры просмотрят запись церемонии и найдут нового папу именно в этот момент с рукой на Евангелиях, и тогда его возвышение станет неизбежным – так всегда происходило. Ронкалли, Монтини, Войтыла и даже бедный маленький неловкий папа Лучани[59], который умер, едва пробыв понтификом месяц. Все они теперь смотрят с длинной величественной ретроспективной галереи, осиянные славой своей судьбы. Разглядывая парад кардиналов, Ломели пытался вообразить каждого из них в белом папском одеянии. Са, Контрерас, Хиерра, Фитцджеральд, Сантос, Де Лука, Лёвенштайн, Яначек, Бротцкус, Виллануева, Накитанда, Саббадин, Сантини – папой мог стать любой из них. Не обязательно, что папой изберут кого-то из тех, кто сегодня считается фаворитом. Была старая пословица: «Тот, кто приходит на конклав папой, покидает его кардиналом». В прошлый раз никто не предполагал, что его святейшество станет папой, и тем не менее в четвертом голосовании он получил две трети голосов. «Господи, пусть наш выбор падет на достойного кандидата и пусть наши действия не будут ни разрушительными, ни продолжительными, а воплощают собой единство Твоей Церкви. Аминь». Всей Коллегии понадобилось более получаса, чтобы принести клятву. Потом архиепископ Мандорфф в качестве обер-церемониймейстера папских церемоний подошел к микрофону на стойке под фреской «Страшного суда». Своим тихим, ясным голосом, четко ударяя все четыре слога, он произнес официальную формулу: – Extra omnes[60]. Телевизионные прожектора погасли, и четыре церемониймейстера, священники и официальные лица, хор, агенты службы безопасности, телеоператор, фотограф, единственная монахиня и командир швейцарских гвардейцев в шлеме с белыми перьями – все покинули свои места и двинулись прочь из капеллы. Мандорфф дождался, когда выйдет последний из них, потом прошел по устланному ковром проходу к большим двойным дверям. Часы показывали четыре часа сорок шесть минут пополудни. Последнее, что увидел внешний мир из конклава, была гордая лысая голова Мандорффа, потом дверь закрылась изнутри – и телевизионная трансляция закончилась. 7. Первое голосование Позднее, когда эксперты, которым платили за анализ результатов конклава, попытались пробить стену секретности и разузнать, что случилось, их источники сходились в одном: разделение началось в тот момент, когда Мандорфф закрыл дверь. В Сикстинской капелле теперь оставались только два человека, которые не были кардиналами-выборщиками. Одним из них был Мандорфф, другим – старейший обитатель Ватикана кардинал Витторио Скавицци, девяносточетырехлетний генеральный викарий-эмерит Рима. Скавицци выбрала Коллегия вскоре после смерти его святейшества, чтобы произнести то, что в Апостольской конституции называется «зрелым размышлением». Предполагалось, что это произойдет непосредственно перед первым голосованием. Смысл его выступления состоял в том, чтобы в последний раз напомнить конклаву о высокой ответственности «действовать с праведным намерением во благо Вселенской церкви». Традиционно это делал кто-то из кардиналов, перешагнувший восьмидесятилетний рубеж, а потому не имевший права голоса, – подачка старой гвардии. Ломели не помнил, почему они в конечном счете выбрали Скавицци. У него было столько других забот, что он не придал этому решению особого значения. Он подозревал, что предложение сделал Тутино – это произошло до того, как выяснилось, что префект Конгрегации по делам епископов (который находился под расследованием за злополучное расширение своих апартаментов) собирается поддерживать Тедеско. Теперь, когда Ломели смотрел, как архиепископ Мандорфф подводит к микрофону престарелого клирика – его усохшее тело согнулось в одну сторону, искалеченная артритом рука судорожно сжимала листы бумаги, узкие глаза горели решимостью, – предчувствие тревоги накатило на него. Скавицци ухватил микрофон и подтащил к себе. Усиленные аппаратурой звуки эхом разнеслись по капелле. Он держал текст прямо у себя перед глазами. Несколько секунд ничего не происходило, но потом постепенно из хрипов его прерывистого дыхания стали рождаться слова. – Братья кардиналы, в этот момент огромной ответственности давайте с особым внимаем слушать то, что говорит нам Господь Своими собственными словами. Когда я услышал декана этого ордена, его проповедь сегодня утром, использование послания святого Павла к ефесянам в качестве аргумента сомнения, я не поверил своим ушам. Сомнение! Неужели этого нам не хватает в современном мире? Сомнения? Тело капеллы издало слабый звук – лепет, всеобщий вздох, шевеление на стульях. Ломели слышал в ушах биение собственного сердца. – Несмотря на поздний час, я вас умоляю послушать, что на самом деле сказал святой Павел: нам необходимо единство в нашей вере и в нашем знании Христа, чтобы не быть младенцами, «колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения»[61]. Он, братья, говорит о лодке, попавшей в шторм, это лодка святого Петра, наша Святая католическая церковь, которая, как никогда прежде в истории, отдана на милость «лукавству человеков, хитрому искусству обольщения»[62]. Ветра и волны, которым противостоит наше судно, имеют разные имена: атеизм, национализм, марксизм, либерализм, индивидуализм, феминизм, капитализм, но каждый из этих «измов» пытается сбить нас с верного курса. Ваша задача, кардиналы-выборщики, состоит в том, чтобы выбрать нового капитана, который не будет обращать внимания на сомневающихся среди нас и станет твердо держать штурвал. Каждый день рождает новые «измы». Но не все идеи имеют одинаковую цену. Не каждому мнению следует уделять внимание. Как только мы уступим «диктатуре релятивизма», как ее точно назвали, и будем пытаться выжить, приспосабливаясь к каждой секте-однодневке и причуде модернизма, наш корабль будет потерян. Нам не нужна Церковь, которая будет двигаться с миром, нам нужна Церковь, которая будет двигать мир. Помолимся же Господу, чтобы Святой Дух посетил эти размышления и указал вам на пастыря, который положит конец колебаниям последних времен, пастыря, который снова поведет к знанию Христа, к Его любви и истинной радости. Аминь. Скавицци отпустил микрофон. Взрыв усиленных звуков разнесся по капелле. Викарий-эмерит, пошатываясь, поклонился алтарю, потом взял Мандорффа под руку. Тяжело опираясь на архиепископа, он похромал по проходу, все глаза в капелле в полном молчании наблюдали за ним. Старик не смотрел ни на кого, даже на Тедеско, который сидел в переднем ряду почти напротив декана. Теперь Ломели понял, почему патриарх Венеции пребывал в таком благодушном настроении. Он знал, что произойдет. Не исключено, что он сам и написал эту речь. Скавицци и Мандорфф вышли из поля зрения, скрылись за решеткой. В оглушительной тишине хорошо были слышны их шаги по мраморному полу. Двери Сикстинской капеллы открылись и закрылись, ключ повернулся в замке. Конклав. От латинского «con clavis»: «с ключом». С тринадцатого века именно так Церковь обеспечивала принятие решения кардиналами. Их не выпустят из капеллы, пока они не выберут папу, – только на сон и еду. Наконец кардиналы-выборщики остались одни. Ломели поднялся и подошел к микрофону. Он двигался медленно, пытаясь сообразить, как наилучшим образом уменьшить нанесенный только что ущерб. Его, естественно, обидели персональные выпады, но это беспокоило куда меньше, чем более широкая угроза его миссии, которая прежде всего состояла в том, чтобы сохранить единство Церкви. Он чувствовал потребность снять напряжение, дать рассеяться шоку, предоставить возможность аргументам в защиту терпимости снова возобладать в умах кардиналов. Он предстал перед конклавом в тот момент, когда большой колокол собора Святого Петра начал отзванивать пять часов. Ломели посмотрел на окна. Небо уже потемнело. Он дождался, когда стихнут отзвуки пятого удара. – Братья кардиналы, после выслушанной нами бодрящей речи… – он сделал паузу, услышав сочувственные смешки, – мы можем перейти к первому голосованию. Однако в соответствии с Апостольской конституцией голосование может быть отложено, если у кого-то из членов конклава имеются возражения. Не хочет ли кто-нибудь перенести голосование на завтра? Я понимаю, день был чрезвычайно долгий и кому-то может потребоваться время, чтобы поразмышлять над тем, что мы сейчас услышали. После некоторой паузы поднялся Красински, опираясь на палку. – Братья кардиналы, глаза всего мира устремлены на дымоход капеллы. С моей точки зрения, было бы по меньшей мере странно, если бы мы на этом и закончили сегодня. Я полагаю, мы должны голосовать. Он осторожно опустился на стул. Ломели посмотрел на Беллини. Его лицо оставалось непроницаемым. Никто больше не высказался. – Превосходно, – произнес Ломели. – Значит, будем голосовать. Пройдя на свое место, он взял свод правил и избирательный бюллетень, после чего вернулся к микрофону. – Дорогие братья, вы видите перед собой вот такой бюллетень. – Он поднял в руке бумагу и дождался, когда кардиналы откроют свои папки красной кожи. – Вы видите, что в верхней части на латыни написано: «Я выбираю верховным понтификом», а нижняя часть пуста. В нижней части вы должны написать имя выбранного вами кандидата. Прошу вас сделать так, чтобы никто не видел вашего предпочтения, в противном случае ваш бюллетень будет признан недействительным и ликвидирован. И прошу вас писать разборчиво и так, чтобы ваш почерк невозможно было опознать. Теперь, если вы обратитесь к пункту шестьдесят шесть пятой главы Апостольской конституции, вы найдете там процедуру, которой должны следовать. Когда все открыли свод правил, он прочел этот пункт вслух, чтобы убедиться, что они поняли: – «Каждый кардинал-выборщик, в порядке очередности заполнив и сложив свой бюллетень, держит его так, чтобы он был виден, и несет к алтарю, у которого стоят наблюдатели и где размещена урна, поверх нее лежит чаша, на эту чашу и надлежит положить бюллетень. Подойдя к алтарю, кардинал-выборщик громко произносит следующие слова клятвы: „Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания“. После чего выборщик кладет бюллетень на чашу, затем с нее сбрасывает его в урну. После этого кланяется алтарю и возвращается на место». Всем ясно? Превосходно. Наблюдатели, пожалуйста, займите свои места. Три человека, которые должны подсчитывать бюллетени, были выбраны жребием на предыдущей неделе: архиепископ Вильнюса кардинал Лукша, префект Конгрегации священников кардинал Меркурио, архиепископ Вестминстерский кардинал Ньюбай. Они поднялись со своих мест в разных концах капеллы и направились к алтарю. Ломели вернулся на стул и взял авторучку, предоставленную Коллегией. Он прикрыл свой бюллетень рукой, как экзаменуемый, который не хочет, чтобы сосед видел его ответ, и прописными буквами начертал: «БЕЛЛИНИ». Сложил бюллетень, встал и, держа его в поднятой руке, направился к алтарю. – Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания. На алтаре стояла большая вычурная урна, больше обычных алтарных сосудов, укрытая простой серебряной чашей, служившей для нее крышкой. Под внимательными взглядами наблюдателей он положил свой бюллетень на чашу, поднял ее двумя руками и сбросил сложенный лист в урну. Поставив чашу на место, поклонился алтарю и вернулся за стол. Три патриарха Восточных церквей проголосовали следующими, за ними к урне подошел Беллини. Он повторил клятву с придыханием в голосе, а когда вернулся на место, приложил руку ко лбу и, казалось, погрузился в размышления. Ломели был слишком напряжен, чтобы молиться или размышлять, он снова наблюдал шествующих мимо него кардиналов. Тедеско, казалось, нервничал, что было для него необычно. Он неловко сбросил свой бюллетень в урну, и тот упал на алтарь, – Тедеско пришлось взять его и бросить в урну рукой. Интересно, проголосовал ли он сам за себя, подумал Ломели… Трамбле вполне мог так поступить; никакие правила этого не запрещали. Клятва говорила только о том, что ты обязан голосовать за человека, который, по твоему мнению, должен быть избран. Канадец подошел к алтарю с почтительно опущенной головой, потом поднял глаза на «Страшный суд». Трамбле явно был взволнован; он демонстративно перекрестился. Еще одним человеком, верившим в свои способности, был Адейеми, который произнес клятву фирменным трубным голосом. Он сделал себе имя в качестве архиепископа Лагоса, когда его святейшество впервые приезжал в Африку: он тогда организовал мессу, собравшую более четырех миллионов. Папа в своей проповеди пошутил, сказав, что Джошуа Адейеми – единственный человек в Церкви, который может организовать службу без усиливающей аппаратуры. Потом Ломели увидел Бенитеза, впервые после вчерашнего вечера. Тут, по крайней мере, можно быть уверенным, что он не будет голосовать за себя. Церковная одежда, найденная для него, была длинновата. Его рочетто почти касалось земли, и он наступил на подол и едва удержал равновесие, подойдя к алтарю. Закончив голосование, двинулся на свое место, по пути иронически посмотрел на декана. Тот кивнул ему и одобрительно улыбнулся в ответ. У филиппинца есть привлекательное качество, подумал Ломели, но определить его нелегко: какое-то душевное благородство. Он может далеко пойти теперь, когда обрел известность. Голосование продолжалось больше часа. Когда оно началось, некоторые кардиналы переговаривались шепотком. Но ко времени, когда наблюдатели опустили собственные бюллетени и последний голосовавший – Билл Рудгард, младший кардинал-дьякон, – вернулся на свое место, тишина, казалось, стала всепоглощающей и абсолютной, как бесконечность пространства. «Господь вошел в капеллу, – подумал Ломели. – Мы изолированы от мира, сидим под замком в том месте, где встречаются время и вечность». Кардинал Лукша поднял урну и продемонстрировал ее конклаву, словно собирался благословить Святые Дары. Потом он передал урну кардиналу Ньюбаю, который, не разворачивая бюллетени, извлек их один за другим, громко пересчитывая, затем переложил во вторую урну, стоящую на алтаре. Далее англичанин на своем ломаном итальянском сообщил: – Проголосовало сто восемнадцать человек. Он и кардинал Меркурио удалились в Комнату слез, ризницу слева от алтаря, где висели папские одеяния трех разных размеров, и почти сразу же появились, неся маленький столик, который поставили перед алтарем. Кардинал Лукша положил на него белую материю и в центр поставил урну с бюллетенями. Ньюбай и Меркурио вернулись в ризницу и принесли три стула. Ньюбай отстегнул микрофон от стойки и перенес на стол. – Братья мои, – сказал он, – мы приступаем к подсчету голосов. И теперь, наконец выйдя из транса, конклав зашевелился. В папке перед каждым кардиналом лежал список в алфавитном порядке всех имеющих право голоса. Ломели с удовольствием отметил, что список обновили – включили в него и Бенитеза. Он взял ручку. Лукша извлек первый бюллетень из урны, развернул его, записал имя, передал Меркурио, который в свою очередь сделал запись у себя. Потом Меркурио передал бюллетень Ньюбаю, и тот серебряной иглой пронзил слово «выбираю» и нанизал бюллетень на красную шелковую нить. Он наклонился к микрофону и сказал легко и уверенно, как человек, окончивший частную школу и Оксфорд: – Первый голос был отдан за кардинала Тедеско. С каждым новым бюллетенем Ломели ставил галочку у имени кандидата. Поначалу трудно было понять, кто лидирует. Тридцать четыре кардинала – более четверти конклава – получили минимум по одному голосу; впоследствии говорилось, что это был своеобразный рекорд. Кардиналы голосовали либо за себя, либо за друга, либо за земляка. На довольно раннем этапе Ломели услышал и собственное имя и удостоил себя галочкой в списке. Его тронуло, что кто-то счел его достойным высочайшей чести. Кто бы это мог быть, спрашивал он себя. Но потом это случилось еще несколько раз, и он начал тревожиться. В условиях такого большого числа кандидатов более полудюжины голосов будет достаточно, по крайней мере теоретически, чтобы получить шансы на успех. Он сидел, опустив голову, сосредоточившись на подсчете. Но тем не менее иногда чувствовал на себе взгляды кардиналов через проход. Продвижение было медленным и тесным, распределение поддержки – странным образом хаотичным, так что кто-либо из лидеров мог получить два или три голоса подряд, а потом ни одного по двадцати следующим бюллетеням. Когда были подсчитаны приблизительно восемьдесят бюллетеней, стало ясно, какие кардиналы имеют шансы занять Святой престол. Как и прогнозировалось, это были Тедеско, Беллини, Трамбле и Адейеми. Когда подсчитали сто бюллетеней, ни у кого из них не было особых преимуществ. Но к концу стало происходить что-то странное: голоса за Беллини иссякли, а последние несколько имен, вероятно, были для него как удар молота: Тедеско, Ломели, Адейеми, Адейеми, Трамбле и последнее – как ни удивительно – Бенитез. Когда наблюдатели сверились и подтвердили итоги, по всей капелле здесь и там начались перешептывания. Ломели провел ручкой по своему списку, добавил голоса. Написал цифры против каждого имени. Тедеско 22 Адейеми 19 Беллини 18 Трамбле 16 Ломели 5 Другие 38 Число поданных за него голосов встревожило его. Если он оттянул на себя голоса тех, кто поддерживал Беллини, это могло стоить Альдо первого места, а с ним и ощущения неизбежности, которое могло бы привести его к победе. И в самом деле, чем внимательнее Ломели изучал цифры, тем более безотрадными для Беллини они казались. Разве Саббадин, руководитель его избирательного штаба, не прогнозировал за обедом, что по результатам первого голосования Беллини наверняка будет первым с двадцатью пятью голосами, тогда как Тедеско не наберет больше пятнадцати? Но Беллини пришел третьим, после Адейеми (этого никто не предвидел), и даже Трамбле отстал от него всего на два голоса. В одном можно не сомневаться, сделал вывод Ломели: ни один из кандидатов и близко не получил семидесяти девяти голосов, необходимых для победы. Он вполуха слушал Ньюбая, который зачитывал окончательные результаты: они всего лишь подтвердили то, что декан уже подсчитал сам. Он не слушал – открыл пункт семьдесят четвертый Апостольской конституции. Ни один из современных конклавов не длился более трех дней, но всякое могло случиться. По правилам, они должны голосовать, пока не выявят кандидата, который может собрать большинство в две трети, даже если для этого понадобится тридцать голосований на протяжении двенадцати дней. И только по завершении этого времени им позволено перейти на другую систему, в которой для избрания папы будет достаточно простого большинства. Двенадцать дней – ужасающая перспектива! Ньюбай закончил чтение результатов. Поднял красный шелковый шнурок, на который были нанизаны бюллетени. Связал два конца шнурка и посмотрела на декана. Ломели поднялся со своего места и взял микрофон. С алтарной ступеньки он видел Тедеско, изучающего результаты голосования, Беллини, уставившегося перед собой, Адейеми и Трамбле, которые тихо переговаривались с сидящими рядом кардиналами. – Братья мои кардиналы, на этом первое голосование завершается. Поскольку ни один из кандидатов не набрал необходимого большинства, мы сейчас заканчиваем работу и возобновим голосование утром. Прошу вас оставаться на своих местах, пока церковным служителям не будет позволено вернуться в капеллу. И позвольте напомнить вашим высокопреосвященствам, что вам не разрешается выносить из капеллы записи с результатами голосования. Ваши записки будут собраны и сожжены вместе с бюллетенями. Автобусы у выхода отвезут вас назад в Каза Санта-Марта. Смиренно прошу вас не обсуждать результаты сегодняшнего голосования в присутствии водителей. Спасибо вам за терпение. А теперь я прошу младшего кардинала-дьякона попросить выпустить нас. Рудгард встал и прошел к выходу из капеллы. Они услышали его стук в дверь и громкий голос, призывающий открыть ее: «Aprite le porte! Aprite le porte!» Это было похоже на голос заключенного, зовущего стражника. Несколько минут спустя он вернулся в сопровождении архиепископа Мандорффа, монсеньора О’Мэлли и других церемониймейстеров. Священники прошли вдоль столов и собрали в бумажные пакеты списки с результатами голосования. Некоторые кардиналы не хотели их отдавать, и их пришлось убеждать соблюдать правила. Другие держали бумаги до последней секунды. Они явно собирались запомнить цифры, подумал Ломели. А может быть, просто пожирали глазами единственное свидетельство того, что в один прекрасный день на выборах папы за них был подан голос. Большинство кардиналов не стали сразу спускаться к автобусам, а собрались в малом нефе посмотреть, как будут сжигать бюллетени и их записки. В конечном счете даже князьям Церкви не зазорно сказать, что они присутствовали при таком зрелище. Но и в этот момент процесс проверки голосов еще не закончился. Три кардинала, известные как ревизоры и тоже выбранные голосованием перед конклавом, должны были пересчитать голоса. Эти правила имели вековую традицию и свидетельствовали о том, насколько Отцы Церкви доверяют друг другу: для фальсификации выборов потребовался бы заговор не менее шести человек. По завершении проверки О’Мэлли присел на корточки, открыл дверь круглой печки и затолкал туда бумажные пакеты и бюллетени, нанизанные на шнурок. Он чиркнул спичкой, поджег растопку и аккуратно засунул пакеты внутрь. Ломели непривычно было видеть его занятым чем-то столь приземленным. Послышался рев пламени, и через несколько секунд содержимое топки было охвачено огнем. О’Мэлли закрыл металлическую дверцу. Во второй печке, квадратной формы, находилась смесь хлората калия, антрацена и серы в патроне, который загорался при нажатии кнопки. В девятнадцать часов сорок две минуты луч прожектора выхватил из ноябрьской тьмы временный металлический дымоход над крышей капеллы, из которого повалил черный дым. Члены конклава начали выходить из капеллы, а Ломели тем временем отвел О’Мэлли в сторону. Они встали в уголке, Ломели спиной к печкам. – Вы говорили с Моралесом? – Только по телефону, ваше высокопреосвященство. – И?.. О’Мэлли приложил палец к губам и посмотрел за плечо Ломели. Мимо проходил Трамбле, обмениваясь шутками с группой кардиналов из Штатов. На его вкрадчивом лице гуляла улыбка. Когда североамериканцы прошли в Царскую залу, О’Мэлли сказал: – Монсеньор Моралес эмоционально говорил, что не видит ни одной причины, по которой кардинал Трамбле не может стать папой. Ломели задумчиво кивнул. Ничего другого он и не ожидал. – Спасибо, что поговорили с ним. В глазах О’Мэлли появилось лукавое выражение. – Но вы простите меня, ваше высокопреосвященство, если я скажу, что не полностью поверил доброму монсеньору? Ломели уставился на него. До конклава и после ирландец служил секретарем Конгрегации по делам епископов и имел доступ к личным делам пяти тысяч высших клириков. Говорили, что у него чутье на тайны. – Какие у вас для этого основания? – Дело в том, что, когда я попытался порасспросить его о встрече его святейшества и кардинала Трамбле, он начал из кожи вон лезть, убеждая меня, что это была совершенно рутинная встреча. Мой испанский не идеален, но я должен сказать, эмоции настолько его переполняли, что это лишь усилило мои подозрения. Поэтому я сказал – я, надеюсь, не утверждал, что так оно и есть, – точнее, я намекнул на моем плохом испанском, что вы, кажется, видели документ, противоречащий этому. А он ответил, что вы можете не беспокоиться об этом документе: «El informe ha sido retirada». – El informe? Доклад? Он сказал, что речь шла о докладе? – «Доклад был изъят» – вот его точные слова. – Доклад о чем? Когда изъят? – Не знаю, ваше высокопреосвященство. Ломели молчал, обдумывая услышанное. Он потер глаза. День был долгий, и Ломели проголодался. Беспокоиться ли ему о том, что доклад был составлен, или успокоиться потому, что его, возможно, более не существует? И имеет ли это какое-либо значение, если принять во внимание, что Трамбле занял только четвертое место? Внезапно он всплеснул руками: он не может заниматься этим сейчас, пока изолирован от мира вместе с конклавом. – Может быть, за этим и нет ничего. Оставьте как есть. Я знаю, что могу положиться на вашу осмотрительность. Два прелата прошли по Царской зале. Агент службы безопасности поглядывал на них из-под фрески «Битва при Лепанто»[63]. Он чуть повернул голову и что-то прошептал то ли в рукав, то ли в лацкан. «О чем это они так взволнованно переговариваются?» – подумал Ломели. – Не случилось ли в мире чего-нибудь такого, о чем я должен знать? – спросил он. – Да нет. Главная тема международной прессы – конклав. – Никаких утечек, я надеюсь? – Никаких. Репортеры интервьюируют друг друга. Они стали спускаться по лестнице. Ступенек здесь было немало – тридцать или сорок, с обеих сторон освещенных электрическими лампами в форме свечей. Некоторым кардиналам такая крутизна казалась непомерной. – Должен добавить, что большой интерес вызывает кардинал Бенитез. Мы дали его биографическую справку, как вы просили. Я также включил информационную записку для вас на конфиденциальной основе. Он и в самом деле сделал стремительную карьеру, как ни один из епископов Церкви. – О’Мэлли вытащил из-под ризы конверт и протянул его Ломели. – Газета «La Repubblica» считает, что его театральное появление – это часть секретного плана покойного папы. Ломели рассмеялся: – Я бы порадовался, существуй такой план – секретный или нет! Но я чувствую, что единственный, у кого есть план на этот конклав, – Господь Бог, и пока Он не торопится его раскрыть. 8. Инерция Ломели ехал в Каза Санта-Марта молча, прижавшись щекой к холодному окну. Шуршание покрышек по влажной брусчатке внутренних двориков странным образом действовало успокаивающе. Над Ватиканскими садами огни пассажирского лайнера спускались к аэропорту Фьюмичино. Он пообещал себе на следующее утро дойти до Сикстинской капеллы пешком, независимо от того, будет дождь или нет. Заточение в душном пространстве было не только вредно для здоровья: оно препятствовало духовным размышлениям. Когда они доехали до гостиницы, Ломели прошел мимо шепчущихся кардиналов прямо в свою комнату. Здесь за время его отсутствия побывали монахини, прибрали номер. Его риза находилась в стенном шкафу, простыни на кровати были аккуратно подвернуты. Он снял моццетту и рочетто, повесил на спинку стула, потом преклонил колени на скамейку для моления. Поблагодарил Господа за помощь в исполнении его обязанностей на протяжении этого дня. Даже позволил себе маленькую шутку. «И спасибо Тебе, Господи, за то, что говорил с нами через голосование в конклаве, и я молюсь о том, чтобы Ты поскорее дал нам мудрость понять, что же Ты пытаешься до нас донести». Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса, изредка прерываемые смехом. Ломели посмотрел на стену. Теперь он не сомневался, что его сосед – Адейеми. Ни у кого из членов конклава не было такого низкого голоса. Похоже, там проходила встреча со сторонниками. Раздался новый взрыв смеха. Рот Ломели неодобрительно вытянулся. Если Адейеми и в самом деле чувствовал, что папство, возможно, идет ему в руки, то он должен лежать на кровати в темноте, охваченный безмолвным ужасом, а не предвкушать будущее. Но потом он упрекнул себя за самодовольство. Первый черный папа – для мира это станет потрясением. Кто может порицать человека за то, что он радуется перспективе такого проявления Божественной воли? Он вспомнил про конверт, врученный ему О’Мэлли. Медленно поднялся с хрустом в коленях, сел за стол и вскрыл письмо. Внутри оказались два листа. Один – биографическая справка Ватиканской пресс-службы. Кардинал Винсент Бенитез Кардинал Бенитез, 67 лет. Родился в Маниле, Филиппины. Учился в семинарии Сан-Карлоса и был посвящен в сан в 1978 году архиепископом Манилы, его высокопреосвященством кардиналом Джейми Сином. Его первое место служения – церковь в Санто-Ниньо-де-Тонто, а потом в церкви Богородицы Заброшенного Прихода (Санта-Ана). Широко известен по своей работе в беднейших районах Манилы, организовал восемь приютов для бездомных девочек по проекту Благодатная Санта-Маргарита де Кортона. В 1996 году после убийства бывшего архиепископа Букавы Кристофера Мунзихирвы[64] отец Бенитез по его просьбе был переведен в Демократическую Республику Конго, где занимался миссионерской работой. Впоследствии он создал католическую больницу в Букаве, чтобы помочь женщинам, ставшим жертвами племенного насилия во время Первой и Второй конголезских войн. В 2017-м получил титул монсеньора. В 2018 году был назначен архиепископом Багдада. Был принят в Коллегию кардиналов in pectore ранее в нынешнем году покойным папой. Ломели дважды перечитал текст, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Багдадское епископство было крохотное (если он не ошибался, сегодня число прихожан там едва превышало две тысячи), но и при этом Бенитез, казалось, из миссионера сразу превратился в архиепископа без всяких промежуточных ступеней. Ломели никогда не слышал о таком немыслимом повышении. Он обратился к сопроводительной записке О’Мэлли: Ваше высокопреосвященство, судя по личному делу кардинала Бенитеза в дикастерии[65], его святейшество познакомился с ним во время поездки по Африке в 2017 году. Работа Бенитеза настолько его впечатлила, что папа произвел его в монсеньоры. Когда освободилось место в Багдадской епархии, его святейшество отверг три предложенные ему Конгрегацией по делам епископов кандидатуры и настоял на назначении отца Бенитеза. В январе этого года, получив незначительные ранения в результате взрыва начиненной взрывчаткой машины, епископ Бенитез подал в отставку на медицинских основаниях, но отозвал заявление после частной встречи в Ватикане с его святейшеством. В остальном его дело на удивление скудно. РО’М Ломели откинулся на стуле. У него выработалась привычка: погружаясь в размышления, он покусывал сбоку указательный палец правой руки. Значит, здоровье Бенитеза пострадало вследствие террористической атаки в Багдаде? Может быть, этим и объяснялась его хрупкая внешность? В любом случае его служение проходило в таких жутких местах, что это не могло не сказаться на его здоровье. У Ломели не осталось сомнений: этот человек собрал в себе все лучшее, что может предложить христианская вера. Ломели решил незаметно приглядывать за ним и упоминать в своих молитвах. Раздался удар колокола, извещающий о том, что ужин подан. Часы показывали половину девятого вечера. – Давайте смотреть фактам в лицо. Наши результаты не так хороши, как мы надеялись. Архиепископ Милана Саббадин в поблескивающих в свете люстр очках без оправы оглядел столик, за которым собрались итальянские кардиналы – основа поддержки Беллини. Ломели сидел напротив Саббадина. Наступил вечер, когда дела конклава стали решаться всерьез. Хотя теоретически папская конституция запрещала кардиналам-выборщикам входить «в какой-либо форме в пакты, договоренности, давать обещания или согласия» под угрозой исключения, теперь конклав стал выборами, а потому делом арифметики: кто может получить семьдесят девять голосов? Тедеско, чьи шансы выросли, поскольку при первом голосовании он получил больше всех голосов, рассказывал какую-то историю за столом южноамериканских кардиналов и промокал глаза салфеткой, довольный собственным юмором. Трамбле серьезно слушал точки зрения юго-восточных азиатов. Адейеми, опасавшийся конкурентов, был приглашен за столик консервативных архиепископов из Восточной Европы – Вроцлава, Риги, Львова, Загреба, – желавших узнать его взгляды по социальным вопросам. Даже Беллини, казалось, предпринимает какую-то попытку: Саббадин усадил его за стол североамериканцев, и он теперь рассказывал о своих планах предоставления большей автономии епископам. Монахини, подававшие еду, не могли не слышать обрывки разговоров о положении дел, и впоследствии некоторые из них стали полезными источниками информации для репортеров, пытавшихся воссоздать перипетии конклава; одна из монахинь даже сохранила салфетку, на которой кто-то из кардиналов написал цифры голосов, набранных лидерами первого тура. – Означает ли это, что мы не можем выиграть? – продолжил Саббадин. Он опять заглянул в глаза всех собеседников, и Ломели недоброжелательно подумал, насколько потрясенный у того вид: его надежды стать государственным секретарем при папстве Беллини получили сокрушительный удар. – Конечно, мы все еще можем выиграть! – заявил Саббадин. – Наверняка после сегодняшнего голосования можно сказать только одно: следующим папой станет один из четверых – Беллини, Тедеско, Адейеми или Трамбле. – А вы не забываете нашего друга декана? – вмешался Делл’Аква, архиепископ Болоньи. – Он получил пять голосов. – При всем величайшем уважении к Якопо, я бы сказал, что история не знает прецедентов, когда кандидат, набравший в первом туре так мало голосов, стал бы серьезным конкурентом на престол. Но Делл’Аква не позволил оставить тему: – А как насчет Войтылы на втором конклаве семьдесят восьмого года? Он получил всего ничего голосов в первом туре, но в восьмом его избрали. – Ну хорошо, – раздраженно махнул рукой Саббадин, – такое случилось раз в столетие. Но давайте не будем отвлекаться – у нашего декана нет амбиций Карола Войтылы. Если только он не скрывает их от нас. Ломели посмотрел в свою тарелку. Основным блюдом была курица в пармской ветчине. Блюдо было сухим и пережаренным, но они все равно ели. Он знал, что Саббадин винит его в оттягивании на себя голосов Беллини. В сложившихся обстоятельствах он чувствовал, что должен сделать заявление, и сказал: – Мое положение смущает меня. Если я узнаю, кто мои сторонники, я попрошу их голосовать за кого-то другого. И если они меня спросят, за кого буду голосовать я, отвечу: Беллини. Ландольфи, архиепископ Турина, сказал: – Разве вы не должны хранить нейтралитет? – Я не могу агитировать за него, если вы об этом спрашиваете. Но если меня спросят о моем мнении, то, полагаю, у меня есть право выразить его. Беллини, безусловно, наиболее подходящая фигура, чтобы возглавить Вселенскую церковь. – Вы послушайте, – аргументировал Саббадин. – Если пять голосов декана отойдет нам, то у нас будет двадцать три. Все эти безнадежные кандидаты, которые сегодня получили один или два голоса, завтра отпадут. Это означает, что появится еще около тридцати восьми голосов. Мы просто должны получить большинство из них. – Просто? – переспросил Делл’Аква насмешливым тоном. – Боюсь, в этом нет ничего простого, ваше высокопреосвященство! Никто ничего не смог возразить на это. Саббадин покраснел, и они продолжили есть в тишине. Если та сила, которую люди светские называют инерцией, а люди верующие считают Святым Духом, и была с кем-то из кандидатов в этот вечер, то с Адейеми. И его конкуренты, казалось, чувствовали это. Например, когда кардиналы поднялись за кофе, а патриарх Лиссабона Руи Брандао д’Круз вышел в закрытый дворик выкурить свою вечернюю сигару, Ломели отметил, что Трамбле немедленно поспешил за ним, предположительно, чтобы заручиться его поддержкой. Тедеско и Беллини переходили от столика к столику. А нигериец просто отстраненно стоял в углу в холле, полагая, что его сторонники будут приводить к нему потенциальных избирателей, которые хотели бы обменяться с ним соображениями. Вскоре перед ним образовалась небольшая очередь. Ломели, опираясь на стойку регистрации, прихлебывал кофе и наблюдал за поведением Адейеми. Будь он белым, думал Ломели, либералы обрушились бы на него как на реакционера похлеще Тедеско. Но тот факт, что он был черный, выводил его из-под критики. Его обличительные речи против гомосексуализма, например, они могли объяснить всего лишь проявлением его африканской крови. Ломели начал чувствовать, что он недооценивал Адейеми. Может быть, он и был тем кандидатом, который способен объединить Церковь. И уж определенно он обладал широтой души, необходимой человеку для того, чтобы занять трон святого Петра. Ломели понял, что смотрит на Адейеми слишком открыто. Ему следовало смешаться с другими. Но разговаривать ни с кем не хотелось. Он прошел по холлу, держа перед собой чашку с блюдцем, словно щит. Улыбался, кивал тем, кто приближался к нему, но ни на секунду не останавливался. За углом, рядом с дверью в часовню, стоял Бенитез в центре группы кардиналов, которые внимательно слушали его. Интересно, что он им рассказывал? Филиппинец бросил взгляд поверх его окружения и увидел, что Ломели смотрит в его направлении. Извинившись, Бенитез направился к декану: – Добрый вечер, ваше высокопреосвященство. – И вам всего доброго. Ломели положил руку на плечо Бенитеза и озабоченно заглянул ему в глаза: – Как ваше здоровье? – Здоровье превосходно, спасибо. Он чуть напрягся, услышав вопрос, и Ломели вспомнил, что сведения о попытке отставки Бенитеза на медицинских основаниях получены конфиденциально. – Простите, – произнес Ломели, – боюсь показаться навязчивым. Хотел лишь узнать, отдохнули ли вы после вашего путешествия? – Совершенно, спасибо. Спал прекрасно. – Замечательно. Для нас большая радость ваш приезд. Он похлопал филиппинца по плечу и тут же убрал руку. Отхлебнув кофе, сказал: – Я заметил, что вы в Сикстинской капелле нашли своего кандидата. – Да, и вправду нашел, декан, – застенчиво улыбнулся Бенитез. – Я голосовал за вас. Чашка в руках Ломели удивленно звякнула о блюдце. – Боже праведный! – Извините. Я не должен был говорить? – Нет-нет, не в этом дело. Для меня это большая честь. Но я не серьезный кандидат. – При всем моем уважении, ваше высокопреосвященство, разве не ваши коллеги должны это решать? – Конечно, вы правы. Но боюсь, знай вы меня получше, вы пришли бы к выводу, что я ни с какой стороны не достоин папского престола. – Любой истинно достойный должен считать себя недостойным. Разве не об этом вы говорили в своей проповеди? Без сомнения нет веры? Это так отвечает моим собственным мыслям. То, что я видел в Африке, у любого человека вызвало бы сомнения в милосердии Господа. – Мой дорогой Винсент… – вы позволите мне называть вас так? – я прошу вас при следующем голосовании поддержать одного из наших братьев, у которого есть реальные шансы на победу. Я голосую за Беллини. Бенитез покачал головой: – Беллини кажется мне… его святейшество как-то раз дал мне свою характеристику Беллини: «блестящий неврастеник». Извините, декан. Я буду голосовать за вас. – Даже несмотря на то, что я прошу вас? Вы ведь и сами получили сегодня голос, разве нет? – Получил. По нелепой случайности! – Тогда представьте, что бы вы чувствовали, если бы я продолжал настаивать на вашей кандидатуре и вы каким-то чудом победили бы. – Это стало бы катастрофой для Церкви. – Да, то же самое случится, если папой стану я. По крайней мере, обещайте мне подумать над тем, о чем я прошу. Бенитез пообещал. После разговора с Бенитезом Ломели разволновался настолько, что решил попытаться поговорить с другими претендентами. Он нашел Тедеско в холле – тот в одиночестве сидел в кресле с алой обивкой, сложив пухлые, в ямочках, руки на объемистом животе и водрузив ноги на кофейный столик. Ноги у него были весьма миниатюрны для человека его сложения, облачены в поношенные и бесформенные ортопедические туфли. – Я хотел сообщить вам, что делаю все возможное, чтобы мое имя не присутствовало среди кандидатов во втором голосовании, – сказал Ломели. Тедеско посмотрел на него прищуренными глазами: – И зачем вам это понадобилось? – Затем, что я не хочу жертвовать своим нейтралитетом декана. – Но вы уже сделали это сегодня утром. – Мне жаль, если это было воспринято таким образом. – Да не беспокойтесь вы. Что касается меня, то я надеюсь, вы останетесь в кандидатах. Я хочу, чтобы эти вопросы стали предметом дискуссии. Мне показалось, Скавицци неплохо ответил вам в своем выступлении. И потом… – он довольно повилял своими миниатюрными ногами и закрыл глаза, – вы раскалываете либеральный электорат! Ломели секунду-другую смотрел на него. Сдержать улыбку было невозможно. Тедеско был хитер, как крестьянин, продающий свинью на рынке. Сорок голосов – вот все, что требовалось патриарху Венеции; сорок голосов, и у него будет блокирующая треть, которая не допустит избрания ненавистного либерала. Он станет затягивать конклав сколь угодно долго, если ему это потребуется. Тем скорее нужно Ломели выбраться из того стеснительного положения, в котором он оказался. – Желаю вам спокойной ночи, патриарх. – Доброй ночи, декан. До окончания вечера ему удалось поговорить с тремя другими ведущими кандидатами, и каждому он повторял свое намерение не претендовать на избрание. – Я вас прошу, говорите об этом всякому, кто назовет мое имя. Скажите, пусть придут и поговорят со мной, если сомневаются в моей искренности. Мое желание состоит только в том, чтобы послужить конклаву и помочь ему прийти к правильному решению. Я не смогу это сделать, если буду выступать в роли одного из претендентов. Трамбле нахмурился и потер подбородок: – Простите меня, декан, но если мы сделаем это, то разве в глазах других вы не будете выглядеть просто образцом скромности? Если посмотреть на это дело с точки зрения Макиавелли, то можно сказать, что это умный избирательный ход. Ответ был настолько оскорбителен, что у Ломели возникло искушение задать Трамбле вопрос о так называемом изъятом докладе о деятельности камерленго. Но какой в этом смысл? Он просто все будет отрицать. Вместо этого Ломели вежливо сказал: – Ситуация такова, как я вам описал, ваше высокопреосвященство, и я предоставляю вам действовать так, как вы считаете нужным. Потом он поговорил с Адейеми, который отвечал, как подобает государственному мужу: – Я считаю такой подход принципиальным, декан, именно такого отношения я и ждал от вас. Я скажу моим сторонникам, чтобы они распространили ваши слова. – А у вас, как я думаю, немало сторонников. Адейеми тупо посмотрел на него, и Ломели улыбнулся: – Простите меня: ничего не мог поделать – я слышал, у вас сегодня происходило маленькое собрание. Наши номера по соседству, а стены очень тонкие. – Ах да! Выражение на лице Адейеми прояснилось, и он добавил: – После первого голосования наступила определенная эйфория. Видимо, это было не очень благопристойно. Больше такого не случится. Ломели перехватил Беллини, когда тот собирался подняться в свой номер, и сказал ему то же, что говорил остальным. – Я чувствую себя очень несчастным из-за того, что несколько голосов, которые я получил, достались мне за ваш счет, – добавил он. – Не переживайте. У меня словно гора с плеч. Похоже, возникло всеобщее ощущение, что перспективы сесть на папский трон для меня становятся все призрачнее. Если так – а я молюсь, чтобы так оно и было, – я могу только надеяться, чтобы победителем стали вы. Беллини взял Ломели под руку, и два старых приятеля пошли вверх по лестнице. – Вы – единственный из нас, кто обладает чистотой и интеллектом, чтобы стать папой, – сказал Ломели. – Нет. Спасибо вам. Но я слишком раздражителен, а нам нельзя иметь раздражительного папу. Но вы должны быть осторожны, Якопо. Я говорю это серьезно: если мои позиции еще более ослабятся, основная часть моих сторонников, вероятно, перейдет к вам. – Нет-нет-нет, это было бы кошмаром! – Подумайте. Наши соотечественники отчаянно хотят иметь папу-итальянца, но в то же время большинству из них невыносима сама мысль о Тедеско. Если я потерплю неудачу, то единственным приемлемым кандидатом, за которым они могут пойти, становитесь вы. Ломели остановился как вкопанный. – Какая ужасная мысль! Этого нельзя допустить! Они двинулись дальше, и он добавил: – Возможно, Адейеми окажется приемлемой кандидатурой. Ветер явно дует в его паруса. – Адейеми? Человек, который дал понять, что гомосексуалов в этом мире следует содержать в тюрьме, а в другом – в аду? Никакая он не приемлемая кандидатура! Они поднялись на второй этаж. Свечи, мерцавшие у дверей апартаментов покойного папы, проливали красное сияние на площадку. Два старших кардинала избирательной коллегии постояли несколько секунд, созерцая запечатанную дверь. – О чем он думал в последние недели? – Этот вопрос Беллини, казалось, обратил к самому себе. – Не спрашивайте меня, – сказал Ломели. – Я за последний месяц ни разу не встречался с ним. – Жаль! Он был странный. Недоступный. Таинственный. Я думаю, он предчувствовал смерть и его голова была полна всяких необычных идей. Я очень сильно ощущаю его присутствие. А вы? – И я. Я продолжаю говорить с ним. И часто чувствую, что он смотрит на нас. – Я в этом уверен. Что ж, здесь мы расстаемся. Мне на третий. – Беллини посмотрел на свой дверной ключ. – Комната триста один. Вероятно, мой номер прямо над покоями его святейшества. Может быть, его дух излучает себя через пол и поэтому я испытываю такое беспокойство? Выспитесь хорошо, Якопо. Кто знает, где мы будем в это время завтра. И тут, к удивлению Ломели, Беллини легонько поцеловал его сначала в одну, потом в другую щеку, затем развернулся и пошел дальше вверх по лестнице. – Доброй ночи, – сказал Ломели ему вслед. Беллини, не поворачиваясь, поднял в ответ руку. Ломели постоял еще минуту, глядя на закрытую дверь, запечатанную лентами и воском. Он вспоминал свой разговор с Бенитезом. Неужели его святейшество настолько хорошо знал филиппинца и доверял ему, что позволил себе в его присутствии критиковать собственного государственного секретаря? Тем не менее в этом замечании была какая-то достоверность. «Блестящий неврастеник». Он чуть ли не слышал голос ушедшего папы. В эту ночь Ломели тоже спал беспокойно. Впервые за много лет ему приснилась мать, вдовствовавшая сорок лет, она сетовала, что он холоден с ней… Когда он проснулся ни свет ни заря, ее жалобный голос все еще продолжал звучать в его ушах. Но когда прошла минута-другая, он понял, что и в самом деле слышит женский голос. Поблизости находилась женщина. Женщина? Он перекатился на бок, нащупал часы; они показывали почти три. Женский голос зазвучал снова: взволнованный, обвиняющий, почти истерический. Потом послышался низкий мужской: мягкий, успокаивающий, утешительный. Ломели сбросил с себя одеяло и включил свет. Несмазанные пружины кроватной рамы громко скрипнули, когда он спустил ноги на пол. Он осторожно на цыпочках подошел к стене, приложил ухо. Голоса смолкли. Он чувствовал, что по другую сторону тонкой стенки тоже слушают. Несколько минут он оставался в таком положении, наконец начал чувствовать себя глупо. Нет, его подозрения нелепы. Но потом раздался узнаваемый голос Адейеми (даже шепот этого кардинала резонировал), а за ним щелчок замка закрывающейся двери. Ломели быстро подошел к своей двери, распахнул ее как раз вовремя, чтобы увидеть исчезающую за углом синюю форму дочерей милосердия святого Викентия де Поля. Позднее Ломели стало ясно, что он должен был сделать дальше: немедленно одеться и постучать в дверь Адейеми. В этот ранний час, когда легенды еще не были выдуманы и отрицать случившееся невозможно, между ними мог произойти откровенный разговор. Но декан вместо этого улегся в постель, натянул одеяло до подбородка и стал взвешивать варианты. Наилучшим объяснением (иными словами, наименее дискредитирующим, с его точки зрения) было такое: монахиня пребывала в тревоге, она спряталась, когда все остальные сестры покинули здание в полночь, а потому пришла к Адейеми искать наставления. Многие монахини в Каза Санта-Марта были африканками, и не исключено, что она знала кардинала еще в Нигерии. Адейеми явно был виновен в серьезной неосмотрительности, впустив ее в свою комнату без сопровождения посреди ночи, но неосмотрительность еще не есть грех. После этого в голову Ломели хлынул поток других объяснений, но почти все из них отторгались воображением. Он в буквальном смысле приучил себя не иметь дела с такими мыслями. Еще с мучительных дней и ночей его молодого священничества он руководствовался пассажем из «Дневника души» папы Иоанна XXIII: «Что касается женщин и всего с ними связанного, никогда ни слова, никогда; женщин словно и не было в мире. Это абсолютное молчание даже между близкими друзьями обо всем, что связано с женщинами, было одним из самых принципиальных и продолжительных уроков моих первых лет священничества». Такова была суть жесткой умственной дисциплины, которая позволила Ломели нести обет безбрачия более шестидесяти лет. «Даже не думай о них». Одна только мысль о том, чтобы пойти в соседний номер и поговорить с глазу на глаз с Адейеми о женщине, лежала за пределами закрытой интеллектуальной системы декана, поэтому он решил забыть об этом происшествии. Если Адейеми захочет довериться ему, то он, естественно, выслушает его в духе исповедника. Если нет – будет вести себя так, словно ничего не случилось. Он протянул руку и выключил свет. 9. Второе голосование В шесть тридцать утра зазвонил колокол, призывая всех к утренней мессе. Ломели проснулся с ощущением неотвратимости судьбы, словно все его тревоги собрались где-то у него в голове, чтобы броситься на него, когда он проснется окончательно. Он прошел в душ и попытался снова прогнать опасения обжигающей водой. Но когда он стоял перед зеркалом и брился, они все еще были здесь – прятались у него за спиной. Он вытерся, оделся, опустился коленями на скамеечку и прочел молитву по четкам, потом молился о том, чтобы Христова мудрость и руководство не покидали его на протяжении испытаний предстоящего дня. Когда одевался, пальцы дрожали. Он замер и приказал себе успокоиться. Для каждого предмета одежды была своя молитва, – сутана, пояс, рочетто, моццетта, дзукетто, – и он произносил ее, надевая их. «Защити меня, Господи, поясом веры, – прошептал он, завязывая пояс на талии, – прогони пожар похоти, чтобы целомудрие обитало во мне год за годом». Однако он делал это механически, вкладывая в слова не больше чувства, чем если бы называл кому-то телефонный номер. Перед тем как выйти из комнаты, он посмотрел в зеркало на себя, облаченного в церковные одеяния. Пропасть между той фигурой, какой он казался, и человеком, которого он знал, никогда не была шире. Он прошел с группой кардиналов в часовню на цокольном этаже. Она размещалась в пристройке к основному зданию: простое модернистское сооружение со сводчатым потолком, с белыми деревянными балками и стеклом, подвешенным над полированным золотистым мраморным полом. На вкус Ломели, все это напоминало зал ожидания в аэропорту, но его святейшество, как это ни удивительно, предпочитал эту часовню капелле Паолина. Одна стена полностью состояла из толстого зеркального стекла, за ней находилась старая стена Ватикана, точечно украшенная у основания растениями в горшках. Отсюда было невозможно не только увидеть небо, но даже сказать – рассвело уже или нет. Двумя неделями ранее Трамбле пришел к Ломели и предложил служить утренние мессы в Каза Санта-Марта, и Ломели, на чьих плечах лежала Missa pro eligendo Romano Pontifice[66], с благодарностью принял его предложение. Теперь жалел об этом. Он видел, что дал кандидату идеальную возможность напомнить конклаву о своем умении служить литургию. Трамбле пел хорошо и был похож на клирика из какого-нибудь романтического голливудского фильма; на ум приходил Спенсер Трейси. Жесты настолько театральные, что можно было предположить контакт с Божественным духом, но недостаточно театральные, потому что Ломели видел в них фальшь и эгоцентризм. Когда Ломели встал в очередь для получения Святого причастия и преклонил колени перед кардиналом, ему в голову пришла святотатственная мысль: одна эта служба может стоить канадцу трех или четырех голосов. Последним причастился Адейеми. Возвращаясь на свое место, он тщательно избегал встречаться взглядом с Ломели или кем-нибудь другим. Он, казалось, полностью владел собой: был мрачен, погружен в свои мысли, отдавал себе отчет в происходящем. Ко второму завтраку, возможно, окончательно узнает, станет он папой или нет. После благословения несколько кардиналов остались помолиться, но большинство сразу же отправились завтракать. Адейеми сел, как обычно, за столик с африканскими кардиналами. Ломели занял место между архиепископами Гонконга и Себу. Они пытались вести вежливый разговор, но вскоре паузы стали длиннее, и, когда другие отправились в буфет за едой, Ломели остался на своем месте. Он наблюдал за монахинями, которые ходили между столиками, подавая кофе. К своему стыду, он понял, что до этого дня даже не обращал на них внимания. Их средний возраст, как ему подумалось, составлял около пятидесяти. Он видел тут все расы, но они все без исключения были низкорослыми, словно сестра Агнесса решила не принимать никого выше ее самой. Большинство носили очки. Все в этих женщинах (синие одежды, прически, скромные манеры, опущенные глаза, молчание), вероятно, имело целью сделать их незаметными, уже не говоря о том, чтобы ни в коем случае не сделать их объектом вожделения. Он предположил, что им отдан приказ не разговаривать: когда одна из монахинь наливала кофе Адейеми, он даже не посмотрел на нее. Но покойный папа по меньшей мере раз в неделю приглашал группу этих сестер на трапезу – еще одно проявление его смирения, вызывавшее в курии шепоток неодобрения. Около девяти часов Ломели отодвинул от себя нетронутую тарелку, поднялся и объявил присутствующим за столом, что пора возвращаться в Сикстинскую капеллу. Этим он инициировал всеобщий исход в холл. О’Мэлли уже стоял на месте у стойки регистрации с клипбордом для записей в руке. – Доброе утро, ваше высокопреосвященство. – Доброе утро, Рэй. – Хорошо спали, ваше высокопреосвященство? – Превосходно, спасибо. Если нет дождя, я, пожалуй, пойду пешком. Он дождался, когда швейцарские гвардейцы откроют дверь, и шагнул под утреннее небо. Воздух был прохладный и влажный. После жары в Каза Санта-Марта легкий ветерок в лицо освежал. У площади стоял ряд мини-автобусов с включенными двигателями, к каждому из них был приставлен агент службы безопасности в штатском. Пешая прогулка Ломели вызвала всплеск переговоров шепотком в рукав, а когда он направился к Ватиканским садам, то почувствовал, что следом идет его персональный телохранитель. Обычно в этой части Ватикана толклись чиновники курии, кто-то прибывал на работу, кто-то направлялся по делам; по брусчатке двигались машины с номерами, имеющими буквенный индекс SCV[67]. Но на время конклава все это пространство было очищено. Даже палаццо Сан-Карло, где глупый кардинал Тутино построил свои громадные апартаменты, казалось заброшенным. Словно на Церковь обрушилось какое-то страшное бедствие, стерло с лица земли всех верующих, не оставило никого, кроме агентов службы безопасности, наводнивших покинутый город, как черные скарабеи. В саду они стояли группкой за деревьями, разглядывая идущего мимо Ломели. Один прохаживался по дорожке с немецкой овчаркой на коротком поводке, проверял клумбы на наличие бомб. Ломели, подчинившись капризу, свернул с дороги и прошагал по ступенькам мимо фонтана на лужайку. Он поднял подол сутаны, чтобы не замочить. Чувствовал под ногами упругую траву, выделявшую влагу. Отсюда за деревьями открывался вид на нижние холмы Рима, серые в ноябрьском свете. Представить только, что тот, кто будет избран папой, никогда не сможет пройти по городу по своему желанию, заглянуть в книжную лавку или посидеть за столиком уличного кафе, он навсегда станет узником Ватикана! Даже Ратцингер, который сам ушел в отставку, не смог избежать этой судьбы, доживал свои дни взаперти в перестроенном монастыре в саду, вел существование призрака. Ломели помолился еще раз, чтобы его миновала такая судьба. Взрыв радиопомех за спиной нарушил его размышления. За этим последовала неразборчивая электронная трескотня. Он пробормотал себе под нос: «Изыди, нечистая сила!» Повернулся и увидел, как агент резко шагнул за статую Аполлона, скрываясь от его глаз. Это выглядело почти комично – неуклюжие попытки оставаться невидимыми. Посмотрев на дорогу, он обнаружил несколько других кардиналов, последовавших его примеру. За ними в одиночестве шел Адейеми. Ломели быстро спустился по ступеням, надеясь избежать встречи, но нигериец ускорил шаг и догнал его. – Доброе утро, декан. – Доброе утро, Джошуа. Они отошли в сторону, пропуская автобус, потом двинулись дальше, мимо западного возвышения собора Святого Петра к Апостольскому дворцу. Ломели чувствовал: Адейеми ждет, что он заговорит первым. Но декан давно уже научился не сотрясать словами воздух. Он не хотел заводить речь о том, что видел, не имел ни малейшего желания быть сторожем чьей-либо совести, кроме собственной. Наконец Адейеми заговорил. Когда они ответили на приветствие швейцарских гвардейцев у входа в первый дворик, он почувствовал необходимость сделать первый шаг. – Я должен сказать вам кое-что. Надеюсь, вы не сочтете мои слова неуместными? – Все будет зависеть о того, что это за слова, – настороженно ответил Ломели. Адейеми вытянул губы и кивнул, словно подтверждая что-то, о чем сам уже догадался. – Я хочу, чтобы вы знали: я в полной мере поддерживаю то, о чем вы говорили вчера в проповеди. Ломели удивленно посмотрел на него: – Никак этого не ожидал! – Надеюсь, декан, что я, возможно, более тонкий человек, чем вы думаете. Мы все проходим испытание нашей веры. Мы все ошибаемся. Но христианская вера в первую очередь есть послание о прощении. Я убежден, к этому и сводится суть вашей проповеди. – Да, прощение. Но еще и терпимость. – Именно. Терпимость. Я убежден, когда закончатся нынешние выборы, ваш умиротворяющий голос будет услышан на самых высоких церковных советах. Если это будет зависеть от меня, то на высочайших советах, – повторил он, подчеркивая слово «высочайших». – Надеюсь, вы понимаете мои слова. А теперь, декан, если вы меня простите… Он ускорил шаг, словно спеша уйти от Ломели, и догнал кардиналов, идущих впереди. Положил руки им на плечи и прижал обоих к себе. Ломели шел сзади, пытаясь понять, не начались ли у него видения. Или ему сейчас в обмен на молчание предложили должность государственного секретаря? Все собрались в том же месте Сикстинской капеллы, что и в прошлый раз. Двери были заперты. Ломели встал перед алтарем и зачитал имена всех кардиналов. Каждый ответил: «Присутствует». – Помолимся. Кардиналы встали. – Отче, чтобы мы могли вести и блюсти Твою Церковь, дай нам, слугам Твоим, благодать рассудительности, истины и покоя, чтобы мы могли познать Твою волю и служить Тебе с абсолютной преданностью. Ради Господа нашего Иисуса Христа… – Аминь. Кардиналы сели. – Братья мои, мы приступаем ко второму голосованию. Наблюдатели, займите, пожалуйста, ваши места. Лукша, Меркурио и Ньюбай поднялись и прошли к алтарю. Ломели сел и вытащил бюллетень. Когда наблюдатели были готовы, он снял колпачок с ручки и снова прописными буквами написал: «БЕЛЛИНИ». Сложил бюллетень, встал, поднял бумагу так, чтобы ее видел весь конклав, и прошел к алтарю. Над ним в «Страшном суде» роились все силы небесные, а прóклятые падали в бездну. – Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания. Он положил бюллетень на чашу и скинул его в урну. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году Карол Войтыла на конклав, избравший его папой, принес марксистский журнал и спокойно читал его на протяжении тех долгих часов, которые потребовались на восемь туров голосования. Однако после того, как он стал папой Иоанном Павлом II, у его преемников не было подобной возможности отвлечься. Пересмотренные папой правила запрещали всем кардиналам-выборщикам приносить в Сикстинскую капеллу какое-либо чтение. Перед каждым кардиналом на столе лежала Библия, чтобы они могли искать вдохновение в Священном Писании. Их единственная задача заключалась в том, чтобы сосредоточиться на стоящем перед ними выборе. Ломели разглядывал фрески и потолок, листал Новый Завет, наблюдал за кандидатами, идущими к алтарю с урной, молился, закрыв глаза. По его часам на голосование ушло шестьдесят восемь минут. Незадолго до без четверти одиннадцать кардинал Рудгард, голосовавший последним, вернулся на свое место в задней части капеллы, а кардинал Лукша поднял урну с бюллетенями и предъявил ее конклаву. Потом наблюдатели повторили вчерашний ритуал. Кардинал Ньюбай переместил сложенные бюллетени во вторую урну, ведя вслух счет – до ста восемнадцати. После чего кардинал Меркурио поставил перед алтарем стол и три стула. Лукша накрыл стол материей, водрузил на столешницу урну. Затем три наблюдателя сели. Лукша сунул руку в вычурный серебряный сосуд, словно вытаскивая лотерейный билет на благотворительном вечере по сбору средств для епископата, и извлек первый бюллетень. Развернул его, прочел, сделал у себя пометку и передал Меркурио. Ломели вытащил авторучку. Ньюбай проткнул бюллетень иглой и наклонился к микрофону. Его скверный итальянский зазвучал в стенах капеллы: – Первый голос второго тура отдан кардиналу Ломели. На несколько ужасающих секунд перед мысленным взором Ломели возникла картинка: коллеги за его спиной ночью тайно вступили в сговор, имеющий целью выбрать его, и теперь Ломели на волне компромиссных голосований неуклонно несет к папскому трону, а у него нет ни времени, ни сил противостоять этому. Но следующее зачитанное имя было Адейеми, потом Тедеско, потом опять Адейеми, а затем наступил благодатно долгий период, когда Ломели не упомянули ни разу. Его рука двигалась вверх-вниз по списку, каждый раз добавляя галочку, и вскоре он увидел, что выходит на пятое место. Когда Ньюбай зачитал последнее имя – кардинал Трамбле, – у Ломели было девять голосов, почти вдвое больше, чем при первом голосовании; это было совсем не то, на что он надеялся, но, по крайней мере, позволяло ему держаться в безопасной зоне. Прорыв совершил Адейеми, который вырвался на первое место. Адейеми 35 Тедеско 29 Беллини 19 Трамбле 18 Ломели 9 Остальные 8 Так в тумане человеческих амбиций начала вырисовываться Божья воля. Как это всегда случается во втором туре, аутсайдеры отпали, и нигериец получил шестнадцать их голосов: феноменальная поддержка. И Тедеско может быть доволен, подумал Ломели: он прибавил еще семь голосов к тем, что набрал в первом туре. А вот Беллини и Трамбле практически остались на своих местах: для канадца это, пожалуй, и неплохой результат, но явная катастрофа для бывшего государственного секретаря, которому нужно было бы набрать около тридцати голосов, чтобы сохранить надежду на избрание. И только проверив свои подсчеты во второй раз, Ломели заметил небольшой сюрприз – примечание, так сказать, – на который он не обратил внимания, сосредоточившись на главном. Бенитез тоже увеличил свою поддержку: от одного голоса до двух. 10. Третье голосование После того как Ньюбай зачитал результаты и три кардинала-ревизора проверили их, Ломели поднялся, подошел к алтарю и взял микрофон. Капелла издала низкое гудение. За всеми четырьмя рядами столов кардиналы сравнивали списки и перешептывались с соседями. С алтарного возвышения он видел четырех основных претендентов. Беллини как кардинал-епископ сидел ближе всего к нему в правой части капеллы, если смотреть с места, где стоял Ломели: он сидел в одиночестве, разглядывал список и постукивал указательным пальцем по губам. Чуть дальше по другую сторону прохода Тедеско откинулся на спинку стула и слушал архиепископа-эмерита Палермо Скоццадзи, который сидел в ряду за ним, и потому ему пришлось наклониться над своим столом, чтобы сказать что-то Тедеско. Через несколько мест от Тедеско Трамбле вертелся из стороны в сторону, растягивая мышцы, как спортсмен на тренировке. Против него сидел, уставившись перед собой, совершенно неподвижный Адейеми, напоминавший фигуру, вырезанную из черного дерева, он не замечал взглядов, которые притягивал к себе со всех концов капеллы. Ломели постучал по микрофону. Звук эхом разнесся от стен, словно барабанный бой. Шепот тут же прекратился. – Братья мои, по Апостольской конституции мы сейчас не будем сжигать бюллетени, вместо этого мы немедленно перейдем к следующему голосованию. Помолимся. В третий раз Ломели голосовал за Беллини. Решил, что не оставит его, хотя становилось очевидно – почти буквально в физическом смысле, – как шансы утекают от бывшего фаворита, который быстро прошел к алтарю, ровным голосом повторил слова клятвы и положил свой бюллетень на чашу. Он направился к своему месту, от него осталась одна оболочка. Одно дело было опасаться занять папский трон и совсем другое – неожиданно осознать реальность: этого никогда с тобой не случится, и после трех лет, в течение которых на тебя смотрели как на самого очевидного наследника, твои коллеги смотрят теперь мимо тебя, а Господь показывает, что выбрал другого. Ломели сомневался, что Беллини когда-нибудь оправится от такого удара. Когда он проходил мимо на свое место, Ломели утешительно похлопал его по спине, но бывший государственный секретарь, казалось, даже не заметил этого. Пока кардиналы голосовали, Ломели созерцал панели на потолке над ним. Страдающий пророк Иеремия. Казнь ненавистника евреев Амана. Пророк Иона, которого готовится проглотить гигантский кит. Насильственный характер изображенного в первый раз поразил его – страдание, применение силы. Он вытянул шею, чтобы увидеть, как Господь разделяет тьму и свет. Сотворение планет и Солнца. Господь разделяет воду и землю. Он даже не заметил, как живопись целиком поглотила его. «И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится; люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются…»[68] Ломели вдруг ощутил в этом предвестие надвигающейся катастрофы такой силы, что его пробрала дрожь, а оглянувшись, понял, что прошел час и наблюдатели готовы перейти к подсчету бюллетеней. – Адейеми… Адейеми… Адейеми… Каждый второй голос, казалось, был отдан кардиналу из Нигерии, а когда зачитали несколько последних бюллетеней, Ломели молча помолился за него. – Адейеми… – Ньюбай наколол бюллетень на алую ленточку. – Братья, на этом третье голосование завершено. Всеобщий вздох пронесся по капелле. Ломели быстро подсчитал лес галочек рядом с именем Адейеми. Их набралось пятьдесят семь. Пятьдесят семь! Он не удержался и, наклонившись над столом, посмотрел в сторону Адейеми. Почти половина конклава сделала то же самое. Еще три голоса – и у него будет простое большинство. Еще двадцать один голос – и он будет папой. Первым черным папой. Адейеми сидел, склонив на грудь массивную черную голову. В правой руке сжимал наперсный крест. Молился. При первом голосовании тридцать четыре кардинала получили как минимум по одному голосу. Теперь поддержку имели только шесть. Адейеми 57 Тедеско 32 Трамбле 12 Беллини 10 Ломели 5 Бенитез 2 Адейеми станет понтификом уже до конца дня – Ломели в этом не сомневался. Пророчество было написано цифрами. Даже если Тедеско в следующем туре удастся набрать сорок и не допустить победы Адейеми двумя третями голосов, блокирующее меньшинство быстро рассыплется в следующем туре. Немногие кардиналы рискнут расколом в Церкви, препятствуя такому явному проявлению Божественной воли. Да и с практической точки зрения они не пожелают обрести себе врага в лице будущего папы, в особенности такой мощной личности, как Джошуа Адейеми. Когда бюллетени были проверены ревизорами, Ломели вернулся к алтарю и обратился к конклаву: – Братья мои, на этом третье голосование завершено. Теперь мы удалимся на второй завтрак. Голосование возобновится в два тридцать. Прошу всех оставаться на своих местах, пока не появятся церковные служащие, и помните: никаких разговоров о том, что здесь происходит, пока вы не окажетесь в Каза Санта-Марта. Прошу младшего кардинала-дьякона попросить отпереть дверь. Члены конклава сдали свои бумаги церемониймейстерам. Затем, оживленно разговаривая, выстроились в малом нефе капеллы, прошли в мраморное величие Царской залы и спустились по лестнице к автобусам. Уже было заметно их почтительное отношение к Адейеми, который словно окружил себя невидимым щитом. Даже его ближайшие сторонники держались от него на почтительном расстоянии. Он шел один. Кардиналы спешили вернуться в Каза Санта-Марта. Теперь лишь несколько человек остались посмотреть, как сжигают бюллетени. О’Мэлли засунул пакеты в одну топку, в другой нажал на кнопку, выпускающую химикаты. Дымы смешивались и поднимались по медной трубе. В двенадцать часов тридцать семь минут из дымохода Сикстинской капеллы повалил черный дым. Глядя на него, специалисты по Ватикану в новостных программах продолжали уверенно предсказывать победу Беллини. Ломели появился из капеллы, когда из трубы пошел дым, приблизительно без четверти час. Во дворе агенты службы безопасности держали для него последний автобус. Он поднялся в салон, увидел среди пассажиров Беллини, который сидел в передней части со своей обычной командой сторонников – Саббадин, Ландольфи, Делл’Аква, Сантини, Пандзавеччиа. Беллини оказал себе плохую услугу, подумал Ломели, пытаясь завоевать всемирный электорат с помощью нескольких итальянцев. Поскольку места сзади оказались заняты, Ломели пришлось сесть с ними. Автобус тронулся. Кардиналы, чувствуя на себе взгляд водителя в зеркале заднего вида, поначалу помалкивали. Но потом Саббадин повернулся к Ломели и сказал с обманчивой любезностью в голосе: – Декан, я обратил внимание, что вы сегодня утром чуть не целый час разглядывали роспись потолка Микеланджело. – Верно… и какая это беспощадная работа, если приглядеться. Столько несчастий давит на нас – казни, убийства, Всемирный потоп. Одна деталь, которую я не замечал прежде: выражение Господа, когда Он отделяет свет от тьмы, – убийство чистой воды. – Конечно, наиболее подходящим для нашего созерцания сегодня утром был бы эпизод с гадаринскими свиньями[69]. Жаль, что мастер не написал его. – Ну-ну, Джулио, – остерегающе сказал Беллини, посмотрев на водителя. – Не забывайте, где мы находимся. Но Саббадин не смог сдержать горечи. Единственное, в чем он уступил, – это перешел на шипение, отчего им всем пришлось податься к нему, чтобы слышать, что он говорит. – Серьезно, мы что, совсем утратили разум? Вы не видите, что нас оттесняют к краю пропасти? Что я скажу своим прихожанам в Милане, когда они узнают о социальных взглядах нового папы? – Не забывайте, будет большая радость, когда народ узнает, что понтификом стал африканец. – О да! Превосходно! Папа, который допустит племенные пляски во время мессы, но запретит причастие разведенных. – Хватит! – Беллини сделал рубящий жест, пресекая разговор; Ломели никогда не видел его таким злым. – Мы должны согласиться с коллективной мудростью конклава. Это вам не политические фокусы одного из ваших отцов, Джулио, – Господь не допускает пересчета. Он уставился в окно и до остановки больше не сказал ни слова. Саббадин сидел со сложенными руками, взбешенный от разочарования и бессилия. В зеркале заднего вида на них смотрели расширившиеся от любопытства глаза водителя. Дорога от Сикстинской капеллы до Каза Санта-Марта заняла меньше пяти минут. Позднее Ломели подсчитал, что приехали они, таким образом, примерно в двенадцать пятьдесят. Они прибыли последними. Приблизительно половина кардиналов уже расселись, еще тридцать стояли в очереди с подносами. Остальные, вероятно, поднялись в свои номера. Между столиками ходили монахини, разносили вино. В столовой царила атмосфера несдерживаемого возбуждения: кардиналы, получив возможность говорить свободно, обменивались мнениями касательно необычных результатов голосования. Встав в конец очереди, Ломели с удивлением увидел, что Адейеми сидит за тем же столиком, который занимал за первым завтраком, и с теми же африканскими кардиналами. Окажись Ломели на месте нигерийца, он отправился бы в часовню, подальше от шума, чтобы погрузиться в молитву. Он подошел к буфету, положил себе немного риса под тунцовым соусом тоннато и тут услышал у себя за спиной повышенные голоса, затем удар подноса о мраморный пол, звон бьющегося стекла, а потом женский визг. («Или все же визг – неточное слово. Вероятно, „крик“ лучше. Женский крик».) Он повернулся посмотреть, что происходит. Кардиналы повскакивали со своих мест, мешая ему видеть происходящее. Монахиня, сжав руками голову, бежала по столовой в кухню. Две сестры спешили следом. Ломели повернулся к ближайшему кардиналу – это был молодой испанец Виллануева. – Что случилось? Вы не видели? – Кажется, она уронила бутылку вина. Что бы ни произошло, но инцидент, кажется, был исчерпан. Вставшие кардиналы сели, и гул голосов снова поплыл по залу. Ломели повернулся к прилавку за едой. С подносом в руках он оглянулся, подыскивая себе место. Из кухни появилась монахиня с ведром и шваброй. Она подошла к столу африканцев, и Ломели заметил, что Адейеми нет на прежнем месте. В момент страшного озарения декан понял, что произошло. Но все же – как он укорял себя за это впоследствии! – все же инстинкт говорил ему, что нужно игнорировать случившееся. Осмотрительность и умение владеть собой – урок целой жизни – направили его стопы к ближайшему пустому стулу, потом дали команду телу сесть. Он улыбнулся соседям, его руки развернули салфетку, а в ушах стоял один-единственный звук – шум водопада. Таким образом, неожиданно для себя рядом за столиком с деканом Коллегии оказался архиепископ Бордо Куртемарш, который оспаривал исторический факт холокоста и которого Ломели всегда сторонился. Приняв появление Ломели за официальное вступление, он принялся просить декана помочь обществу святого Пия Х. Ломели слушал, не слыша. Монахиня, скромно потупя взгляд, подошла и встала у его плеча, предлагая вино. Он поднял голову, собираясь отказаться, и на мгновение встретился с ней взглядом – страшный обвинительный взгляд, от которого у него стало сухо во рту. – …безупречное сердце Марии… – говорил Куртемарш, – воля Небес, объявленная в Фатиме…[70] К столику Ломели за спиной монахини приближались три африканских архиепископа, сидевших прежде с Адейеми, – Накитанда, Мвангале и Зукула. Похоже, говорить они отрядили младшего из них, Накитанду из Кампалы. – Декан, позвольте на несколько слов? – Конечно. – Ломели кивнул Куртемаршу. – Извините меня. Он прошел с африканцами в уголок и спросил: – Что случилось? Зукула скорбно покачал головой: – Наш брат встревожен. – Монахиня, обслуживавшая наш столик, начала говорить с Джошуа, – сказал Накитанда. – Он пытался игнорировать ее. Она бросила поднос и прокричала что-то. Он поднялся и вышел. – Что она сказала? – К сожалению, мы не знаем. Она говорила на нигерийском диалекте. – Йоруба, – сказал Мвангале. – Это был йоруба. Диалект Адейеми. – А где кардинал Адейеми сейчас? – Мы не знаем, декан, – ответил Накитанда, – но явно что-то произошло, и он должен сказать нам, что именно. И мы должны выслушать сестру, прежде чем пойдем голосовать в Сикстинскую капеллу. В чем конкретно состоят ее претензии к нему? Зукула схватил Ломели за руку. Для такого внешне хрупкого человека хватка у него была железная. – Мы долго ждали африканского папу, Якопо, и если воля Господа в том, чтобы им стал Джошуа, то я счастлив. Но он должен быть чистым в сердце и совести – воистину святым человеком. Если этого нет, то такое папство будет для нас катастрофой. – Понимаю. Посмотрим, что я могу сделать. Ломели взглянул на часы – они показывали три минуты второго. Чтобы добраться до кухни, ему пришлось пройти по всему залу. Кардиналы видели его разговор с африканцами, и он чувствовал: за ним следят десятки глаз, кардиналы наклоняются друг к другу, чтобы шепнуть пару слов, вилки замирают в воздухе на полпути ко рту. Он распахнул дверь. Много лет не заходил он на кухни, и вообще никогда – на такую хлопотливую, как эта. Он недоуменно оглядел монахинь, готовивших еду. Ближайшие к нему сестры склонили головы. – Ваше высокопреосвященство… – Ваше высокопреосвященство… – Благословляю вас, дети мои. Скажите мне, где сестра, с которой только что случилось тут происшествие. – Она с сестрой Агнессой, ваше высокопреосвященство, – сказала сестра-итальянка. – Вы не будете так добры проводить меня к ней? – Конечно, ваше высокопреосвященство. Прошу вас. Она указала на дверь, ведущую в обеденный зал, откуда он пришел. Ломели покачал головой: – Не могли бы мы воспользоваться запасным выходом? – Да, ваше высокопреосвященство. – Покажите мне, дитя. Он последовал за ней через кладовку по служебному ходу. – Вы знаете, как зовут эту сестру? – Нет, ваше высокопреосвященство. Она новенькая. Монахиня опасливо постучала в стеклянную дверь кабинета. Ломели узнал это место – здесь он впервые увидел Бенитеза, только теперь жалюзи были закрыты в целях приватности, и он не мог увидеть, кто находится внутри. Несколько секунд спустя он постучал сам, громче. Услышал какое-то движение, потом дверь чуть приоткрылась, и перед ним предстала сестра Агнесса. – Ваше высокопреосвященство? – Добрый день, сестра. Мне необходимо поговорить с монахиней, которая только что уронила поднос. – Она со мной в безопасности, ваше высокопреосвященство. Я держу ситуацию под контролем. – Не сомневаюсь, сестра Агнесса. Но я должен поговорить с ней лично. – Я не могу себе представить, чтобы упавший поднос мог вызвать беспокойство декана Коллегии кардиналов. – И тем не менее. Если позволите. – Он ухватился за дверную ручку. – Клянусь вам, не случилось ничего такого, с чем я не могла бы разобраться сама… Он легонько нажал на дверь, и сестра Агнесса сдалась. Монахиня сидела на том же стуле, на котором он увидел Бенитеза, – рядом с ксероксом. Она встала, когда он вошел. Ему показалось, что ей около пятидесяти – невысокая, полная, в очках, застенчивая, – такая же, как и другие. Но всегда было трудно увидеть человека за прической и одеждой как у других, в особенности когда этот человек смотрит в пол. – Сядьте, дитя мое, – мягко сказал он. – Меня зовут кардинал Ломели. Мы все волнуемся за вас. Как вы себя чувствуете? – Ей уже гораздо лучше, ваше высокопреосвященство. – Не могли бы вы назвать мне ваше имя? – Ее зовут Шануми. Она не понимает ни одного вашего слова – бедняжка не говорит по-итальянски. – Английский? – спросил он у монахини. – Вы говорите по-английски? Она кивнула. Но так еще ни разу и не посмотрела на него. – Хорошо, – сказал Ломели. – Я тоже говорю по-английски. Я несколько лет прожил в Соединенных Штатах. Прошу вас, садитесь. – Ваше высокопреосвященство, – встряла сестра Агнесса, – я правда считаю, что было бы лучше, если бы я… Не поворачивая к ней головы, Ломели твердо сказал: – Будьте так добры, сестра Агнесса, оставьте нас вдвоем. И только когда она попыталась возразить еще раз, он повернулся и посмотрел на нее таким завораживающе властным взглядом, что даже она, перед кем пасовали три папы и как минимум один африканский полевой командир, склонила голову, попятилась из комнаты и закрыла за собой дверь. Ломели подтащил стул и сел напротив монахини так близко, что их колени чуть ли не соприкасались. Такая близость была тяжела для него. «Господи, – взмолился он, – дай мне силы и мудрость помочь этой несчастной женщине и узнать то, что я должен знать, чтобы я мог выполнить свой долг перед Тобой». – Сестра Шануми, – сказал он, – я хочу, чтобы вы прежде всего поняли, что вам не грозят никакие неприятности. Суть дела в том, что я несу ответственность перед Господом и Матерью Церковью, которой мы оба стараемся служить всеми своими силами, стараемся быть уверенными в том, что решения, принимаемые нами, правильны. И вот сейчас очень важно, чтобы вы сказали мне, что у вас на сердце, что вас беспокоит в связи с кардиналом Адейеми. Можете вы сделать это для меня? Она покачала головой. – Даже если я дам вам абсолютные заверения в том, что ваши слова не выйдут за пределы этой комнаты? – спросил Ломели. Пауза, за ней еще одно отрицательное движение головой. И тут на него снизошло вдохновение. Впоследствии он всегда будет считать, что Господь пришел ему на помощь. – Хотите, чтобы я выслушал вашу исповедь? 11. Четвертое голосование Приблизительно час спустя и всего за двадцать минут до времени отправки автобусов к Сикстинской капелле для четвертого голосования Ломели отправился на поиски Адейеми. Сначала он проверил все места в холле, потом в часовне. С полдюжины кардиналов стояли на коленях спиной к нему. Он поспешил к алтарю, чтобы увидеть их лица. Нигерийца среди них не оказалось. Он вышел, сел в лифт, поднялся на второй этаж и быстро прошел по коридору к соседнему с ним номеру. Громко постучал: – Джошуа? Джошуа? Это Ломели! Он постучал еще раз и уже собрался уходить, когда услышал шаги и дверь открылась. Адейеми в полном церковном облачении вытирал лицо полотенцем. – Я буду готов через минуту, декан, – сказал он. Он оставил дверь открытой и удалился в ванную. Поколебавшись несколько секунд, Ломели вошел внутрь и закрыл за собой дверь. В зашторенной комнате крепко пахло кардинальским лосьоном после бритья. На столе стояла черно-белая фотография в рамочке: Адейеми – молодой семинарист перед католической миссией с пожилой надменной женщиной в шляпе – предположительно, матерью или тетушкой. Кровать была помята, словно кардинал только что встал с нее. Из туалета раздался звук спускаемой воды, наконец появился Адейеми, застегивая нижние пуговицы сутаны. Вел он себя так, будто присутствие Ломели в его номере, а не в коридоре, удивительно. – Разве нам не пора? – сказал Адейеми. – Через минуту. – Звучит зловеще. Адейеми наклонился и посмотрел на себя в зеркало. Он надежно натянул на голову пилеолус, поправил, чтобы шапочка сидела ровно. – Если это насчет инцидента в столовой, то у меня нет желания о нем говорить. Он смахнул невидимую пылинку с плеча. Выставил вперед подбородок. Поправил наперсный крест. Ломели хранил молчание, глядя на него. Наконец Адейеми тихо сказал: – Якопо, я жертва мерзкого заговора, имеющего целью разрушить мою репутацию. Кто-то привел сюда эту женщину и устроил мелодраматическую сцену, чтобы предотвратить мое избрание папой. Как она вообще оказалась в Каза Санта-Марта? Она прежде никогда не выезжала из Нигерии. – При всем уважении, Джошуа, вопрос о том, как она попала сюда, вторичен по отношению к вопросу о ваших с ней отношениях. – Но у меня нет с ней никаких отношений! – раздраженно всплеснул руками Адейеми. – Я не видел ее тридцать лет, пока вчера она не оказалась у моего номера! Я ее даже не узнал. Неужели вы не понимаете, что здесь происходит? – Обстоятельства причудливы, согласен с вами, но давайте пока забудем о них. Меня больше заботит состояние вашей души. – Моей души? Адейеми развернулся на каблуке. Приблизил свое лицо к Ломели так, что тот почувствовал сладковатый запах его дыхания. – Моя душа полна любовью к Господу и Его Церкви. Я сегодня утром ощущал присутствие Святого Духа, – вы, вероятно, тоже, – и я готов взвалить на себя эту ношу. Неужели единственный грех тридцатилетней давности лишает меня этого права? Или делает меня сильнее. Позвольте мне процитировать вашу собственную вчерашнюю проповедь: «Пусть Господь дарует нам папу, который грешит, просит прощения и продолжает нести свое бремя». – И вы попросили прощения? Признались в своем грехе? – Да! Да, я признался в своем грехе тогда же, и мой епископ перевел меня в другой приход, и я больше никогда не грешил. Такие отношения в те времена не были редкостью. Безбрачие – культурно чуждое понятие для Африки, вы это знаете. – А ребенок? – Ребенок? – Адейеми вздрогнул, замялся. – Ребенка воспитали в христианской вере, и он до сего дня не знает, кто его отец… если только его отец и в самом деле я. Вот и весь ребенок. Он в достаточной мере овладел собой, чтобы теперь смотреть на Ломели гневным взглядом. Еще одно мгновение, и его позиция будет непоколебимой – дерзкий, оскорбленный, великолепный. Он мог бы стать для Церкви грандиозной фигурой, подумал Ломели. Но потом что-то словно надломилось в Адейеми, и он резко сел на край кровати и сцепил руки на затылке. Он теперь напомнил Ломели когда-то виденную им фотографию пленного на краю вырытого рва в ожидании расстрела. Какой это был ужас! Ломели не помнил более мучительного часа в своей жизни, чем тот, который он провел, слушая исповедь сестры Шануми. По ее словам, она, когда все это началось, еще даже не была послушницей, всего лишь претенденткой, ребенком, тогда как Адейеми был священником прихода. То, что произошло, фактически называлось растлением малолетней. В каком же грехе должна она была исповедоваться? В чем состояла ее вина? Но она всю жизнь несла на себе это бремя, которое не давало ей покоя. Хуже всего для Ломели был момент, когда она показала ему фотографию, сложенную несколько раз до размеров почтовой марки. На снимке он увидел мальчика лет шести-семи в рубашке без рукавов, который улыбался в камеру: хорошая фотография из католической школы, на стене за мальчиком – распятие. Складки, образовавшиеся от многочисленных сгибаний и разгибаний фотографии на протяжении четверти века, так повредили глянцевую поверхность, что казалось, будто мальчик смотрит из-за сетчатой решетки. Церковь взяла ребенка под свое крыло. После рождения мальчика Шануми ничего не хотела от Адейеми, кроме признания случившегося, но его перевели в приход в Лагосе, и все ее письма возвращались нераспечатанными. Увидев его в Каза Санта-Марта, она не сдержалась. Вот почему она и пришла к нему в комнату. Он сказал ей, что они должны забыть эту историю. А когда в столовой он даже не пожелал посмотреть на нее, а одна из сестер шепнула ей, что его, вероятно, изберут папой, она больше не могла сдерживаться. Она утверждала, что виновата во множестве грехов, даже не знала, с какого начать, – грех вожделения, злости, гордыни, обмана. Она опустилась на колени и прочла молитву о прощении: «Господи, прости меня за обиды, нанесенные Тебе, я раскаиваюсь в грехах моих, потому что боюсь утратить благодать Небес и обречь себя на муки адовы. Но больше всего, потому что я обидела тебя, Господи, а Ты так добр и заслуживаешь всей моей любви. Я полна решимости с Твоей милостью исповедоваться во всех моих грехах, понести наказание и исправить мою жизнь. Аминь». Ломели поднял ее с колен и простил ее грехи. – Согрешила не ты, дитя мое, согрешила Церковь. – Он перекрестил ее. – Благодари Господа за Его доброту. – Потому что Его милосердие не знает границ. Спустя какое-то время Адейеми сказал тихим голосом: – Мы оба были очень молоды. – Нет, ваше высокопреосвященство, она была молода, а вам было тридцать. – Вы хотите уничтожить мою репутацию, чтобы самому стать папой! – Это смешно. Даже сама эта мысль недостойна вас. Рыдания стали сотрясать плечи Адейеми. Ломели сел рядом с ним на кровать. – Возьмите себя в руки, Джошуа, – дружеским голосом сказал он. – Я знаю об этом только из исповеди несчастной женщины, а говорить об этом публично она не собирается, я уверен. Разве что для защиты мальчика. Что же касается меня, то я связан обязательством хранить тайну исповеди. Адейеми искоса посмотрел на него. Его глаза блестели. Даже теперь он никак не хотел смириться с тем, что его мечте пришел конец. – Вы хотите сказать, что у меня все еще есть надежда? – Нет, ни малейшей, – в ужасе ответил Ломели, но взял себя в руки и продолжил более спокойным тоном: – После той публичной сцены, боюсь, неизбежны всякого рода слухи. Вы знаете, что представляет собой курия. – Да, но слухи еще не факты. – В данном случае они факты. Вы не хуже меня знаете, что более всего наших коллег приводит в ужас вероятность нового сексуального скандала. – Значит, точка? Я не смогу быть папой? – Ваше высокопреосвященство, вы никем не можете быть. Казалось, Адейеми застыл, не в силах оторвать глаз от пола. – Что мне делать, Якопо? – Вы хороший человек. Вы найдете способ загладить свою вину. Господь будет знать, искренни ли вы в своем раскаянии, и Он решит, что должно стать с вами. – А конклав? – Предоставьте конклав мне. Они посидели некоторое время молча. Ломели была невыносима одна только мысль о терзаниях Адейеми. «Господь да простит меня за то, что я выполнял свой долг». – Вы не помолитесь со мной минуту? – попросил Адейеми. – Конечно помолюсь. Они встали на колени в электрическом свете закупоренной комнаты, насыщенной запахом лосьона после бритья. Адейеми опустился на колени легко, Ломели – с трудом, и они молились, стоя бок о бок. Ломели хотел бы еще раз пройтись до Сикстинской капеллы, вдохнуть немного прохладного воздуха, подставить лицо под ноябрьское солнце. Но у него для этого не было времени. Когда он спустился в холл, кардиналы уже рассаживались по автобусам, а Накитанда ждал его у стойки регистрации. – И что? – Ему придется оставить все свои должности. Накитанда в ужасе опустил голову: – Не может быть! – Не сразу… я надеюсь, нам удастся избежать унижения… но в течение года наверняка. Оставляю вам решать, что вы скажете остальным. Я разговаривал с обеими сторонами, и я связан обетами. Большего я сказать не могу. В автобусе он сидел на самом последнем сиденье, закрыв глаза. Его биретта, лежавшая рядом, отбивала охоту у кого-либо навязать ему свое общество. Все обстоятельства этого дела претили ему, но одно в особенности все больше не давало ему покоя. То первое, о чем сказал ему Адейеми: время. По словам сестры Шануми, в последние двадцать лет она работала в Нигерии в приходе Иваро-Око провинции Ондо, помогала женщинам, страдающим синдромом приобретенного иммунодефицита и ВИЧ-инфекцией. – Вы там были счастливы? – Очень, ваше высокопреосвященство. – Ваша работа там, вероятно, отличалась от того, что вам приходится делать здесь? – Да. Там я была медицинской сестрой. Здесь я горничная. – И что же заставило вас приехать в Рим? – Я не хотела ехать в Рим! Как она оказалась в Каза Санта-Марта, до сих пор оставалось для нее загадкой. В сентябре ее вызвала сестра, старшая по приходу, и сообщила, что от настоятельницы ордена в Париже пришло электронное послание, требующее ее немедленного перевода в одну из миссий ордена в Риме. Другие сестры очень радовались, узнав, что ей выпала такая честь. Некоторые даже считали, что инициатором перевода был его святейшество. – Удивительно. И вы видели папу? – Нет, конечно, ваше высокопреосвященство! Она рассмеялась – единственный раз за все время их разговора, настолько абсурдной показалась ей эта идея. – Я видела его один раз, когда он приезжал в Африку, но нас тогда собрались миллионы. Для меня он был белой точкой вдали, – объяснила она. – И когда же вас пригласили приехать в Рим? – Шесть недель назад, ваше высокопреосвященство. Мне дали три недели на сборы, а потом я села на самолет. – А когда прилетели сюда, у вас не было случая поговорить с его святейшеством? – Нет, ваше высокопреосвященство. – Она перекрестилась. – Он умер на следующий день после моего прилета. Да упокоится его душа в мире. – Я не понимаю, почему вы согласились приехать. Почему оставили свой дом в Африке и проделали такой долгий путь? Ее ответ пронзил его сердце больнее всех других ее слов: – Потому что я думала, за мной послал кардинал Адейеми. Нужно было отдать должное Адейеми. Нигерийский кардинал вел себя с тем же достоинством и серьезностью, какие демонстрировал в конце третьего голосования. Никто из тех, кто видел, как он входит в Сикстинскую капеллу, не смог бы по его виду догадаться, что его несомненное предчувствие судьбы каким-то образом поколеблено, уже не говоря о том, что он уничтожен. Не замечая никого вокруг, он спокойно прошел за свой стол, сел, погрузился в чтение Библии. Тем временем провели перекличку. Когда назвали его имя, он ответил: «Присутствует». Без пятнадцати три пополудни двери заперли, и Ломели в четвертый раз прочел молитву. Он снова написал имя Беллини, подошел к алтарю и опустил бюллетень в урну. – Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания. Он уселся на свое место и погрузился в ожидание. Первые тридцать проголосовавших кардиналов были старейшими членами конклава – старожилы-патриархи, кардиналы-епископы, кардиналы-пресвитеры. Глядя на их бесстрастные лица, когда они один за другим поднимались со своих мест в передней части капеллы, Ломели не мог сказать, что происходит в их головах. Внезапно его охватила тревога: может быть, он сделал недостаточно? Может быть, они не имеют представления о тяжести греха Адейеми и в неведении голосуют за него? Но по прошествии четверти часа заполнять бюллетени начали кардиналы, сидевшие вокруг Адейеми в центральной части капеллы. Все они, отходя от алтаря, отводили взгляд от нигерийца. Они напоминали присяжных, возвращающихся в зал суда для вынесения вердикта: те не могут заставить себя смотреть на обвиняемого, которому собираются вынести приговор. Видя их, Ломели начал успокаиваться. Когда наступил черед голосовать Адейеми, он торжественным шагом прошел к урне, с той же абсолютной решимостью, что и прежде, повторил слова клятвы. Мимо Ломели он прошел, глядя перед собой. В три часа пятьдесят одну минуту голосование завершилось, и за дело взялись наблюдатели. Обнаружив в урне сто восемнадцать бюллетеней, они уселись за стол и приступили к ритуалу подсчета. – Первый бюллетень за кардинала Ломели… «Нет, Господи, – взмолился он. – Избавь меня. Пусть меня минует чаша сия». Адейеми намекнул, что Ломели руководствуется личными амбициями. Это не отвечало действительности – на сей счет сомнений у Ломели не возникало. Но теперь, ставя галочки в списке, он не мог не отметить, что его собственные результаты снова повышаются, хотя и не до опасного уровня, но все же до уровня, несколько высоковатого для его спокойствия. Он чуть наклонился над столом и посмотрел туда, где сидел Адейеми. В отличие от окружавших его кардиналов, он не записывал результаты, просто смотрел на противоположную стену. Когда Ньюбай прочел результаты последнего голосования, Ломели подвел итоги. Тедеско 36 Адейеми 25 Трамбле 23 Беллини 18 Ломели 11 Бенитез 5 Он положил листочек с итогами перед собой, принялся изучать его, уперев подбородок в ладони, прижимая пальцы к вискам. За время перерыва на второй завтрак Адейеми потерял более половины своих сторонников – тридцать два голоса колеблющихся, которые вызывали головную боль у Ломели; из них Трамбле получил одиннадцать голосов, Беллини восемь, сам он шесть, Тедеско четыре, Бенитез три. Никатанда явно не стал держать язык за зубами. Кроме того, немало кардиналов видели сцену в обеденном зале или слышали про нее впоследствии, что серьезно повлияло на их решение. Когда конклав усвоил эту новую реальность, по капелле прошел шумок. Ломели по лицам видел, что они говорят. Подумать только, если бы не перерыв на завтрак, то Адейеми был бы уже папой! А теперь идея африканского понтифика умерла, и Тедеско вернулся в лидеры. Ему не хватало всего четырех голосов, чтобы не дать кому-нибудь другому получить большинство в две трети… «Не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, но время и случай для всех их»[71]. И Трамбле, если предположить, что голоса третьего мира склоняются к нему, не имеет ли теперь шансы стать новым лидером? (Бедняга Беллини, шептали они, глядя на его бесстрастное лицо. Когда для него закончится это бесконечное унижение?) Что касается Ломели, то предположительно полученные им голоса отражали тот факт, что, когда возникала неопределенность, всегда появлялось стремление к уверенной руке. И наконец, был Бенитез – пять голосов за человека, которого два дня назад никто не знал: это было почти что чудом… Ломели опустил голову, продолжая изучать цифры. Он не замечал устремленных на него взглядов кардиналов, пока Беллини не завел руку за спину патриарха Ливана и тихонько не ткнул Ломели в бок. Декан встревоженно поднял голову. С другой стороны прохода до него донесся смешок. В какого же старого дурака он превращается! Он поднялся и подошел к алтарю. – Братья мои, ни один из кандидатов не набрал большинства в две трети, мы немедленно приступаем к пятому голосованию. 12. Пятое голосование В современный период папу обычно выбирали к пятому голосованию. Покойный папа, например, был избран на пятом, и Ломели видел его теперь своим мысленным взором: он решительно отказывался воссесть на папский трон и стоял, обнимая по очереди всех кардиналов, которые подходили к нему один за другим с поздравлениями. Ратцингер одержал победу туром ранее – на четвертом голосовании; Ломели и его помнил – его стыдливую улыбку, когда число поданных за него голосов достигло двух третей и конклав разразился аплодисментами. Иоанн Павел I тоже одержал победу в четвертом туре. Фактически, если не считать Войтылу, правило пятого тура не нарушалось с тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, когда Монтини победил Леркаро и сказал своему более харизматичному противнику ставшую знаменитой фразу: «Такова жизнь, ваше высокопреосвященство: на этом месте должны были сидеть вы». Ломели втайне молился, чтобы выборы закончились пятым голосованием – хорошее, удобное, привычное число, говорящее, что конклав не пришел к расколу, а являл собой процесс созерцания Божьей воли. Нет, в этом году все будет иначе. Не нравились ему собственные предчувствия. Когда он писал диссертацию по каноническому праву в Папском Латеранском университете, ему доводилось читать труд Канетти[72] «Масса и власть». Эта книга научила его разделять толпу на разные категории: паникующая, бездеятельная, бунтующая и тому подобное. Для клирика это было полезное знание. Применяя этот светский анализ к конклаву, можно было понять, что конклав – самая изощренная толпа на земле, она двигается в одну или другую сторону под воздействием коллективного влияния Святого Духа. Некоторые конклавы отличались неуверенностью, несклонностью к переменам, в отличие от конклава, избравшего Ратцингера; других отличала смелость, например, тот, который избрал Войтылу. Нынешний конклав начал превращаться в то, что Канетти назвал бы распадающейся толпой, и это беспокоило Ломели. Конклав был неустойчивым, хрупким, способным неожиданно двинуться в любом направлении. Рассеялись растущее ощущение цели и возбуждение, с которыми закончилась утренняя сессия. Теперь, когда кардиналы выстроились в очередь для голосования и кусочек неба, видимый в высокие окна, потемнел, тишина в капелле стала гнетущей, кладбищенской. Пятичасовой бой колокола собора Святого Петра прозвучал как похоронный звон. «Мы заблудшие овцы перед сильной грозой, – подумал Ломели. – Но кто станет нашим пастырем?» Он все еще продолжал считать Беллини наилучшим выбором и проголосовал за него в очередной раз, но без всякой надежды на его победу. Количество поданных за него голосов в четырех первых голосованиях составляло восемнадцать, девятнадцать, десять и восемнадцать соответственно. Ему явно что-то мешало вырваться за пределы основной группы его сторонников. Может быть, мешала его бывшая должность государственного секретаря и близкая связь с покойным папой, чья политика не только вызывала ненависть традиционалистов, но и разочаровывала либералов. Ломели поймал себя на том, что взглядом постоянно возвращается к Трамбле. Канадцу, который в ходе голосования нервно ощупывал свой наперсный крест, каким-то образом удавалось сочетать вкрадчивую внешность со страстным честолюбием, однако Ломели уже приходилось сталкиваться с таким парадоксом. Но может быть, именно вкрадчивость и требуется теперь для сохранения единства Церкви. И неужели честолюбие непременно грех? Войтыла был человеком честолюбивым. Господи боже, каким он был уверенным с самого начала! В тот день, когда его выбрали и он направился на балкон, чтобы обратиться к многотысячной толпе на площади Святого Петра, он практически оттолкнул обер-церемониймейстера папских литургических церемоний – так ему хотелось поскорее обратиться к миру. «Если выбирать между Тедеско и Трамбле, – подумал Ломели, – то я буду голосовать за Трамбле, независимо ни от какого тайного доклада». Ко времени завершения голосования и к началу подсчета голосов небо совсем потемнело. Результат вызвал еще одно потрясение. Трамбле 40 Тедеско 38 Беллини 15 Ломели 12 Адейеми 9 Бенитез 4 Коллеги повернулись в сторону Трамбле, а он опустил голову и молитвенно сложил ладони. На сей раз его нарочитое проявление благочестия не вызвало у Ломели раздражения. Он только закрыл глаза и поблагодарил Господа: «Спасибо, Господи, за это проявление Твоей воли, и, если кардиналу Трамбле суждено стать папой, я молю Тебя даровать ему мудрость и силу для выполнения его миссии. Аминь». С некоторым облегчением Ломели встал и обратился к конклаву: – Братья мои, на этом пятое голосование завершено. Ни один из кандидатов не получил необходимого большинства, мы возобновим голосование завтра утром. Церемониймейстеры соберут ваши бумаги. Прошу вас не выносить никаких записок из капеллы, и, пожалуйста, не обсуждайте происходящее, пока не вернетесь в Каза Санта-Марта. Прошу младшего кардинала-дьякона попросить отпереть дверь. В восемнадцать часов двадцать две минуты из дымохода Сикстинской капеллы снова повалил черный дым, выхваченный из тьмы прожектором, установленным на соборе Святого Петра. Эксперты, нанятые телеканалами, объявили о своем недоумении – они не понимали, почему конклав не может принять решение. Большинство предсказывало, что папа будет избран в этот день, а теперь телевизионные программы в Штатах прервали вещание, чтобы показать площадь Святого Петра в момент появления победителя на балконе. Впервые эксперты стали высказывать сомнение в подавляющем превосходстве сторонников Беллини. Если ему суждено стать папой, то он к этому времени уже должен был бы сидеть на папском троне. Новая коллективная мудрость стала вызревать из обломков старой: конклав на грани исторического решения. В Соединенном Королевстве – на этом безбожном острове вероотступничества, где на выборы папы смотрят, как на скачки лошадей, – букмекерская компания «Лэндброукс» объявила новым фаворитом кардинала Адейеми. Все говорили, что на следующий день мир, вероятно, узнает об избрании первого черного папы. Ломели, как и обычно, покинул капеллу последним из кардиналов. Он проследил, как монсеньор О’Мэлли сжигает бюллетени, потом они вместе прошли по Царской зале. Агент службы безопасности проводил их по лестнице во двор. Ломели предполагал, что О’Мэлли как секретарь Коллегии, вероятно, знает результаты дневного голосования хотя бы потому, что в его обязанности входит сбор записок кардиналов для их последующего сжигания, а О’Мэлли был не из тех людей, которые отводят глаза, когда видят какую-то тайну. Он, наверное, уже в курсе того, что претендентство Адейеми провалилось, а очки неожиданно набрал Трамбле. Но О’Мэлли был слишком осмотрителен, чтобы заговорить на эту тему напрямую, а потому тихо спросил: – Есть что-нибудь, что я должен сделать для вас до завтрашнего утра, ваше высокопреосвященство? – Например? – Я думал, может быть, вы хотите, чтобы я снова связался с монсеньором Моралесом и попытался узнать побольше об этом отозванном докладе о кардинале Трамбле? Ломели бросил через плечо взгляд на агента службы безопасности. – Я не знаю, Рэй, какой в этом смысл. Если он ничего не сказал до начала конклава, то вряд ли сделает это теперь, в особенности если подозревает, что кардинал Трамбле может быть избран папой. А такие подозрения у него как раз немедленно и возникнут, если вы обратитесь к нему по этому поводу во второй раз. Они вышли под вечернее небо. Последний автобус уже уехал. Где-то неподалеку опять летал вертолет. Ломели поманил агента службы безопасности, показал на пустой двор: – Похоже, про меня забыли. Вы не будете так добры?.. – Конечно, ваше высокопреосвященство. Агент зашептал себе в рукав. Ломели обратился к О’Мэлли. Он чувствовал себя усталым и одиноким, и его вдруг одолело необычное желание излить душу. – Иногда, мой дорогой монсеньор О’Мэлли, знания оказываются слишком тяжелы. Я хочу сказать: у кого из нас нет какой-нибудь тайны, которой он не стыдился бы? Например, наше омерзительное отношение, когда мы закрывали глаза на сексуальные домогательства, – я находился на зарубежной службе, так что, слава богу, не был вовлечен в скандалы непосредственно, но я сомневаюсь, что нашел бы в себе силы для более решительных действий. Сколько наших коллег не обращали внимания на жалобы жертв, просто переводили виновных священников в другие приходы? Дело не в том, что те, кто предпочитал закрывать глаза, воплощают собой зло, просто они не понимали масштабов порчи, с которой имеют дело, и предпочитали спокойную жизнь. Теперь мы знаем, что они ошибались… Он замолчал, вспоминая сестру Шануми и маленькую затертую фотографию ее ребенка. – …Или сколько дружб переходили грань интимности и вели к греху и разбитым сердцам? Или несчастный, глупый Тутино и его скандальные апартаменты – не имея семьи, человек так легко может стать жертвой одержимости вопросами статуса и протокола, что забудет о своем долге. Так скажите мне: должен ли я, как охотник за ведьмами, выискивать грехи моих коллег тридцатилетней давности? – Согласен, ваше высокопреосвященство, – произнес О’Мэлли. – «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень»[73]. Но я думал, что в случае кардинала Трамбле вас беспокоило нечто гораздо более недавнее – встреча между его святейшеством и кардиналом, которая произошла в прошлом месяце. – Верно. Но я начинаю понимать, что покойный папа – пусть он навечно воссоединится с братством Святых понтификов… – Аминь, – сказал О’Мэлли, и два прелата перекрестились. – Я начинаю понимать, – продолжил Ломели более спокойным голосом, – что его святейшество в последние недели жизни, возможно, был не вполне в себе. Со слов кардинала Беллини, я прихожу к предположению, что он почти – и наш разговор абсолютно конфиденциален – впадал в некоторую паранойю. Становился крайне подозрительным. – Что подтверждается его решением присвоить титул кардинала in pectore? – Да. Ну почему, бога ради, он сделал это? Сразу скажу, что я очень высоко ценю кардинала Бенитеза, как и некоторые из наших братьев, – он настоящий Божий человек, – но была ли и в самом деле нужда возводить его в кардиналы втайне и в такой спешке? – В особенности когда он только что пытался уйти в отставку с поста архиепископа Багдада по медицинским показаниям? – Но мне он показался человеком в здравом уме, а когда вчера вечером я спросил его о здоровье, он как будто удивился, услышав мой вопрос. Ломели понял, что перешел на шепот, и рассмеялся: – Вы послушайте меня: я говорю, как типичный старик из курии, перешептываюсь по темным углам о назначениях! Во двор въехал автобус и остановился напротив Ломели. Водитель открыл дверь. Других пассажиров внутри не было. Им в лицо ударил поток теплого воздуха от кондиционера. – Подвезти вас до Каза Санта-Марта? – спросил Ломели у ирландца. – Нет, спасибо, ваше высокопреосвященство. Я должен вернуться в капеллу, разложить новые бюллетени, убедиться, что все готово к завтрашнему дню. – Тогда всего доброго, Рэй. – Всего доброго, ваше высокопреосвященство. О’Мэлли предложил руку, чтобы помочь Ломели подняться в автобус, и на сей раз декан чувствовал такую усталость, что не отказался от помощи. Ирландец добавил: – И конечно, я могу предпринять дальнейшие разыскания, если надо. Ломели замер на ступеньке: – Какие разыскания? – Касательно кардинала Бенитеза. Ломели задумался и сказал: – Спасибо, но не надо. Я за один день наслушался достаточно тайн. Пусть исполнится воля Господня… и чем скорее, тем лучше. В Каза Санта-Марта Ломели направился прямо к лифту. Часы показывали почти семь. Он не закрывал дверь, пока к нему не присоединились архиепископы Штутгарта и Праги Лёвенштайн и Яндачек. Чех, с лицом серым от усталости, опирался на трость. Когда дверь закрылась и кабина начала подниматься, Лёвенштайн сказал: – Декан, как вы считаете, мы закончим к завтрашнему вечеру? – Возможно, ваше высокопреосвященство. Это не в моей власти. Лёвенштайн поднял брови, скользнул взглядом по Яндачеку. – Если это продлится дольше, то какова вероятность того, что кто-то из нас умрет, прежде чем мы выберем нового папу? – Вы можете сказать об этом некоторым вашим коллегам, – улыбнулся Ломели и чуть поклонился немцу. – Это будет способствовать большему сосредоточению. Извините – мой этаж. Он вышел из лифта, прошествовал мимо свечей перед покоями его святейшества и зашагал дальше по тускло освещенному коридору. За несколькими дверями слышны были звуки включенного душа. Он дошел до своей комнаты, помедлил, потом сделал несколько шагов и остановился перед дверями Адейеми. Из номера не доносилось ни звука. Этот контраст между нынешней гнетущей тишиной и смехом и возбуждением предыдущего вечера произвел ужасное впечатление. Декан тихонько постучал: – Джошуа? Это Ломели. С вами все в порядке? Ответа не последовало. Комната Ломели опять была прибрана монахинями. Он снял моццетту и рочетто, сел на край кровати и развязал шнурки. Спина болела. В глазах мутилось от усталости. Но он знал, что если ляжет, то уснет. Подошел к скамеечке, опустился на колени, открыл требник, чтобы найти подходящее. Глаза моментально отыскали Сорок шестой псалом[74]: Придите и видите дела Господа, – какие произвел Он опустошения на земле: прекращая брани до края земли, сокрушил лук и переломил копье, колесницы сжег огнем. Ломели погрузился в размышления, и опять его посетило то же предчувствие насилия и хаоса, которое чуть не захлестнуло его во время утреннего голосования в Сикстинской капелле. Он впервые увидел, что Господь желает разрушения: оно было присуще Его Творению с самого начала, и им не избежать этого – Он сойдет к ним в гневе. «Видите, какие произвел Он опустошения на земле!..» Ломели с такой силой ухватился за края скамейки, что несколько минут спустя, когда в дверь у него за спиной раздался громкий стук, все его тело, казалось, дернулось, словно его ударило электрическим током. – Минуту! Он поднялся на ноги, приложил на миг руку к сердцу, оно колотилось об его пальцы, словно пойманное животное. Не то ли испытывал покойный папа перед смертью? Неожиданное учащенное сердцебиение, а потом железная хватка боли? Он дал себе еще несколько секунд, чтобы прийти в норму, потом открыл дверь. В коридоре стояли Беллини и Саббадин. Беллини сочувственно уставился на него: – Простите, Якопо, мы помешали вашей молитве? – Это не имеет значения. Я уверен, Господь нас простит. – Вам нехорошо? – Ничуть. Входите. Он отошел в сторону, впуская их. У архиепископа Милана был профессионально скорбный вид гробовщика, хотя его лицо чуть посветлело, когда он увидел размеры номера Ломели. – Бог мой, какой крохотный! У нас обоих двухкомнатные. – Меня угнетает не столько недостаток места, сколько отсутствие света и воздуха. От этого меня по ночам мучают кошмары. Но будем молиться, чтобы конклав не затянулся. – Аминь! – Мы поэтому и пришли, – сказал Беллини. – Прошу. Ломели убрал с кровати моццетту и рочетто, повесил на скамеечку для моления, чтобы гостям было где сесть. Отодвинул от письменного стола стул и развернул его к кардиналам. – Я бы предложил вам выпить, но самым глупым образом, в отличие от кардинала Гуттузо, не взял с собой никаких припасов. – Мы не займем много вашего времени, – сказал Беллини. – Я просто хотел дать вам знать, что пришел к выводу об отсутствии у меня достаточной поддержки среди коллег, чтобы избраться папой. Его откровенность поразила Ломели. – Я бы на вашем месте, Альдо, не был так уверен. Еще ничего не кончено. – Вы добры, но, к моему сожалению, в том, что касается меня, все уже кончено. У меня была очень преданная группа сторонников, среди которых я с благодарностью числил и вас, Якопо, невзирая на тот факт, что сменил вас на посту государственного секретаря, за что вы имеете все основания недолюбливать меня. – Я никогда не колебался в моем убеждении, что вы, как никто другой, подходите для этой работы. – Верно! Верно! – сказал Саббадин. Беллини поднял руки: – Прошу вас, дорогие друзья, не усложняйте для меня и без того непростую ситуацию. Теперь возникает вопрос: если я не могу одержать победу, то за кого должны голосовать мои сторонники? В первом туре я голосовал за Вандроогенброека, – на мой взгляд, он величайший теолог современности, хотя я и понимал, что у него нет ни малейшего шанса. Во время последнего голосования я голосовал за вас, Якопо. Ломели удивленно моргнул, глядя на него: – Мой дорогой Альдо, я не знаю, что сказать… – И я буду счастлив и дальше голосовать за вас и просить о том же моих коллег. Но… – Он пожал плечами. – Но у вас тоже нет шансов, – заявил Саббадин с жестокой окончательностью и открыл свою крохотную записную книжку. – Альдо в последнем туре получил пятнадцать голосов, вы – двенадцать. Таким образом, если все наши пятнадцать голосов перейдут к вам – хотя, откровенно говоря, это невозможно, – вы тем не менее будете на третьем месте за Трамбле и Тедеско. Итальянцы разделены, как обычно, и, поскольку мы втроем сходимся в том, что патриарх Венеции стал бы катастрофой на Святом престоле, логика ситуации становится ясной. Единственный конкурентоспособный претендент – Трамбле. Наши общие двадцать семь голосов плюс его сорок дают ему шестьдесят семь. А это означает, что для получения большинства в две трети ему нужно еще всего двенадцать голосов. Если он не получит их при следующем голосовании, то, по моим ощущениям, доберет их в следующем. Вы согласны, Ломели? – Согласен… с сожалением. – Я не больший сторонник Трамбле, чем вы, – сказал Беллини. – Но при всем том мы должны признать, что он имеет широкую поддержку. И если мы верим, что конклав – глас Духа Святого, то мы должны признать: Господь (каким бы невероятным это ни казалось) желает, чтобы мы вручили ключи святого Петра Джо Трамбле. – Может быть, Господь и желает этого… хотя мне представляется странным, что до второго завтрака Он, казалось, также желал, чтобы мы отдали ключи Джошуа Адейеми. – Ломели посмотрел на стену, подумав, слушает ли их нигериец. – Позвольте добавить, что меня слегка тревожит и это… – Он сделал жест, объединяющий их троих. – Мы трое встречаемся и пытаемся тайно договориться, чтобы попытаться повлиять на выборы? Это представляется мне святотатством. Нам еще не хватает только патриарха Лиссабона с его сигарами, и мы будем сидеть в наполненной дымом комнате, как на американских политических съездах. Беллини натянуто улыбнулся, а Саббадин нахмурился. – Нет, серьезно, – продолжил Ломели, – давайте не будем забывать: согласно клятве, что мы приносим, мы голосуем за кандидата, которого перед Богом считаем достойным избрания. Недостаточно голосовать за наименее неприемлемого кандидата. – Да перестаньте, декан, это софистика! – язвительно проговорил Саббадин. – В первом голосовании можно встать на чистейшую позицию – прекрасно, отлично. Но когда мы доходим до четвертого или пятого голосования, наш личный фаворит к тому времени уже, вероятно, выбыл из гонки, и мы вынуждены выбирать из сузившегося поля. Процесс сосредоточения – вот в чем функция конклава. В противном случае все будут держаться за своего кандидата, и мы застрянем здесь на несколько недель. – Именно этого и хочет Тедеско, – добавил Беллини. – Я знаю, знаю. Вы правы, – вздохнул Ломели. – Я сам пришел к такому же выводу сегодня вечером в капелле. И все же… Он подался вперед на стуле, сложил ладони, пытаясь решить, сказать ли им то, что стало известно ему, и произнес: – Есть еще кое-что, о чем вы должны знать. Перед началом конклава ко мне подходил архиепископ Возняк. Он сказал мне, что его святейшество рассорился с Трамбле, рассорился до такой степени, что собирался уволить его со всех церковных должностей. Кто-нибудь из вас знает об этом? Беллини и Саббадин недоуменно посмотрели друг на друга. – Для меня это откровение. Вы и вправду считаете, что так оно и было? – Не знаю. Я спросил об этом Трамбле лично, но он, естественно, все отрицал и обвинил во всем Возняка, который злоупотребляет выпивкой. – Да, это возможно, – сказал Саббадин. – Но это не может быть полностью плодом воображения Возняка, – уточнил Ломели. – Почему? – Потому что впоследствии я обнаружил, что был подан некий доклад, касающийся Трамбле, но впоследствии его изъяли. На несколько секунд воцарилось молчание – они обдумывали слова Ломели. Потом Саббадин обратился к Беллини: – Если такой доклад был, то вы как государственный секретарь наверняка должны были знать о нем? – Необязательно. Вы знаете, как работает система. А его святейшество в последнее время бывал очень скрытным. Снова молчание. Оно продолжалось, вероятно, с полминуты, потом заговорил Саббадин: – Мы никогда не найдем безупречного кандидата. У нас был папа, состоявший в гитлерюгенде и сражавшийся за нацистов. У нас были папы, которых обвиняли в сотрудничестве с коммунистами и фашистами, или папы, которые игнорировали сообщения о самых ужасных злоупотреблениях… Когда это кончится? Если вы член курии, то можете быть уверенным, что кто-нибудь сольет о вас какую-нибудь грязь. А если вы были архиепископом, вы наверняка совершили ту или иную ошибку. Мы все смертные. Мы служим идеалу, но сами не можем всегда быть идеальными. Его слова были похожи на заранее заготовленную речь защиты, настолько похожи, что Ломели в голову на мгновение закралась нечестивая мысль: уж не обращался ли Саббадин к Трамбле и не предлагал ли ему помощь в борьбе за папский престол в обмен на будущие преференции? Такое было вполне в духе архиепископа Милана: он никогда не скрывал желания стать государственным секретарем. – Что ж, это было хорошо сказано, – только и произнес Ломели. – Так мы договорились, Якопо? – спросил Беллини. – Я поговорю со своими сторонниками, вы – с вашими, и мы оба попросим их поддержать Трамбле? – Пожалуй. Хотя я не знаю, кто мои сторонники. Впрочем, должен добавить: кроме вас и Бенитеза. – Бенитез, – задумчиво сказал Саббадин. – Вот интересная личность. Вот кого я не могу понять. – Он посмотрел в свою записную книжку. – И в то же время в последнем туре он получил четыре голоса. Откуда они взялись? Не могли бы вы поговорить с ним, декан? Может быть, удастся перетащить его на нашу сторону. Эти четыре голоса могли бы многое решить. Ломели пообещал попытаться поговорить с Бенитезом до обеда. Он найдет филиппинца в его номере. Он не хотел, чтобы такого рода разговоры велись на глазах других кардиналов. Полчаса спустя Ломели поднялся в кабине лифта на шестой этаж блока Б. Он вспомнил, что Бенитез говорил: его комната находится на последнем этаже в крыле, выходящем на город. Но теперь, оказавшись здесь, Ломели понял, что не знает номера. Он прошел по коридору, поглядывая на одинаковые закрытые двери, пока не услышал голоса у себя за спиной, – повернулся и увидел двух кардиналов. Это были Адейеми и Гамбино, архиепископ Перуджи, который действовал как один из неофициальных руководителей избирательной кампании Тедеско. – Его наверняка можно убедить, – говорил Гамбино. Они замолчали, как только увидели Ломели. – Вы заблудились, декан? – спросил Гамбино. – Откровенно говоря – да. Я искал кардинала Бенитеза. – А, новенького! Плетете интриги, ваше высокопреосвященство? – Нет… или, по крайней мере, не больше, чем другие. – Тогда, значит, вы все же плетете интриги. – Архиепископ с улыбкой показал вдоль коридора. – Я думаю, вы найдете его в последнем номере слева. Гамбино отвернулся и нажал кнопку лифта, Адейеми помедлил несколько мгновений, глядя на Ломели. Его лицо, казалось, говорило: ты думаешь, что со мной покончено, но ты мог бы уделить мне частичку сочувствия, потому что я еще сохраняю влияние. Наконец он вошел в кабину к Гамбино. Дверь закрылась, и Ломели остался стоять, глядя в пустое пространство. Он понял, что они в своих расчетах совсем забыли о влиянии Адейеми. Во время последнего голосования нигериец все еще получил девять голосов, хотя к этому времени его кандидатство уже было обречено. Если бы патриарх Венеции смог заручиться голосами хотя бы половины этих упрямцев, то у Тедеско появилась бы блокирующая треть голосов. Эта мысль придала ему энергии. Он прошел по коридору и твердо постучал в последнюю дверь. Несколько секунд спустя раздался голос Бенитеза: – Кто там? – Ломели. Звякнула защелка, и дверь приоткрылась. – Ваше высокопреосвященство. Бенитез сжимал у горла свою незастегнутую сутану, из-под которой виднелись его тонкие коричневые ноги. Комната за его спиной была погружена в темноту. – Извините, что вторгся к вам, когда вы одевались. Позвольте занять у вас минуту? – сказал Ломели. – Конечно. Я сейчас. Бенитез исчез в своей комнате. Его осторожность поразила декана, но потом он подумал, что, если бы жил в тех местах, что и Бенитез, у него тоже выработалась бы привычка не открывать дверь, не узнав сначала, кто стучит. В коридоре появились еще два кардинала – готовились спуститься к обеду. Они посмотрели в сторону Ломели, он поднял руку – они помахали ему в ответ. Бенитез, уже полностью одетый, широко раскрыл дверь. – Входите, декан. – Он включил свет. – Извините меня. В это время дня я всегда пытаюсь уделить час размышлениям. Ломели вошел следом за ним в комнату. Она была маленькой – такой же, как у него. Здесь и там мерцали свечи: на прикроватной тумбочке, на письменном столе, рядом со скамейкой для молений, даже в темной ванной. – В Африке я привык к тому, что не везде есть электричество, – пояснил Бенитез. – Теперь я понимаю, что во время молитвы свечи важны для меня. Сестры были так любезны – принесли несколько штук. Меня привлекает какое-то свойство их света. – Интересно… нужно будет посмотреть, помогут ли они мне. – У вас трудности с молитвой? Ломели поразила прямота вопроса. – Иногда. В особенности в последнее время, – его рука описала что-то вроде круга в воздухе, – слишком большое напряжение. – Может быть, мне удастся вам помочь? На короткое мгновение Ломели почувствовал себя оскорбленным (неужели кто-то собирается учить молиться его, бывшего государственного секретаря, декана Коллегии кардиналов?), но предложение явно было искренним, поэтому он ответил: – Да, буду вам признателен. – Присаживайтесь, пожалуйста. Бенитез вытащил стул из-за письменного стола и спросил: – Вас не побеспокоит, если я продолжу готовиться, пока мы говорим? – Ни в коей мере. Ломели наблюдал за филиппинцем, который сел на кровать, натянул на ноги носки. Ломели еще раз поразился тому, насколько молодым и стройным выглядел филиппинец для мужчины шестидесяти семи лет, в нем было что-то чуть ли не мальчишеское, что подчеркивала и прядь иссиня-черных волос, которая упала ему на лицо, когда он наклонился. У Ломели в последнее время уходило минут десять на то, чтобы надеть два носка. А конечности и пальцы филиппинца казались гибкими и проворными, как у двадцатилетнего. Может быть, он при зажженных свечах не только молился, но и практиковал йогу? Ломели вспомнил цель своего прихода: – Вы вчера вечером любезно сказали, что голосовали за меня. – Да. – Не знаю, продолжаете ли вы по-прежнему голосовать за меня – я не прошу вас говорить мне об этом, – но если продолжаете, то я хочу повторить мою просьбу перестать это делать. Только на сей раз прошу с большей настоятельностью. – Почему? – Во-первых, потому, что мне недостает духовной глубины, чтобы быть папой. Во-вторых, потому, что шансов победить у меня нет. Вы должны понять, ваше высокопреосвященство, что этот конклав ходит по лезвию ножа. Если мы не придем к решению завтра, то правила говорят совершенно ясно: голосование будет приостановлено на день, чтобы мы могли поразмышлять о сложившейся ситуации. Потом у нас будут еще два дня, чтобы попытаться выбрать папу. Если не получится – еще один перерыв на день. И так далее, и так далее, пока не пройдут двенадцать дней и не состоятся тридцать голосований. И только после этого новый папа может быть избран простым большинством. – Так в чем же проблема? – Я бы сказал, что она очевидна: ущерб, который претерпит Церковь, раз она так долго не может договориться внутри себя. – Ущерб? Я не понимаю. «Он такой наивный или неискренний?» – подумал Ломели и терпеливо объяснил: – Двенадцать дней голосования и обсуждения, все под покровом тайны, когда половина печатных средств мира съехались в Рим. Это будет воспринято как доказательство того, что Церковь находится в кризисе, если не может выбрать лидера, который провел бы ее через трудные времена. Откровенно говоря, это к тому же усилит ту фракцию наших коллег, которая хочет вернуть Церковь в прошлое. В худших моих ночных кошмарах, если говорить совершенно откровенно, я думаю, что длительный конклав может стать началом большого раскола Церкви, который угрожает нам вот уже шестьдесят лет. – Значит, насколько я понимаю, вы пришли просить меня голосовать за кардинала Трамбле? «Он куда проницательнее, чем кажется», – подумал Ломели. – Именно такой совет я бы вам дал. И если вы знаете кардиналов, которые голосовали за вас, я бы также просил вас посоветовать им сделать то же самое. Вы, кстати, знаете, кто они, просто из любопытства? – Подозреваю, что двое из них – мои соотечественники, кардинал Мендоза и кардинал Рамос, хотя я, как и вы, никого не просил поддерживать меня. И если честно, кардинал Трамбле уже беседовал со мной об этом. – Ну конечно – как же иначе! – рассмеялся Ломели, но тут же пожалел о сарказме в своем голосе. – Вы просите меня голосовать за человека, которого считаете честолюбцем? – спросил Бенитез и посмотрел на Ломели долгим, жестким, оценивающим взглядом, от которого декану стало не по себе. Потом, не сказав больше ни слова, начал надевать туфли. Ломели заерзал на стуле. Его не устраивало такое долгое молчание. Наконец Бенитез сказал: – Это, конечно, только мое предположение, но я думаю, поскольку у вас явно были тесные отношения с его святейшеством, вы не хотели бы видеть папой кардинала Тедеско. Но возможно, я ошибаюсь… может быть, вы верите в то же, что и он? Бенитез закончил завязывать шнурки, опустил ноги на пол и, снова посмотрев на Ломели, сказал: – Я верю в Господа, ваше высокопреосвященство. И только в Господа. Вот почему я не разделяю вашего опасения при мысли о длительном конклаве. Кто знает? Возможно, именно этого и хочет Господь. В этом же и объяснение того, почему наш конклав являет собой такую головоломку, которую даже вы не можете разгадать. – Раскол будет против всего, во что я верил, за что я всю жизнь работал. – И что же это? – Божественный дар единой Вселенской церкви. – И это единство институции стоит сохранять даже ценой нарушения собственной клятвы? – Это необычное заявление. Церковь – это не просто институция, как вы ее называете, это живое воплощение Святого Духа. – Вот в этом мы с вами расходимся. Я чувствую, что хотел бы скорее увидеть воплощение Святого Духа в другом месте. Например, в этих двух миллионах женщин, которых изнасиловали в рамках реализации военной политики во время гражданских войн в Центральной Африке. Ломели был настолько поражен, что не сразу нашел ответ. – Могу вас заверить, – жестко сказал он, – я бы никогда не пошел на нарушение моей клятвы Господу… независимо от последствий для Церкви. Ударил вечерний колокол, издав долгий звенящий звук, похожий на звук пожарного набата, – извещавший о том, что можно спускаться на обед. Бенитез встал и вытянул руку: – Декан, я не имел в виду ничего оскорбительного. И я приношу извинения, если мои слова задели вас. Но я не могу голосовать за человека, если не считаю его наиболее достойным папского престола. И для меня этот человек не кардинал Трамбле, это вы. – Сколько можно, ваше высокопреосвященство? – Ломели раздраженно ударил по краю стула. – Мне не нужен ваш голос! – И тем не менее он будет вашим. – Бенитез сильнее вытянул руку. – Послушайте, будем друзьями. Спустимся в столовую вместе? Ломели посидел, понурясь, еще несколько секунд, потом вздохнул и позволил Бенитезу помочь ему подняться. Он смотрел, как Бенитез обошел комнату, задувая свечи. Погашенные фитильки еще несколько мгновений испускали тонкую черную струйку едкого дыма, и запах плавленого воска унес Ломели в его семинарские времена: он тогда читал при свече в спальне, когда гасили свет, и притворялся спящим, если священник заглядывал с проверкой. Декан зашел на минуту в ванную, облизнул большой и указательный пальцы и загасил свечу у раковины. В этот момент он заметил туалетные принадлежности, которые О’Мэлли раздобыл для Бенитеза в вечер его прибытия: зубная щетка, маленький тюбик с зубной пастой, пузырек дезодоранта и пластмассовая одноразовая бритва, все еще в целлофановой обертке. 13. Внутреннее святилище Тем вечером, когда они сидели за третьим ужином их заточения (ели непонятную рыбу в соусе с каперсами), какое-то новое лихорадочное настроение обуяло конклав. Кардиналы являли собой изощренный электорат. Они «умели считать», к чему их и побуждал обходящий столики Пол Красински, архиепископ-эмерит Чикаго. Они видели, что выборы теперь превратились в скачки двух соперников – Тедеско и Трамбле, в соревнование неуступчивого принципа, с одной стороны, и стремления к компромиссу, с другой, в соперничество между конклавом, который может продлиться еще десять дней или закончиться завтра утром. Фракции обрабатывали зал в соответствии с этими принципами. Тедеско с самого начала занял положение близ Адейеми за столом африканских кардиналов. Он, как и обычно, держал тарелку одной рукой, а другой заправлял еду в рот, время от времени останавливаясь, чтобы воткнуть в воздух вилку, дабы усилить тот или иной из своих тезисов. Ломели (который сел на свое обычное место с итальянцами Ландольфи, Делл’Аквой, Сантини и Пандзавеччиа) не нужно было слышать, что говорит Тедеско, он и без того знал – патриарх развивает свою любимую тему нравственного разложения западных либеральных обществ. И судя по его слушателям, которые мрачно кивали, он нашел восприимчивую аудиторию. Тем временем Трамбле, квебекец, ел главное блюдо за столом с франкоязычными коллегами: Куртемаршем из Бордо, Бонфи из Марселя, Госселеном из Парижа, Курумой из Абиджана. Он проводил свою кампанию иным методом, чем Тедеско, который любил собирать вокруг себя кружок и читать ему лекцию. Трамбле же, напротив, весь вечер переходил от группы к группе, редко оставался с каждой более двух минут: пожимал руки, похлопывал по плечам, завязывал дружеский разговор с одним кардиналом, обменивался на ушко словами с другим. Похоже, у него не было главы избирательной кампании, но Ломели уже слышал, что несколько человек – среди них архиепископ Толедо Модесто Виллануева – громко заявляют, что единственным победителем может быть Трамбле. Ломели переводил взгляд и на других. Беллини сидел в дальнем углу. Он, казалось, оставил попытки повлиять на колеблющихся и на сей раз просто ел вместе с коллегами-теологами Вандроогенброеком и Лёвенштайном. Они явно обсуждали томизм[75] и феноменологию. Или какие-то подобные абстракции. Что касается Бенитеза, то, как только он прибыл в столовую, его пригласили за свой стол англоязычные. Ломели не видел лица филиппинца – тот сидел спиной к нему, но выражения его собеседников мог созерцать. Это были Ньюбай из Вестминстера, Фитцджеральд из Бостона, Сантос из Галвестон-Хьюстона, Рудгард из Конгрегации по канонизации святых. Как и африканцы вокруг Тедеско, они, казалось, внимательно слушают, что говорит их гость. И все время между столиками с подносами и бутылками вина дефилировали дочери милосердия святого Викентия де Поля. Ломели был знаком с древним орденом с тех времен, когда служил нунцием. Орденом управляли из материнского дома на рю Дю-Бак в Париже. Он два раза бывал там. В часовне дома были похоронены останки святой Катерины Лабуре и святой Луизы де Марийак. Члены ордена отдали свои жизни не для того, чтобы стать официантками кардиналов. Издавна орден видел свою цель в служении бедным. За столом Ломели царило мрачное настроение. Если они не заставят себя голосовать за Тедеско (а они согласились, что для них это невозможно), то придется постепенно примириться с тем фактом, что они больше, вероятно, никогда на протяжении своей жизни не увидят папу-итальянца. Беседа весь вечер шла бессвязная, и Ломели был слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать на нее внимание. Разговор с Бенитезом сильно встревожил его. Он никак не мог выкинуть из головы слова филиппинца. Неужели он и в самом деле в последние тридцать лет поклонялся Церкви, а не Богу? Ведь, по существу, именно это обвинение и предъявил ему Бенитез. Сердцем он чувствовал справедливость слов филиппинца – грех, ересь. Чего уж удивляться, что ему стало так трудно молиться? Это было озарение, сходное с тем, что пришло к нему в соборе Святого Петра, когда он собирался прочесть проповедь. Ломели понял, что не может больше терпеть, и отодвинул стул: – Братья мои, боюсь, я был скучным собеседником. Пожалуй, пойду в постель. За столом раздался приглушенный хор голосов: – Доброй ночи, декан. Ломели направился в холл. Почти никто не обратил на него внимания. А из тех, кто обратил, никто бы не смог по его размеренной, важной походке догадаться о той сумятице, что творилась в его голове. В последнюю минуту он, вместо того чтобы пойти к лестнице, свернул к стойке регистрации. Спросил у дежурной монахини, может ли увидеть сестру Агнессу. Было около половины десятого вечера. У него за спиной в обеденном зале подавали десерт. Когда сестра Агнесса появилась из своего кабинета, что-то в ее поведении навело его на мысль: она ждала его. Ее красивое лицо было точеным и бледным, глаза сияли небесно-голубым светом. – Ваше высокопреосвященство? – Добрый вечер, сестра Агнесса. Я подумал: не могу ли я еще раз поговорить с сестрой Шануми? – К сожалению, это невозможно. – Почему? – Она уже возвращается домой в Нигерию. – Бог мой, какая спешка! – Сегодня вечером как раз был рейс Эфиопских авиалиний на Лагос из Фьюмичино. Я решила, что для всех будет лучше, если она улетит. Ее глаза, не мигая, смотрели в его. После паузы он сказал: – В таком случае, может быть, я могу приватно поговорить с вами? – Конечно, ведь именно этим мы сейчас и заняты, ваше высокопреосвященство. – Да. Но я бы хотел продолжить разговор в вашем кабинете. Она сопротивлялась. Сказала, что уже поздно и ей нужно закончить работу. Но потом все-таки провела его за стойку регистрации в свой маленький стеклянный кабинет. Жалюзи были опущены. Единственный свет здесь давала настольная лампа. На столе стояла старая магнитола, из нее неслись звуки григорианского песнопения. Ломели узнал «Alma Redemptoris Mater» – «Любящая мать нашего Спасителя». Это свидетельство ее набожности тронуло его. Он вспомнил, что ее предки, погибшие во времена Французской революции, были канонизированы. Сестра Агнесса выключила музыку, и он закрыл дверь. Оба они остались стоять. – Как сестра Шануми попала в Рим? – тихо спросил Ломели. – Я понятия не имею, ваше высокопреосвященство. – Но эта несчастная женщина даже не говорит по-итальянски и никогда прежде не покидала Нигерию. Она не могла просто так приехать сюда, для ее приезда кто-то должен был предпринять некие действия. – Я получила извещение из офиса матери настоятельницы о том, что сестра Шануми направляется к нам. Ваше высокопреосвященство, все приготовления делались в Париже. Вам следует обратиться на рю Дю-Бак. – Я бы так и поступил, но, как вам известно, на время конклава я изолирован от мира. – Тогда вы можете спросить у них позднее. – Эти сведения важны для меня сегодня. Она сверлила его своими непокорными голубыми глазами. Ее можно было отправить на гильотину или сжечь на костре – она не сказала бы ни слова. «Если бы я когда-либо женился, то хотел бы, чтобы у меня была такая жена», – подумал Ломели. – Сестра Агнесса, вы любили его святейшество? – тихо спросил он. – Конечно. – Я знаю, что он относился к вам по-особому. Да что говорить, думаю, он трепетал перед вами. – А я об этом не знаю! – ответила она пренебрежительным тоном. Она понимала, что делает. И все же какая-то ее часть не могла не поддаться на лесть, и ее глаза в первый раз чуть моргнули. – И я верю, – продолжил Ломели, – что он, возможно, отводил и мне какое-то особое, пусть и малое, место в своей душе. В любом случае скажем, что, когда я попытался уйти в отставку с поста декана, он не отпустил меня. В то время я не мог понять почему. Откровенно говоря, я рассердился на него – да простит меня Господь. Но теперь думаю, что понял его мотивы. Я думаю, он чувствовал приближение смерти и по какой-то причине хотел, чтобы я провел этот конклав. И я, постоянно молясь, именно это и пытаюсь делать ради него. Поэтому, когда я говорю, что мне необходимо знать, каким образом сестра Шануми оказалась в Каза Санта-Марта, я прошу не для себя, а от имени нашего общего покойного друга – папы. – Это говорите вы, ваше высокопреосвященство. Но как я могу знать, что и он хотел бы от меня того же? – Спросите его, сестра Агнесса. Спросите Господа. Она молчала, наверное, целую минуту. Наконец сказала: – Я обещала настоятельнице никому не говорить. И я ничего не скажу. Вы меня понимаете? Затем она надела очки, села за компьютер и начала быстро стучать по клавиатуре. Зрелище было любопытное – Ломели его никогда не забудет – пожилая монахиня из аристократической семьи вглядывается в экран, а ее пальцы, словно по собственной воле, летают над серой пластмассовой клавиатурой. Барабанная дробь достигла крещендо, замедлилась, перешла в одиночные тычки, с последним резким ударом сестра подняла руки, встала и отошла от стола в другой угол кабинета. Ломели сел. На экране было электронное письмо от самой настоятельницы, датированное третьим октября, – за две недели до смерти его святейшества, отметил Ломели. Письмо имело пометку «конфиденциально» и сообщало о немедленном переводе в Рим сестры Шануми Иваро из прихода Око в провинции Ондо, Нигерия. «Моя дорогая Агнесса, между нами и не для обнародования, я буду благодарна, если вы сможете взять под особую опеку нашу сестру, о ее приезде просил префект Конгрегации евангелизации народов его высокопреосвященство кардинал Трамбле». Пожелав доброй ночи сестре Агнессе, Ломели вернулся в обеденный зал. Он встал в очередь за кофе, затем вышел с чашкой в холл, сел в мягкое кресло с алой обивкой, спиной к стойке регистрации, ждал, наблюдал. «Да, – подумал он, – этот кардинал Трамбле – таких еще поискать надо». Североамериканец, который не был американцем, франкоязычный, который не был французом, либерал от богословия, который при этом оставался социальным консерватором (или наоборот?), защитник третьего мира и образчик первого. Как же глуп был Ломели, как недооценивал этого человека! Он уже заметил, что канадцам больше не приходится носить кофе для Трамбле – чашку ему теперь принес Саббадин. Потом архиепископ Милана провел Трамбле к группе итальянских кардиналов, которые расступились перед ним, расширили свой кружок, впуская его. Ломели попивал кофе, выжидая. Он не хотел, чтобы у того, что ему требовалось сделать, были свидетели. Время от времени к нему подходил какой-нибудь кардинал перекинуться несколькими словами. Ломели улыбался, обменивался любезностями (ничто на его лице не выдавало того волнения, в котором пребывал его разум), но он обнаружил, что если не встает, то они вскоре понимают намек и удаляются. Мало-помалу кардиналы начали расходиться по своим комнатам. Когда Трамбле завершил наконец разговор с итальянцами и большинство конклава разошлось, было уже почти одиннадцать. Трамбле поднял руку в жесте, который можно было интерпретировать практически как благословение. Некоторые кардиналы слегка поклонились ему. Он отвернулся, улыбаясь своим мыслям, и пошел к лестнице. Ломели тут же попытался перехватить его. Ситуация была почти комическая, когда Ломели понял, что ноги затекли и он едва может подняться с кресла. Но, преодолев себя, он встал и на негнущихся ногах похромал следом за Трамбле. Догнал канадца, когда тот шагнул на первую ступеньку лестницы. – Ваше высокопреосвященство… одно слово, если позволите. Трамбле все еще улыбался. Излучал доброжелательство. – Приветствую, декан. Я собирался лечь. – Это всего на одну минуту. Прошу. Улыбка осталась, но в глазах Трамбле появилась настороженность. Тем не менее, когда Ломели сделал ему приглашающий жест, Трамбле последовал за ним – они прошествовали по холлу, завернули за угол, вошли в часовню. В пристройке не было никого и стояла полутьма. За ударопрочным стеклом зеленовато-голубым светом горели прожектора Ватикана, словно оперные театральные декорации в сцене тайного полуночного свидания или убийства. Кроме ламп над алтарем, другого освещения в часовне не было. Ломели перекрестился. Трамбле сделал то же самое. – Таинственно, – сказал канадец. – Так в чем дело? – Дело очень простое. Я хочу, чтобы вы сняли свою кандидатуру из списка кандидатов. Трамбле уставился на декана, он еще не испытывал тревоги – происходящее пока забавляло его. – Вы в себе, Якопо? – Мне очень жаль, но вы не тот человек, который может быть папой. – Возможно, это ваше мнение. Сорок ваших коллег придерживаются другого. – Только потому, что они не знают вас так, как я. – Это очень печально, – покачал головой Трамбле. – Я всегда ценил вашу рассудительную мудрость. Но с начала конклава вы, похоже, пребываете в довольно смятенном состоянии. Я буду молиться за вас. – Думаю, вам лучше помолиться о собственной душе. Я, ваше высокопреосвященство, знаю о вас четыре вещи, не известные вашим коллегам. Во-первых, я знаю, что существовал доклад о вашей деятельности. Во-вторых, я знаю, что его святейшество всего за несколько часов до смерти поднимал этот вопрос в беседе с вами. В-третьих, я знаю, что он освободил вас от всех ваших постов. И в-четвертых, я знаю, почему он это сделал. В голубоватом полусвете лицо Трамбле, казалось, внезапно поглупело. Ему словно нанесли сильный удар сзади по голове. Он быстро опустился в ближайшее кресло. Некоторое время молчал, только смотрел перед собой на распятие над алтарем. Ломели сел позади него, подался вперед и тихо заговорил в ухо Трамбле: – Вы хороший человек, Джо, я в этом уверен. Вы хотите служить Господу во всю силу ваших способностей. К сожалению, вы считаете, что ваши способности отвечают уровню папства, а я должен сказать вам, что это не так. Я говорю с вами как друг. Трамбле продолжал сидеть спиной к нему. – Друг! – горько и саркастически проговорил он. – Да, искренне. Но еще я декан Коллегии, и у меня в этом качестве есть свои обязанности. Для меня бездействие в данных обстоятельствах было бы смертным грехом. Голос Трамбле прозвучал глухо: – А что такого вы знаете, что не было бы банальным слухом? – Я знаю, что вы каким-то образом – как я предполагаю, через ваши контакты в африканских миссиях – получили сведения о прискорбной капитуляции перед искушением кардинала Адейеми тридцать лет назад и организовали приезд в Рим потерпевшей женщины. Трамбле поначалу не шелохнулся. Когда он наконец повернулся, Ломели увидел морщины, избороздившие его лоб, – он словно пытался вспомнить что-то. – Откуда вы знаете про нее? – Это к делу не относится. Имеет значение лишь то, что вашими стараниями она попала в Рим, и ваша цель состояла в том, чтобы уничтожить шансы Адейеми стать папой. – Я категорически отрицаю это обвинение. Ломели предостерегающе поднял палец: – Ваше высокопреосвященство! Подумайте дважды, прежде чем говорить. Мы находимся в священном месте. – Можете принести Библию – я поклянусь на ней. Я по-прежнему отрицаю это. – Давайте я буду говорить откровенно: вы отрицаете, что просили настоятельницу Конгрегации дочерей милосердия перевести одну из ее сестер в Рим? – Да, я просил ее об этом. Но не от своего имени. – От чьего же? – От имени его святейшества. Ломели, пораженный, отпрянул. – Чтобы спасти свои шансы, вы готовы оклеветать его святейшество в его же собственной часовне? – Это не клевета, это правда. Его святейшество назвал мне имя одной сестры в Африке и попросил меня как префекта Конгрегации евангелизации народов доставить ее в Рим. Я только подчинился ему. – В это трудно поверить. – Это правда. И откровенно говоря, я потрясен, что вы думаете иначе. Трамбле встал. Вся его прежняя самоуверенность вернулась. Он посмотрел на Ломели и сказал: – Я буду делать вид, что этого разговора никогда не было. Ломели поднялся на ноги. Ему с трудом удавалось сдерживать гнев. – К сожалению, этот разговор был, и, если вы завтра утром не откажетесь от претензий на папский престол, я сообщу конклаву, что последним официальным актом его святейшества было освобождение вас от всех должностей за попытку шантажировать коллегу. – А какие доказательства вы представите такому нелепому обвинению? – Трамбле раскинул руки. – Никаких. Он сделал шаг к декану и произнес: – Позвольте дать вам совет, Ломели, – и я тоже в данном случае говорю как друг – не повторяйте этих зловредных глупостей нашим коллегам. Ваши собственные честолюбивые устремления не остались без внимания. В этом могут увидеть попытку очернения соперника. И это может возыметь эффект, противоположный тому, на который вы рассчитываете. Помните, как традиционалисты пытались уничтожить кардинала Монтини в шестьдесят третьем году? А два дня спустя он стал папой. Трамбле преклонил колени перед алтарем, перекрестился, холодным тоном пожелал Ломели доброй ночи и вышел из часовни, оставив декана Коллегии кардиналов слушать стихающее эхо шагов по мраморному полу. В течение нескольких следующих часов Ломели лежал в кровати полностью одетый, глядя в потолок. Единственный источник света находился в ванной. Сквозь перегородку до него доносился храп Адейеми, но теперь Ломели был настолько занят своими мыслями, что почти не слышал его. В руке он держал запасной ключ, врученный ему сестрой Агнессой, когда он по возвращении с мессы в соборе Святого Петра обнаружил в Каза Санта-Марта, что захлопнул дверь своей комнаты. Он крутил ключ в пальцах, молился и говорил с собой одновременно, так что молитва и разговор сливались в единый монолог. «Господи, Ты поручил мне заботы об этом священном конклаве… В чем состоит мой долг – в том, чтобы обеспечить наилучшие условия для размышлений моим коллегам, или же моя ответственность в том, чтобы вмешиваться и влиять на результат? Я Твой слуга, я отдаю себя Твоей воле… Святой Дух наверняка наведет нас на достойного понтифика, независимо от моих действий… Наставь меня, Господи, молю Тебя, чтобы я исполнил волю Твою… Раб, наставь себя сам…» Дважды он поднимался с кровати, подходил к двери и дважды возвращался и ложился снова. Он, конечно, знал, что никакого прозрения, никакого прилива определенности не случится. Он и не ждал ничего такого. Господь так не действует. Господь уже послал ему все необходимые знаки. Теперь он должен вести себя соответствующим образом. И возможно, он всегда подозревал, как ему придется поступить в конце, может быть, поэтому он и не вернул запасной ключ, а сохранил в ящике прикроватной тумбочки. Он встал в третий раз и открыл дверь. В соответствии с Апостольской конституцией после полуночи никто, кроме кардиналов, не имел права оставаться в Каза Санта-Марта. Монахинь увезли в их жилье. Агенты службы безопасности либо сидели в машинах, либо патрулировали по периметру. В палаццо Сан-Карло, не далее чем в пятидесяти метрах, дежурили два врача. При возникновении чрезвычайной ситуации, медицинской или другого рода, кардиналы должны были нажать тревожную кнопку. Удостоверившись, что в коридоре никого нет, Ломели быстро прошел к площадке. У апартаментов покойного папы в красных стаканах горели свечи. Он некоторое время смотрел на дверь. В последний раз позволил себе сомневаться. «Что бы я ни делал, я делаю ради Тебя. Ты видишь мое сердце. Ты знаешь, что мои намерения чисты. Я отдаюсь под Твою защиту». Он вставил ключ в скважину, повернул. Дверь чуть подалась внутрь. Ленточки, с такой спешкой привязанные Трамбле после смерти папы, натянулись, не позволяя двери открыться полностью. Ломели посмотрел на печати. Красные вощаные диски имели герб Апостольской палаты: скрещенные ключи под открытым зонтом от солнца. Функция печатей носила чисто символический характер. Малейшее давление – и они будут разрушены. Он посильнее нажал на дверь. Воск треснул и сломался, ленточки освободились, вход в папские апартаменты был открыт. Ломели перекрестился, перешагнул через порог и закрыл за собой дверь. Воздух здесь был застоялый, затхлый. Знакомая гостиная выглядела точно так, как и в ночь смерти его святейшества. Шторы лимонного цвета были плотно затянуты. Синий диван со спинкой в форме раковины и два кресла. Кофейный столик. Скамеечка для молений. Письменный стол и прислоненный к нему потрепанный черный кожаный портфель папы. Ломели сел за стол, взял портфель, положил себе на колени и открыл. Внутри оказалась электрическая бритва, коробочка с мятными леденцами, требник, экземпляр в бумажном переплете книги Фомы Кемпийского «О подражании Христу». Было известно (по сообщению Ватиканской пресс-службы), что именно эту книгу папа читал перед приступом, унесшим его жизнь. Страница, на которой он остановился, была заложена пожелтевшим автобусным билетом, купленным в его родном городе более двадцати лет назад. Об уклонении от близкого обхождения Не говори другим о том, что у тебя на уме, а ищи совета у того, кто мудр и богобоязнен. С молодыми людьми или незнакомцами общайся редко. Не восхищайся богатством и избегай общества знаменитостей. Лучше общаться с бедными и простыми, благочестивыми и добродетельными… Он закрыл книгу, вернул все в портфель, положил его на прежнее место. Потянул центральный ящик – тот оказался не заперт. Вытащил его полностью, положил на стол, просмотрел содержимое: очечник (пустой) и пластмассовая бутылочка с очистителем для стекол, карандаш, упаковка аспирина, карманный калькулятор, резинки, перочинный нож, старый кожаный бумажник с купюрой в десять евро, экземпляр последнего выпуска «Annuario Pontificio»[76] – толстого, в красном переплете справочника, в котором назывались все главные действующие лица Церкви… Он открыл три других ящика. Кроме подписанных открыток, которые его святейшество раздавал посетителям, никаких других бумаг не обнаружилось. Ломели откинулся на спинку и задумался. Хотя папа отказывался жить в традиционных папских апартаментах, кабинетом своего предшественника в Апостольском дворце он пользовался. Каждое утро он шел туда со своим портфелем и неизменно приносил домой работу, чтобы заняться ею вечером. Папские труды никогда не заканчивались. Ломели ясно помнил, как папа, сидя на этом самом месте, подписывал письма и документы. Либо он в последние дни совсем оставил работу, либо его стол был вычищен, и сделали это умелые руки его частного секретаря монсеньора Моралеса. Он встал и обошел комнату, призывая всю свою волю, чтобы открыть дверь в спальню. Простыни с массивной старинной кровати были сняты, наволочки на подушках отсутствовали. Но на прикроватной тумбочке оставались очки папы и его будильник. Ломели открыл стенной шкаф – на вешалках висели две белые сутаны (его святейшество отказывался носить более дорогие папские наряды). От вида этих простых одеяний в Ломели словно что-то сломалось, державшееся со времени похорон. Тело его сотряслось, хотя рыданий и не последовало. Эта бесслезная конвульсия длилась не более полуминуты, а когда закончилась, он почувствовал себя странным образом укрепившимся. Он дождался, когда восстановится дыхание, повернулся и посмотрел на кровать. Изготовленная много веков назад, она была отвратительно уродлива, с большими квадратными столбиками на всех четырех углах и резными панелями в ногах и голове. Из всей превосходной мебели, которая находилась в папских апартаментах, его святейшество взял только этот нескладный предмет, который и был перенесен в Каза Санта-Марта. Поколения пап спали на этой кровати. Чтобы принести ее сюда, вероятно, потребовалось разобрать, а потом ее собрали заново. Ломели осторожно, как и в ночь смерти папы, встал на колени, сцепил руки, закрыл глаза и, опустив голову на край матраса, принялся молиться. Неожиданно страшное одиночество старческой жизни показалось ему почти невыносимым. Он протянул руки к деревянной раме кровати и ухватился за нее. Потом он не мог сказать, как долго оставался в этом положении. Может быть, две минуты. А может быть, двадцать. Но вот в чем он был абсолютно уверен: в какой-то момент этого времени его святейшество вошел в его разум и заговорил с ним. Конечно, это могло быть игрой воображения – у рационалистов на все есть объяснение, даже на вдохновение. Он знал только одно: опускаясь на колени, он пребывал в отчаянии, а когда поднялся на ноги и уставился на кровать, покойный папа сказал ему, что следует делать. Первая его мысль состояла в том, что где-то есть тайный ящик. Он снова встал на колени и ощупал кровать снизу, но руки встречали только пустое пространство. Он попытался поднять матрас, хотя и понимал, что это пустая трата времени: папа, который чуть ли не каждый вечер обыгрывал Беллини в шахматы, никогда бы не сделал ничего столь очевидного. Наконец, испробовав все другие возможности, он перешел к кроватным столбикам. Сначала взялся за правый в изголовье. Его навершие было из толстого темного полированного дуба. На первый взгляд, оно служило всего лишь частью тяжелой опоры. Но когда он провел ладонью по навершию, ему показалось, что один из маленьких резных дисков ходит под его пальцами. Он включил прикроватную лампу, забрался на матрас, осмотрел диск. Осторожно нажал. Казалось, ничего не произошло. Но когда он ухватился за вершину столбика, собираясь слезть с кровати на пол, она осталась в его руке. Под навершием оказалась полость с плоским необработанным основанием, в центре которого находилась деревянная шишечка, крохотная, почти незаметная. Он ухватил ее большим и указательным пальцем и медленно вытщил простой ящичек. Ящичек сидел на месте с удивительной точностью. Размером он был с коробку для обуви. Ломели тряхнул его. Внутри что-то зашуршало. Ломели сел на матрас, стянул крышку. Под ней лежали свернутые документы – несколько десятков. Он разгладил их. Колонки цифр. Выписки банковских счетов. Денежные переводы. Адреса апартаментов. На многих страницах карандашные надписи, сделанные мелким угловатым почерком его святейшества. Вдруг ему попалось его собственное имя: «Ломели. Апартаменты № 2. Дворец Святого престола. 445 кв. метров!» Видимо, это был список официальных апартаментов, занимаемых членами курии, как отставными, так и действующими, подготовленный для папы АЦИСП – Администрацией церковного имущества Святого престола. Имена кардиналов-выборщиков, имеющих апартаменты, были подчеркнуты: Беллини (410 кв. м), Адейеми (480 кв. м), Трамбле (510 кв. м)… В конце документа папа подписал собственное имя: его святейшество. Каза Санта-Марта. 50 кв. м! У документа имелось приложение: Только Понтифику лично Ваше Святейшество! Насколько мы можем установить, общая площадь собственности АЦИСП составляет 347 532 кв. м, потенциальная ее стоимость превышает 2 700 000 000 евро, однако установленная балансовая стоимость собственности составляет 389 600 000 евро. Дефицит налоговых поступлений указывает на то, что названная недвижимость оплачивается лишь в размере 56 %. Таким образом, как и предполагал Ваше Святейшество, немалая часть доходов неправильно декларируется. Имею честь быть преданным и покорным чадом Вашего Святейшества Д. Лабриола (специальный уполномоченный) Ломели перешел к другим страницам и опять увидел свое имя: к собственному удивлению, на этот раз, когда он пригляделся, то понял, что это выписка с его счета в Ватиканском банке IOR. Список ежемесячных доходов более чем за десятилетие. Последняя выписка от 30 сентября свидетельствовала, что на его счете имеется 38 734,76 евро. Он и сам не знал этой суммы. Все деньги, какие у него были. Он пробежал глазами сотни перечисленных имен. От одного только чтения их ему хотелось вымыть руки, но он не мог остановиться. На счете у Беллини было 42 112 евро, у Адейеми – 121 865, у Трамбле – 519 732 (сумма, которая вызвала к жизни еще один ряд восклицательных знаков, поставленных рукой папы). Некоторые кардиналы имели мизерные балансы – Тедеско всего 2821, а Бенитез вроде бы вообще не имел счета. Но остальные были богатыми людьми. Архиепископ-эмерит Палермо Калогеро Скоццадзи, который во времена Марцинкуса[77] работал в IOR и расследовал отмывание денег, стоил 2 643 923 евро. Ряд кардиналов из Африки и Азии за последние двенадцать месяцев сделали крупные вклады. На одной из страниц папа написал трясущейся рукой цитату из Евангелия от святого Марка: «Не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? а вы сделали его вертепом разбойников»[78]. Закончив читать, Ломели плотно свернул бумаги, вернул их в ящик, поставил на место крышку. Он чувствовал отвращение, словно гниль на языке. Его святейшество тайно воспользовался своей властью, чтобы получить из банка сведения о счетах коллег! Неужели он находил их всех коррумпированными? Кое-что из прочитанного не удивило декана: сведения о скандале с апартаментами курии, например, утекли в прессу несколько лет назад. И подозрения о личных богатствах его братьев кардиналов существовали давно – Лучиани, который был человеком не от мира сего и просидел на папском престоле всего несколько месяцев, как говорят, был выбран в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году только потому, что оказался единственным безупречным итальянским кардиналом. Нет, больше всего Ломели потрясло при чтении то душевное состояние, в котором пребывал его святейшество. Он опустил ящик на место, поставил навершие на столбик. В голову пришли пугающие слова учеников Иисуса: «Ученики Его, приступив к Нему, говорят: место здесь пустынное, а времени уже много»[79]. Несколько секунд Ломели цеплялся за деревянный столбик. Он ведь просил Господа наставить его, и Господь привел его сюда, а он боялся того, что может обнаружить еще. Тем не менее, взяв себя в руки, он подошел к противоположному столбику в изголовье кровати, проверил резное навершие. Здесь тоже обнаружился тайный рычажок. Навершие осталось в его руке, и он вытащил второй ящик. Потом направился к изножью кровати и вытащил третий и четвертый ящики. 14. Симония Когда Ломели покидал папские покои, было, наверное, около трех часов ночи. Он открыл дверь настолько, чтобы увидеть коридор за алым сиянием свечей. Проверил площадку. Прислушался. Больше сотни человек, в возрасте за семьдесят, либо спали, либо безмолвно молились. В здании стояла абсолютная тишина. Он закрыл за собой дверь. Пытаться восстановить печати не имело смысла. Воск был разломан, ленты бесполезно болтались. Кардиналы, пробудившись, обнаружат это – тут уже ничего не поделаешь. Он прошел по площадке к лестнице и стал подниматься. Вспомнил: Беллини сказал, что его комната находится ровно над покоями его святейшества и дух старика словно проникает наверх через половицы, – Ломели в этом не сомневался. Он нашел номер триста один и тихонько постучал. Предполагал, что достучаться будет нелегко, придется разбудить полкоридора, но, к своему удивлению, почти сразу же услышал движение, дверь открылась, и перед ним предстал Беллини, тоже в сутане. Он посмотрел на Ломели сочувственным взглядом человека, знающего, что такое бессонница. – Привет, Якопо. Тоже не спится? Входите. Ломели прошел за ним в номер, который оказался точной копией того, что находился этажом ниже. Свет в гостиной был выключен, но дверь в спальню оставалась приоткрытой, и оттуда проникал свет. Декан увидел, что оторвал Беллини от молитвы. Четки лежали на молельной скамеечке, а на стойке стоял раскрытый молитвенник. – Хотите помолиться со мной минутку? – спросил Беллини. – Очень. Оба опустились на колени. Беллини склонил голову и произнес: – В этот день мы вспоминаем святителя Льва Великого. Господи, Ты построил Твою Церковь на твердом фундаменте апостола Петра, и Ты обещал, что врата ада никогда не одолеют ее. Молитвами папы святителя Льва мы просим Тебя сохранить верность Церкви Твоей истине и поддержать мир в ней. Аминь. – Аминь. Минуту или две спустя Беллини сказал: – Вам нужно что-нибудь? Стакан воды? – Буду признателен. Спасибо. Ломели сел на диван. Он чувствовал одновременно изможденность и возбуждение – в таком состоянии не принимаются важные решения. Из ванной раздался шум текущей воды и голос Беллини: – К сожалению, больше ничего не могу вам предложить. Он вернулся в гостиную с двумя стаканами воды, один протянул Ломели. – Так что вам не дает уснуть в такой час? – Альдо, вы должны продолжить претендовать на папский престол. Беллини застонал и тяжело опустился в кресло: – Прошу вас, нет. С меня хватит! Я думал, вопрос решен. Я не хочу папства и не смогу его выиграть. – Какое из этих соображений весит для вас больше: нежелание или невозможность? – Если бы две трети моих коллег сочли меня достойным этой задачи, я бы неохотно отбросил все сомнения и принял волю конклава. Но конклав не поддержал меня, так что этот вопрос не стоит. Ломели вытащил из сутаны три листа бумаги и положил их на кофейный столик. – Что это? – спросил Беллини. – Ключи святого Петра, если вы готовы их взять. Последовала долгая пауза, потом Беллини тихо сказал: – Я думаю, что должен попросить вас оставить меня. – Но, Альдо, вы так не поступите. Ломели сделал большой глоток – до этого момента он не понимал, что его мучит жажда. Беллини поверх очков смотрел, как он пьет. Поставив стакан, Ломели подвинул листы по столу к Беллини. – Прочтите. Это доклад о деятельности Конгрегации евангелизации народов, а конкретнее – ее префекта кардинала Трамбле. Беллини посмотрел на листы и, нахмурившись, отвел взгляд в сторону. Потом с большой неохотой протянул руки и взял их. Ломели разъяснил: – Это исчерпывающие документы prima face[80], свидетельствующие о том, что он виноват в симонии[81]. Напомню вам, что это преступление названо в Священном Писании: «Симон же, увидев, что через возложение рук апостольских подается Дух Святый, принес им деньги, говоря: дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святаго. Но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги». Беллини все еще читал. – Я знаю, что такое симония, спасибо. – Разве был когда-нибудь более очевидный случай попытки приобретения должности или благодати? Во время первого голосования Трамбле получил эти голоса только потому, что купил их – главным образом у кардиналов из Африки и Южной Америки. Все имена здесь: Карденас, Дьен, Фигарелла, Гаранг, Папулут, Баптиста, Синклер, Алатас. Он даже заплатил им наличными, чтобы труднее было обнаружить следы. И все это сделано за последние двенадцать месяцев, когда, по его ощущению, понтификат его святейшества подходил к концу. Беллини дочитал и уставился перед собой. Ломели видел, что его мощный ум обрабатывает полученную информацию, испытывает неопровержимость улик. Наконец Беллини сказал: – Откуда вы знаете, что они не использовали эти деньги на абсолютно законные цели? – Я видел выписки с их банковских счетов. – Господи милостивый! – В данный момент речь идет не о кардиналах. Я бы даже не стал обвинять их в коррупции, – возможно, они и в самом деле намереваются потратить деньги на строительство церквей, просто еще не успели. И потом, их избирательные бюллетени сожжены, так что узнать, за кого они голосовали, невозможно. Но сейчас уже абсолютно ясно, что Трамбле нарушил официальные процедуры. Он раздавал десятки тысяч евро и делал это явно для того, чтобы подкрепить свои претензии на папский престол. А это автоматически влечет наказание за симонию. И мне не нужно вам напоминать – отлучение. – Он будет все отрицать. – Пусть отрицает, не страшно. Если этот доклад широко распространить, то возникнет скандал, который положит конец всем скандалам. И потом, это определенно подтверждает, что Возняк говорил правду, когда сказал, что его святейшество своим последним официальным актом приказал Трамбле уйти в отставку. Беллини ничего не ответил. Вернул листы на стол. Своими длинными пальцами аккуратно поправил их, пока они не легли идеально ровно. – Позвольте узнать, где вы получили эти сведения? – В апартаментах его святейшества. – Когда? – Сегодня ночью. Беллини в ужасе посмотрел на Ломели: – Вы сломали печати? – А какой выбор у меня оставался? Вы были свидетелем той сцены во время второго завтрака. У меня имелись основания подозревать Трамбле в том, что он намеренно уничтожил шансы Адейеми на папский престол, привезя сюда эту несчастную женщину из Африки, чтобы поставить его в неловкое положение. Он, конечно, все отрицал, поэтому мне нужно было найти доказательство. Совесть не позволяла мне стоять и смотреть, как такой человек избирается в папы. Я по меньшей мере должен был навести кое-какие справки. – И он сделал это? Привез ее сюда, чтобы поставить Адейеми в неловкое положение? Ломели помедлил. – Я не знаю. Он определенно добивался ее перевода в Рим. Но он утверждает, что делал это по распоряжению его святейшества. Может быть, отчасти это и правда… покойный папа и в самом деле предпринял некое следствие против своих коллег. Я обнаружил ряд частных электронных писем и расшифровок телефонных разговоров – они спрятаны в его комнате. – Бог мой, Якопо! – Беллини застонал, словно от физической боли, откинул назад голову и уставился в потолок. – Что же это за дьявольское дело! – Дьявольское, согласен. Но лучше разобраться с этим сейчас, пока конклав еще действует и мы можем тайно обсуждать наши вопросы, чем выяснить правду уже после избрания нового папы. – А как мы можем «разобраться» с этим на данном этапе голосования? – Для начала мы должны сообщить нашим братьям о докладе относительно Трамбле. – Как? – Показать им доклад. На лице Беллини снова появилось выражение ужаса. – Вы серьезно? Документ, основанный на выписках с частных банковских счетов, украденный из апартаментов его святейшества? Это свидетельство отчаяния! Это может обернуться против нас. – Я не предлагаю вам, Альдо, сделать это. Ни в коем случае. Вы должны держаться от этого в стороне. Предоставьте это мне. Или, может быть, мне и Саббадину. Я готов отвечать за последствия. – Это благородно с вашей стороны, и я, конечно, признателен вам. Но ущерб не ограничится вами. Информация неизбежно просочится за стены капеллы. Подумайте о том, что будет с Церковью. Я ни в коем случае не стал бы избираться папой при таких обстоятельствах. Ломели не верил своим ушам. – При каких обстоятельствах? – Обстоятельствах грязной игры – взлома печатей, похищения документов, очернения брата кардинала. Я бы в такой ситуации превратился в Ричарда Никсона среди пап! Мой понтификат был бы измаран с самого начала, если допустить, что я могу выиграть выборы, в чем я сильно сомневаюсь. Вас устраивает, что более всего от этого выиграет Тедеско? Вся его предвыборная программа построена на том, что его святейшество своими непродуманными попытками реформ привел Церковь к катастрофе. Для него и его сторонников сведения о том, что папа читал выписки с их банковских счетов и доклад уполномоченного, обвиняющий курию в коррупции, станет просто подтверждением их точки зрения. – Я полагал, мы здесь для того, чтобы служить Богу, а не курии. – Не будьте таким наивным, Якопо, – уж кому-кому, только не вам! Я вел эти сражения дольше, чем вы, и суть вопроса состоит в том, что мы можем служить Господу только через Церковь Его Сына Иисуса Христа, а курия – сердце и мозг Церкви, пусть и очень далекий от идеала. Ломели вдруг почувствовал начало страшной головной боли, разместившейся ровно за его правым глазом, – такая боль всегда возникала от усталости и нервного напряжения. Прежде, если он не проявлял осторожности, ему приходилось день-другой проводить в постели. Может быть, и теперь так поступить? В Апостольской конституции был пункт, предусматривавший возможность для больных кардиналов голосовать из своей комнаты в Каза Санта-Марта. Бюллетени забирали три назначенных кардинала – инфирмарии, которые перевозили бюллетени в запертом ящике в Сикстинскую капеллу. Его мучительно искушала мысль лечь в постель, укрыться с головой и предоставить другим разгребать эти завалы. Но он тут же попросил у Бога прощения за свою слабость. – Его понтификат был войной, Якопо, – тихо сказал Беллини. – Люди об этом и не догадываются. Война началась с первого дня, когда он отказался надеть все папские регалии и сказал, что будет жить здесь, а не в Апостольском дворце. И эта война не прекращалась ни на один день. Вы помните, как он пришел на ознакомительную встречу с префектами всех конгрегаций в Болонском зале и потребовал полной финансовой прозрачности – правильного ведения бухгалтерских книг, раскрытия доходов, внешних тендеров на самые минимальные строительные работы, квитанций. Квитанций! В Администрации церковного имущества Святого престола даже не знали, что такое квитанция! Потом он пригласил бухгалтеров и консультантов по менеджменту, чтобы они проверили все документы, выделил им кабинеты на первом этаже Каза Санта-Марта. И он понять не мог, почему курия ненавидит это. И не только старая гвардия! А потом начались утечки, и каждый раз, когда он просматривал газету или новости по телевизору, он видел что-нибудь новенькое о том, сколько его друзья вроде Тутино снимают с фондов для бедных, чтобы отремонтировать свои апартаменты или лететь первым классом. А все время на заднем плане маячил Тедеско и его банда, цепляясь за малейшую возможность, чтобы укусить его, практически обвинить в ереси, когда он говорил что-нибудь, казавшееся слишком здравым, касательно геев, или разведенных пар, или продвижения женщин в Церкви. Отсюда и жестокий парадокс его папства: чем больше внешний мир любил его, тем больше была его изоляция на Святом престоле. В конце он не верил уже почти никому. Я даже сомневаюсь, что он верил мне. – Или мне, – вставил Ломели. – Нет, я бы сказал, что он верил вам, как верил любому, иначе он принял бы вашу отставку, когда вы пожелали уйти. Но, Якопо, обманывать самих себя не имеет смысла. Он был немощным и больным, и это влияло на его суждения. Беллини наклонился над докладом, постучал по нему пальцем и произнес: – Если мы воспользуемся этим, то окажем плохую услугу его памяти. Мой совет – вернуть бумаги на место или уничтожить. Он подвинул доклад по столу к Ломели. – И позволить Трамбле стать папой? – удивился декан. – Бывали папы и похуже. Ломели смотрел на него несколько секунд, потом поднялся на ноги. Боль за глазом почти ослепляла его. – Вы огорчили меня, Альдо. Очень. Пять раз я голосовал за вас, искренне веря, что вы тот человек, который может возглавить Церковь. Но теперь я вижу, что конклав в своей мудрости оказался прав, а я ошибался. Вам не хватает мужества, необходимого для папы. Я вас оставляю. Три часа спустя, когда звуки колокола в половине седьмого утра еще не смолкли в здании, Якопо Бальдассаре Ломели, кардинал-епископ Остии, в полном церковном облачении вышел из своей комнаты, быстро прошагал по коридору мимо апартаментов покойного папы с очевидными признаками взлома и спустился по лестнице в холл. Никто из кардиналов пока не появился, агент службы безопасности проверял документы монахинь, прибывающих, чтобы приготовить завтрак. Света еще не хватало, чтобы разглядеть их лица. В предрассветной мгле они были лишь цепочкой двигающихся теней, которых в такой час можно увидеть где угодно в мире, – бедняки мира, начинающие свои дневные труды. Ломели быстро прошел за регистрационную стойку к кабинету сестры Агнессы. Декан Коллегии кардиналов много лет не пользовался копировальным аппаратом. А теперь, глядя на один из них, он думал, что вообще впервые видит подобное устройство. Он изучил набор настроек, потом начал наугад нажимать кнопки. Загорелся маленький экран, на нем появились какие-то буквы. Ломели нагнулся и прочитал: «Ошибка». Услышал звук у себя за спиной. В дверях стояла сестра Агнесса. Ее немигающий взгляд устрашил его. Давно ли она наблюдает за его неуклюжими попытками включить аппарат, подумал он и беспомощно поднял руки: – Я пытаюсь сделать копии с документа. – Если дадите его мне, ваше высокопреосвященство, я сделаю для вас копии. Он замешкался. На первом листе было написано: «Доклад подготовлен для его святейшества по результатам расследования по подозрению в симонии кардинала Джозефа Трамбле. Краткое изложение. Строго конфиденциально». Датирован документ был девятнадцатым октября, днем смерти его святейшества. Наконец он решил, что выбора у него нет, и протянул документы ей. Она посмотрела на бумаги и спросила только: – Сколько копий нужно вашему высокопреосвященству? – Сто восемнадцать. Ее глаза чуть расширились. – И еще одно, сестра, если позволите. Я бы хотел оригинал документа сохранить в его исходном виде, но в копиях мне нужно зачернить некоторые слова. Это можно сделать? – Да, ваше высокопреосвященство. Думаю, это вполне возможно. В ее голосе послышалось недоумение. Она подняла крышку аппарата. Сделав копии всех страниц, передала их ему со словами: – Вы можете внести изменения в эти экземпляры, а потом мы будем делать копии с них. Аппарат работает превосходно. Качество почти не ухудшится. Сестра Агнесса дала ему авторучку и пододвинула стул, чтобы он мог сесть. Тактично отвернулась, открыла шкаф и вытащила новую пачку бумаги. Ломели прочитал документ строка за строкой, тщательно зачеркнул имена кардиналов, которым Трамбле передавал наличность. «Наличность!» – подумал он, сжав рот. Он вспомнил, что его святейшество всегда говорил: наличность – это яблоко в их Эдемском саду, первоначальное искушение, которое привело к большому греху. Наличность текла в Ватикан постоянными потоками, которые переходили в полноводные реки на Рождество и Пасху, когда епископы, монсеньоры и братья курсировали по Ватикану с конвертами, дипломатами и жестяными коробками, набитыми банкнотами и монетами от верующих. Аудитория папы могла принести до ста тысяч евро, эти деньги посетители незаметно совали в руки помощникам его святейшества, а папа делал вид, что ничего не замечает. Предполагалось, что эти деньги немедленно направляются в кардинальское хранилище Ватиканского банка. С большими суммами наличности в особенности любила иметь дело Конгрегация евангелизации народов, которая отправляла деньги в свои миссии в третьем мире, где взяточничество было широко распространено, а банки ненадежны. Дойдя до конца доклада, Ломели вернулся в начало, чтобы убедиться, что все имена удалены. После вычеркивания доклад приобрел еще более зловещий вид, словно какое-то засекреченное досье, опубликованное ЦРУ по Закону о свободном доступе к информации. Конечно, документ так или иначе попадет в прессу. Рано или поздно все обнаруживается. Не сам ли Иисус Христос пророчествовал, как утверждает Лука в Евангелии, что «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы»?[82] Трудно было предсказать, чья репутация пострадает больше: Трамбле или Церкви. Ломели протянул отредактированный доклад сестре Агнессе, и та принялась делать по сто восемнадцать копий каждой страницы. Со стороны казалось, что голубоватый свет аппарата, бегущий назад-вперед, назад-вперед, имеет ритм косы. – Прости меня, Господи, – пробормотал декан. Сестра Агнесса посмотрела на него. Она, вероятно, уже понимала, что за документ размножает: не увидеть текста было невозможно. – Если ваше сердце чисто, ваше высокопреосвященство, то Он вас простит, – сказала она. – Благослови вас Господь, сестра, за вашу щедрость. Я верю, что сердце у меня чисто. Но как кто-либо из нас может знать наверняка, почему мы поступаем так, а не иначе? По моему опыту, мерзейшие грехи нередко совершаются по самым благородным мотивам. Двадцать минут ушло на то, чтобы распечатать все экземпляры, и еще двадцать – чтобы сверить страницы и сшить их степлером. Они работали молча рука об руку. В какой-то момент зашла монахиня, которой понадобился компьютер, но сестра Агнесса категорически приказала ей выйти. Когда они закончили, Ломели спросил, есть ли в Каза Санта-Марта достаточное число конвертов, чтобы каждый доклад был индивидуально запечатан и доставлен. – Я сейчас узнаю, ваше высокопреосвященство. Присядьте, пожалуйста. У вас усталый вид. Она вышла, а он сел за стол и склонил голову. Услышав шаги кардиналов, идущих по холлу в часовню на утреннюю мессу, ухватился за свой наперсный крест. «Прости меня, Господи, если сегодня я пытаюсь служить Тебе не так, как обычно…» Несколько минут спустя вернулась сестра Агнесса с двумя коробками конвертов размера А4. Они начали раскладывать доклад по конвертам. – Что мы должны сделать с ними, ваше высокопреосвященство? – спросила она. – Разнести их по всем номерам? – Я хочу быть уверенным, что все кардиналы имели возможность прочесть это до того, как отправятся голосовать… боюсь, у нас нет времени. Может быть, нам удастся раздать их в столовой? – Как скажете. Когда бумаги были разложены, а конверты заклеены, они разделили пачку на две части и отправились в столовую, где монахини готовили столики к завтраку. Ломели раскладывал конверты на стулья в одной части зала, сестра Агнесса – в другой. Из часовни, где Трамбле служил мессу, доносилось песнопение. Ломели чувствовал, как боль за глазом пульсировала в такт с пением. Однако он остановился, лишь когда встретился с сестрой Агнессой в центре зала и все конверты были разложены. – Спасибо, – сказал он. Его тронула твердость ее доброты, и он протянул руку, ожидая рукопожатия. Но, к его удивлению, она опустилась на колено и поцеловала его перстень, потом поднялась, разгладила ладонями юбки и удалилась, не сказав больше ни слова. После этого Ломели не оставалось ничего другого, как только сесть за ближайший столик и ждать. Искаженные сведения о том, что произошло дальше, стали появляться через несколько часов по завершении конклава. Хотя на всех кардиналов и был наложен строгий запрет на распространение информации, многие не смогли удержаться и, вернувшись в большой мир, поделились случившимся с ближайшими сотрудниками, а те – главным образом священники и монсеньоры – тоже не смогли устоять от искушения и распространили слухи. Так очень быстро появилась версия истинной истории. По большому счету существовали две категории свидетелей. Те, кто первым вышел из часовни в обеденный зал, были поражены, увидев Ломели, который в одиночестве бесстрастно сидел за одним из центральных столов, положив руки на скатерть и устремив перед собой невидящий взгляд. Второе, что они вспоминали, – потрясенная тишина, воцарившаяся в зале, когда кардиналы обнаружили конверты и принялись читать их содержимое. По контрасту те, кто появился чуть позже (кардиналы, предпочитавшие молиться в своих комнатах, а не посещать утреннюю мессу, или те, кто замешкался в часовне после причастия), ясно помнили шум в зале и кучку кардиналов, собравшихся вокруг Ломели и требовавших объяснений. Иными словами, истина была вопросом перспективы. Кроме этих, была и еще одна группа, небольшая: кардиналы, чьи комнаты находились на втором этаже, или те, кто спускался по двум лестницам с верхних этажей и заметил сломанные печати на папских апартаментах. Соответственно, циркулировать начала новая волна слухов, противоположная первой: о том, что ночью произошло нечто вроде ограбления. На протяжении всего этого Ломели сидел неподвижно. Всем кардиналам, которые подходили к нему, – Са, Бротцкусу, Яценко и остальным – он повторял одну и ту же мантру. Да, это он пустил документ в оборот. Да, это он сломал печати. Нет, он пребывает в здравом уме. Ему стало известно, что, возможно, совершено деяние, которое влечет за собой отлучение, а потом предпринята попытка замести следы. Он считал своим долгом провести расследование, даже если для поисков доказательств необходимо проникнуть в апартаменты покойного папы. Он пытался ответственно подойти к делу. Перед его братьями-выборщиками теперь лежит информация. Они должны выполнить свой священный долг. Они должны решить, в какой мере учитывать эти сведения. А он всего лишь следовал голосу совести. Его удивляло собственное чувство внутренней силы и то, как он, казалось, излучал это убеждение, отчего даже те кардиналы, которые подходили к нему, чтобы выразить свое негодование, нередко удалялись, одобрительно кивая. Другие смотрели на дело более жестко. Саббадин, проходя мимо Ломели к буфету, наклонился и прошипел ему в ухо: – Зачем же вы выбросили ценное оружие? Мы могли бы использовать его, чтобы управлять Трамбле после выборов. А так вы лишь укрепили позиции Тедеско! А архиепископ Бостонский Фитцджеральд, один из самых ярых приверженцев Трамбле, подошел к столику и швырнул доклад Ломели. – Это противоречит всем нормам правосудия. Вы не дали нашему брату кардиналу никакой возможности изложить аргументы в свою защиту. Вы действовали как судья, присяжные и палач в одном лице. Меня такой нехристианский акт приводит в ужас. Кардиналы, слушавшие за соседними столиками, принялись согласно бормотать. Один выкрикнул: – Хорошо сказано! – Аминь вашим словам! – произнес другой. Ломели оставался бесстрастным. В какой-то момент Бенитез принес ему хлеб, фрукты и показал одной из монахинь, чтобы налила кофе. – Вы должны поесть, декан, иначе заболеете. – Я правильно поступил, Винсент? – тихим голосом спросил Ломели. – Как вы думаете? – Ни один человек, который поступает так, как велит ему совесть, не совершает зла, ваше высокопреосвященство. Последствия могут оказаться не такими, как мы ждем. Со временем может выясниться, что мы совершили ошибку. Но это не то же, что творить зло. Единственным руководителем поступков может быть только совесть, потому что именно в нашей совести мы наиболее отчетливо слышим голос Господа. Трамбле появился только в самом начале десятого. Он вышел из лифта, ближайшего к обеденному залу. Кто-то, вероятно, уже отнес ему копию доклада – он держал его свернутым в руке. Проходя между столиками к Ломели, он казался вполне собранным. Большинство кардиналов замолчали, перестали есть. Седые волосы Трамбле были аккуратно уложены, подбородок выставлен вперед. Если бы не алые церковные одежды, то его можно было бы принять за шерифа в вестерне, идущего к месту решительной схватки. – Если позволите, декан, несколько слов. Ломели положил салфетку и встал. – Конечно, ваше высокопреосвященство. Вы хотите поговорить приватно? – Нет, я бы хотел поговорить с вами публично, если не возражаете. Я хочу, чтобы наши братья слышали мои слова. Насколько я понимаю, вы несете ответственность за это? Он помахал докладом перед лицом Ломели. – Нет, ваше преосвященство, ответственность за это несете вы – это ваши действия, – возразил декан. – Доклад лжив от начала и до конца! – Трамбле обратился к кардиналам. – Он никогда не должен был появиться на свет. И не появился бы, если бы кардинал Ломели не вломился в апартаменты покойного папы и не извлек оттуда эти бумаги, чтобы манипулировать конклавом! Один из кардиналов – Ломели не видел кто – прокричал: – Позор! Трамбле продолжал: – В этих обстоятельствах, я считаю, он должен уйти в отставку с должности декана, поскольку никто более не может быть уверен в его беспристрастности. – Если доклад, как вы утверждаете, лжив, – сказал Ломели, – может быть, вы объясните тогда, почему его святейшество своим последним официальным папским актом просил вас уйти в отставку? По залу пронесся удивленный ропот. – Ничего такого он не делал – это может подтвердить единственный свидетель той встречи, его частный секретарь монсеньор Моралес. – Тем не менее архиепископ Возняк утверждает, что его святейшество лично сообщил ему об этом разговоре и был так взволнован за обедом, вспоминая его, что расстройство, вероятно, стало одной из причин его кончины. Гнев Трамбле был великолепен. – Его святейшество – пусть его имя навсегда останется среди имен первосвященников – к концу жизни стал больным человеком, его легко было сбить с толку, что могут подтвердить те из нас, кто регулярно встречался с ним. Разве нет, кардинал Беллини? – Мне нечего сказать по этому поводу, – ответил Беллини, нахмурившись над своей тарелкой. В дальнем углу зала поднял руку Тедеско. – Можно еще кому-нибудь присоединиться к этому диалогу? – Он тяжело встал. – Я сожалею о слухах, касающихся частных разговоров. Вопрос в том, насколько точен доклад. Имена восьми кардиналов вычеркнуты. Я полагаю, декан может сказать нам, кто они такие. Пусть он назовет нам имена, а эти братья подтвердят здесь и сейчас, получали ли они деньги, а если получали, то просил ли кардинал Трамбле голосовать за него. Тедеско сел. Ломели чувствовал десятки глаз, устремленных на него. – Я этого не сделаю, – тихо сказал он. Раздались протестующие голоса. Он поднял руку и сказал: – Пусть каждый спросит свою совесть, как это пришлось сделать мне. Я вычеркнул эти имена, потому что не хочу вызывать озлобление в конклаве, которое лишь ухудшит нашу способность слышать Господа и исполнить наш священный долг. Я сделал то, что считал необходимым. Многие из вас скажут, что я превысил свои полномочия. Я могу это понять. В сложившихся обстоятельствах я буду счастлив уйти в отставку с поста декана и предложил бы, чтобы кардинал Беллини, как следующий по старшинству член Коллегии, вел остальную часть конклава. Сразу же раздались голоса поддерживающих и протестующих. Беллини решительно покачал головой: – Категорически нет! В возникшем шуме поначалу трудно было расслышать слова, возможно, по той причине, что их произносила женщина. – Ваши высокопреосвященства, позвольте мне сказать? Ей пришлось повторить громче, и на сей раз ее голос оказался сильнее шума. – Ваши высокопреосвященства, если позволите, я скажу несколько слов. Женский голос! В это невозможно было поверить! Потрясенные кардиналы повернули головы и уставились на крохотную решительную фигуру сестры Агнессы, идущую между столиками. Воцарившаяся тишина, возможно, в той же мере была вызвана негодованием перед ее самонадеянностью, как и любопытством перед тем, что она имеет сказать. – Ваши преосвященства, – начала она, – хотя мы, дочери милосердия святого Викентия де Поля, должны оставаться невидимыми, Господь тем не менее наделил нас глазами и ушами, и я отвечаю за благоденствие моих сестер. Я хочу сказать: мне известно, что подвигло декана Коллегии кардиналов войти в апартаменты его святейшества прошлой ночью, потому что перед этим он говорил со мной. Он был озабочен тем, что сестра из нашего ордена, которая устроила вчера здесь досадную сцену, – за что я приношу извинения, – возможно, была вызвана в Рим с умыслом скомпрометировать одного из членов конклава. Его подозрения подтвердились. Я смогла сообщить ему, что эта сестра оказалась здесь по просьбе члена конклава – кардинала Трамбле. Я убеждена, именно эти сведения, а не какие-то злые намерения руководили действиями декана. Спасибо. Она преклонила колени перед кардиналами, повернулась и, высоко держа голову, вышла из зала в холл. Трамбле с ужасом проводил ее взглядом и вытянул руку в призыве к пониманию. – Братья мои, это верно, я отправил запрос, но только потому, что меня просил об этом его святейшество. Я не знал, кто она, клянусь вам. Несколько секунд все молчали. Потом встал Адейеми. Он медленно поднял руку и выставил указующий перст на Трамбле. Своим низким, хорошо модулированным голосом, который его слушателям в это утро показался как никогда близким к проявлению Божьего гнева, Адейеми произнес единственное слово: – Иуда! 15. Шестое голосование Конклав был неостановим. Как некая священная машина, он перекатил в свой третий день, невзирая на все мирские проблемы. В половине десятого, в соответствии с Апостольской конституцией, кардиналы снова стали заполнять мини-автобусы. Теперь они уже выучили распорядок. С быстротой, которую им позволяли возраст и здоровье, они заняли свои места, и автобусы начали отъезжать по одному каждые две минуты. Они направлялись через Пьяцца Санта-Марта к Сикстинской капелле. Ломели стоял у входа с обнаженной головой, держа биретту в руке. Кардиналы пребывали в подавленном настроении, даже ошарашенном, и он предполагал, что Трамбле скажется больным и вообще выйдет из выборного процесса. Но нет: он появился из холла, держа под руку архиепископа Фитцджеральда, сел в автобус; внешне казался спокойным, хотя его лицо, повернутое к окну, когда автобус тронулся с места, было мертвенно-бледным – маска несчастья. Беллини, стоявший рядом с Ломели, иронически заметил: – Похоже, у нас наблюдается падёж фаворитов. – И в самом деле. Кто будет следующим? Беллини посмотрел на него: – По-моему, это очевидно. Ломели поднес руку ко лбу. Он чувствовал, как пульсирует под пальцами жилка. – Я не для красного словца сказал то, что сейчас сказал в обеденном зале: я верю, что для всех нас будет лучше, если я отойду в сторону как декан, а вы займетесь наблюдением за выборами. – Нет же, декан, спасибо. И потом вы, вероятно, заметили, что настроение на встрече склонялось в вашу пользу. Вы стоите за штурвалом этого конклава… куда вы его ведете, я не знаю, но рулите явно вы, и ваша твердая рука будет иметь своих почитателей. – Я так не думаю. – Ночью я вас предупреждал, что обличение Трамбле скажется на том, кто его обличал, но выясняется, что я ошибался – в очередной раз! Теперь я предсказываю, что выборы превратятся в соревнование между вами и Тедеско. – Тогда будем надеяться, что вы ошибаетесь. Опять. Беллини холодно улыбнулся: – По прошествии сорока лет у нас снова может быть папа-итальянец. Это понравится нашим соотечественникам. – Он схватил Ломели за руку. – Серьезно, мой друг, я буду молиться за вас. – Пожалуйста. Только не надо за меня голосовать. – Ну уж нет, голосовать за вас я тоже буду. О’Мэлли убрал свой клипборд с бумагами и сказал: – Мы готовы к отъезду, ваши высокопреосвященства. Беллини пошел первым. Ломели надел биретту, поправил ее, посмотрел на небо, потом влез в автобус за развевающимися красными юбками патриарха Александрии. Он сел на свободное место за водителем. О’Мэлли присоединился к нему. Двери закрылись, автобус затрясся на брусчатке. Когда они проезжали мимо собора Святого Петра и Дворца правительства, О’Мэлли наклонился к Ломели и очень тихо, чтобы никто не услышал, сказал: – Насколько я понимаю, ваше высокопреосвященство, с учетом последнего развития событий конклав вряд ли сегодня придет к решению? – Откуда вы знаете? – Я все время находился в холле. Ломели беззвучно прокряхтел. Если знает О’Мэлли, то рано или поздно будут знать все. – Естественно, если освоил арифметику, то понимаешь, что тупик практически неизбежен. Завтрашний день нам придется посвятить размышлениям, а возобновить голосование в… Он замолчал. В бесконечных переездах между Каза Санта-Марта и Сикстинской капеллой, редко видя дневной свет, он потерял счет дням и ночам. – В пятницу, ваше высокопреосвященство. – Спасибо, в пятницу. Четыре голосования в пятницу, еще четыре в субботу, потом еще один день для размышления в воскресенье, если мы не придем к решению. Нам нужно будет устроить стирку, получить свежую одежду и всякое такое. – Это все под контролем. Они остановились, чтобы из передних автобусов вышли пассажиры. Ломели посмотрел на голую стену Апостольского дворца и прошептал: – Скажите мне, о чем пишут в прессе? – Они предсказывают принятие решения либо сегодня утром, либо сегодня днем, кардинал Адейеми по-прежнему считается фаворитом. – О’Мэлли наклонился еще ближе к уху Ломели. – Между нами, ваше высокопреосвященство, если сегодня не будет белого дыма, я опасаюсь, что мы начнем терять контроль над ситуацией. – В каком смысле? – В том смысле, что мы не знаем, какие слова должна говорить пресс-служба, чтобы в медиа перестали рассуждать о кризисе в Церкви. А чем им еще заполнять эфирное время? К тому же есть и вопросы безопасности. Говорят, в Рим прибыло около четырех миллионов паломников в ожидании избрания нового папы. Ломели посмотрел в водительское зеркало заднего вида. Два темных глаза наблюдали за ним. Может быть, парень умеет читать по губам? Все возможно. Декан снял биретту, закрыл ею рот, повернулся к О’Мэлли и прошептал: – Мы приносили клятву неразглашения, Рэй, поэтому я полагаюсь на вашу рассудительность. Но я думаю, вы должны намекнуть пресс-службе, что конклав, вероятно, продлится дольше любого другого в недавней истории. Пусть они соответствующим образом настраивают медиа. – А какие причины я должен им назвать? – Только бога ради не действительные! Скажите им, что у нас избыток сильных кандидатов и выбор между ними оказался затруднителен. Скажите, что мы намеренно не спешим и усиленно молимся, чтобы прозреть Господню волю, и нам, возможно, понадобится еще несколько дней, чтобы выбрать нашего нового пастыря. Можете еще указать им, что Господа не стоит торопить ради удобства Си-эн-эн. Он разгладил волосы и надел биретту. О’Мэлли сделал запись у себя в блокноте и прошептал: – Еще одно, ваше высокопреосвященство. Очень тривиальный вопрос. Я могу не беспокоить вас этим, если вы предпочитаете не знать. – Продолжайте. – Я провел еще кое-какие разыскания по кардиналу Бенитезу. Надеюсь, вы не возражаете. – Хм, понимаю. – Ломели закрыл глаза, словно выслушивал исповедь. – Расскажите, пожалуй. – Помните, я говорил, что у него была приватная встреча с его святейшеством в январе этого года? После просьбы Бенитеза отпустить его в отставку по медицинским основаниям. Его просьба об отставке лежит в его личном деле в Конгрегации по делам епископов вместе с запиской из приватного офиса его святейшества, в которой говорится, что Бенитез отозвал свою просьбу. Ничего больше нет. Однако когда я ввел имя кардинала Бенитеза в нашу поисковую машину, то обнаружил, что вскоре после встречи ему был куплен билет в Женеву, оплаченный с личного счета папы. Это отдельная канцелярия. – За этим что-то кроется? – Он подданный Филиппин, а потому ему требовалось подать заявление на визу. Целью поездки названо лечение, а по адресу в Швейцарии, указанному в заявлении, находится частная больница. Ломели, услышав это, удивился: – Почему не одна из ватиканских больниц? Какой у него диагноз? – Не знаю, ваше высокопреосвященство. Предположительно это связано с ранением, которое он получил во время террористической атаки в Багдаде. Но в любом случае проблема не была серьезной. Билеты вернули. Он так и не летал в Швейцарию. В следующие полчаса Ломели не думал об архиепископе Багдада. Выйдя из автобуса, он намеренно пропустил вперед О’Мэлли и других, а потом в одиночестве пошел по длинной лестнице и через Царскую залу к Сикстинской капелле. Ему требовалось побыть одному, очистить пространство в мыслях, что было необходимым предварительным условием общения с Господом. Скандалы и стрессы последних двух суток, ощущение присутствия миллионов людей, которые нетерпеливо ждут решения конклава, – все это он попытался изгнать из головы, повторяя молитву святого Амвросия: Господи милостивый, великий и всемогущий, Ищу я защиты Твоей, Ищу Твоего исцеления. Бедный и бедствующий грешник, Взываю я к Тебе, источнику всего милосердия. Недоступно мне суждение Твое, Но я верую в Твое спасение… В холле он поздоровался с архиепископом Мандорффом и его помощниками – они ждали его у печек, потом прошли с ним в капеллу. Внутри стояла тишина. Большинство кардиналов молились. Единственными звуками, усиленными мощным эхом, были редкие покашливания да шевеление тел на стульях. Он словно оказался в художественной галерее или музее. – Спасибо, – прошептал Ломели Мандорффу. – Полагаю, увидимся ко времени второго завтрака. Когда двери заперли, он сел на свое место, склонил голову и позволил тишине длиться и дальше. Он чувствовал всеобщее желание подумать, восстановить ощущение присутствия Божественного. Но сам никак не мог избавиться от мыслей о приехавших в Рим миллионах людей, о комментаторах, которые засоряют эфир своими несуразицами. Пять минут спустя он поднялся и подошел к микрофону. – Мои святейшие братья, я проведу перекличку в алфавитном порядке. Прошу вас, отвечайте: «Присутствует», когда дойдет до вас. Кардинал Адейеми? – Присутствует. – Кардинал Алатас? – Присутствует. Алатас, индонезиец, сидел справа от прохода почти посреди ряда. Он был одним из тех кардиналов, которые брали деньги у Трамбле. Интересно, за кого он проголосует сейчас, подумал Ломели. – Кардинал Баптиста? Баптиста сидел через два места от Алатаса, еще один из бенефициаров Трамбле, родом с Сент-Люсии в Карибском море. Они были так бедны, эти миссии. Кардинал ответил хриплым, словно от рыданий, голосом: – Присутствует. Ломели продолжал. Беллини… Бенитез… Брандао д’Круз… Бротцкус… Карденас… Контрерас… Куртемарш…[83] Он знал их теперь гораздо лучше, знал их причуды и слабости. Ему в голову пришли слова Канта: «Из кривого бревна человечества невозможно выпилить ничего ровного…» Церковь была изготовлена из кривого бревна – а разве были другие варианты? Но милостью Божьей отдельные части подошли друг к другу. Церковь существует уже две тысячи лет; если необходимо, она продержится без папы еще две недели. Он чувствовал сильную и необъяснимую любовь к своим коллегам и их слабостям. – Кардинал Яценко? – Присутствует. – Кардинал Зукула? – Присутствует, декан. – Спасибо, братья мои. Мы все в сборе. Помолимся. В шестой раз конклав встал. – Господи, даруй нам, Твоим слугам, благодать мудрости, истины и покоя, чтобы мы могли направлять и блюсти Твою Церковь, чтобы мы могли попытаться понять Твою волю и служить Тебе с полным самоотвержением. Во имя Христа Господа нашего… – Аминь. – Наблюдатели, пожалуйста, займите ваши места. Он посмотрел на часы – три минуты десятого. Пока архиепископ Вильнюсский Лукша, архиепископ Вестминстерский Ньюбай и префект Конгрегации по делам духовенства кардинал Меркурио занимали места у алтаря, Ломели изучал бюллетень. В верхней половине были напечатаны слова: «Eligo in Summum Pontificem» – «Я выбираю верховного понтифика»; в нижней половине – ничего. Он постучал ручкой по пустой части. Теперь, когда момент настал, он не знал, какое имя написать. Его уверенность в Беллини была сильно поколеблена, но, когда он рассматривал другие возможности, ни один из кандидатов не казался ему лучше. Он оглядел Сикстинскую капеллу, умоляя Бога дать ему знак. Закрыл глаза и принялся молиться, но ничего не случилось. Он понимал, что другие ждут, когда он проголосует, потому прикрыл лист ладонью и неохотно написал: «БЕЛЛИНИ». Сложив бюллетень пополам, он встал, держа его перед собой, прошествовал по устланному ковром проходу к алтарю и проговорил твердым голосом: – Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания. Он положил бумагу на чашу, потом сбросил бюллетень в урну. Услышал, как лист упал на серебряное днище. Вернувшись на место, ощутил острое чувство разочарования. В шестой раз Господь задавал ему один и тот же вопрос, и он чувствовал, что в шестой раз дал неверный ответ. У Ломели не осталось никаких воспоминаний об остальной части процесса голосования. Изнуренный событиями прошедшей ночи, он уснул почти сразу же, как только сел, и проснулся лишь час спустя, когда что-то запорхало на столе перед ним. Подбородок его упирался в грудь. Он открыл глаза и увидел сложенную записку. Развернул: «„И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал“. Мф. 8: 24». Он огляделся, увидел Беллини – тот сидел, подавшись вперед, и смотрел на него. Ломели смутился от того, что продемонстрировал свою слабость публично, но никто, казалось, не обращал на него внимания. Кардиналы напротив либо читали, либо смотрели перед собой. Перед алтарем наблюдатели сидели за своим столом. Голосование, вероятно, закончилось. Он взял ручку и написал под цитатой: «„Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня“. Псалом 3». Он отправил записку назад по столу Беллини, тот прочел и одобрительно кивнул, словно Ломели был одним из его прежних учеников в Папском Григорианском университете, давших правильный ответ. Ньюбай проговорил в микрофон: – Братья мои, мы приступаем к подсчету результатов шестого голосования. Возобновился знакомый трудоемкий процесс подсчета. Лукша доставал бюллетени из урны, открывал, записывал имя. Меркурио зачитывал и тоже записывал. Наконец Ньюбай пронзал бюллетень серебряной иглой и объявлял результат. – Кардинал Тедеско. Ломели поставил галочку против имени Тедеско, замер в ожидании следующего результата. – Кардинал Тедеско. А потом пятнадцать секунд спустя еще раз: – Кардинал Тедеско. Когда имя Тедеско прозвучало в пятый раз подряд, у Ломели возникло страшное предчувствие, что результатом всех его усилий стала убежденность конклава в том, что Церкви нужна сильная рука и патриарх Венеции будет избран этим голосованием. Ожидание оглашения шестого голосования мучительно затянулось – Лукша и Меркурио о чем-то шепотом совещались. – Кардинал Ломели. Следующие три голоса были отданы за Ломели, потом два за Бенитеза, потом один за Беллини и еще два за Тедеско. Рука Ломели быстро двигалась по списку кардиналов, и он не знал, что его тревожило больше: число галочек напротив имени Тедеско или угрожающее число галочек возле своего имени. К концу, как ни удивительно, Трамбле набрал два голоса, как и Адейеми, потом все закончилось, и наблюдатели начали подводить итоги. Рука Ломели дрожала, когда он пытался складывать все галочки, набранные Тедеско, а это единственное имело сейчас значение. Наберет ли патриарх Венеции сорок голосов, необходимых для того, чтобы заблокировать работу конклава? Ломели пришлось пересчитать все дважды, прежде чем он получил результат. Тедеско 45 Ломели 40 Бенитез 19 Беллини 9 Трамбле 2 Адейеми 2 С другого конца Сикстинской капеллы донесся недвусмысленный торжествующий шепот, и Ломели посмотрел в ту сторону вовремя, чтобы увидеть, как Тедеско закрывает ладонью радостную улыбку. Сторонники наклонялись к нему, чтобы прикоснуться, похлопать по спине и тихо произнести поздравления. Тедеско не замечал их, словно надоедливых мух. Он смотрел через проход на Ломели, поднимая свои кустистые брови, шутливо благодаря за пособничество. Теперь они были главными соперниками. 16. Седьмое голосование Шепот сотни кардиналов, тихонько переговаривающихся с соседями, усиленный эхом расписанных фресками стен капеллы, вызвал у Ломели воспоминание, которое он поначалу не мог идентифицировать, но в конечном счете понял, что это море в Генуе, точнее говоря, долгая отливная волна, шуршащая галькой на берегу, где он плавал ребенком с матерью. Шорох продолжался несколько минут, пока наконец после совещания с тремя кардиналами-ревизорами Ньюбай не встал и не зачитал официальные результаты. На эти минуты в капелле воцарилась тишина. Но Вестминстерский архиепископ лишь подтвердил то, что они и без того знали, а когда он закончил, пока уносили стол и стулья наблюдателей, а подсчитанные бюллетени помещали в ризницу, бухгалтерский шепот возобновился. На протяжении всего этого времени Ломели сидел, внешне бесстрастный. Он ни с кем не говорил, хотя и Беллини, и патриарх Александрии пытались перехватить его взгляд. Когда урну и чашу вернули на алтарь, а наблюдатели заняли свои места, он подошел к микрофону. – Братья мои, ни один из кандидатов не получил необходимого большинства в две трети голосов, мы теперь сразу же переходим к седьмому голосованию. Хотя внешне он был спокоен, мысли его метались бесконечно по одному и тому же кругу. Кто? Кто? Всего через минуту ему придется отдать свой голос… но кому? Он вернулся на свое место, но так еще и не знал, что ему делать. Он не хотел быть папой – в этом сомнений у него не было. Он всем сердцем молился, чтобы Господь избавил его от этой ноши. «Отче мой! если возможно, да минует меня чаша сия»[84]. А если молитва его не будет услышана и чаша предложена? В этом случае он решил отказаться, как это пытался сделать несчастный Лучиани в конце первого конклава семьдесят восьмого года. Отказ на кресте от места считался серьезным грехом себялюбия и трусости, и поэтому Лучиани в конце уступил просьбам коллег. Но Ломели был исполнен решимости проявить твердость. Если Господь наделил человека даром самопознания, то разве ты не несешь обязанность использовать его? Одиночество, изоляция, мученичество папства – это он был готов принять. Неприемлемым было другое: иметь папу недостаточной святости. Вот что будет грехом. Но в равной мере он нес ответственность за тот факт, что Тедеско вырвался в лидеры. Именно он, как декан, способствовал уничтожению одного лидера и разрушению репутации другого. Он удалил препятствия на пути к Святому престолу для патриарха Венеции, хотя и придерживался твердого убеждения, что Тедеско необходимо остановить. Беллини явно не сможет это сделать: продолжать голосовать за него было бы потаканием собственной глупости. Он сел за стол, открыл папку и вытащил избирательный бюллетень. Значит, Бенитез? Бенитез явно обладал каким-то духовным качеством и состраданием, которые выделяли его из остальных членов конклава. Его избрание оказало бы живительный эффект на азиатское пастырство Церкви. А возможно, и на африканское. Медиа восторгались бы им. Его появление на балконе, выходящем на площадь Святого Петра, вызвало бы сенсацию. Но кто он? Каковы его религиозные убеждения? На вид он такой хрупкий. Хватит ли ему физических сил, чтобы быть папой? Если к бюрократическому уму Ломели и можно было предъявить какие-то претензии, то только не в логике. Если устранить Беллини и Бенитеза в качестве соперников, то оставался единственной кандидат, который мог стать препятствием на пути Тедеско к престолу, и этим кандидатом был он, Ломели. Он должен был держаться за свои сорок голосов и длить конклав, пока Дух Святой не выведет их на достойного наследника трона святого Петра. Никто другой этого не сделает. Это было неизбежно. Он взял ручку. Закрыл на мгновение глаза. Потом написал на своем бюллетене: «ЛОМЕЛИ». Очень медленно встал. Сложил бюллетень, поднял, чтобы видели все. – Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания. В полной мере степень его клятвопреступления дошла до него, когда он стоял перед алтарем, чтобы положить бюллетень на чашу. В этот момент он оказался прямо перед изображенными Микеланджело прóклятыми, которых сгоняли с их лодки и отправляли прямиком в ад. «Господи, прости мой грех». Но назад уже пути не было. Когда он бросил бюллетень в урну, раздался страшный грохот, пол задрожал, за спиной зазвенело бьющееся об пол стекло. Несколько мгновений Ломели думал, что мертв, и за те секунды, когда время, казалось, остановилось, он понял, что мысль не всегда последовательна – идеи и впечатления могут громоздиться одно на другое, как фотографические слайды. Так он одновременно пребывал в ужасе от того, что вызвал на свою голову гнев Господа, но при этом радостно думал, что получил доказательство Его существования. Он не напрасно прожил жизнь! В страхе и радости он вообразил, что перешел в другой план существования. Но когда посмотрел на свои руки, то обнаружил, что они по-прежнему материальны, и время неожиданно вернулось к своей обычной скорости, словно гипнотизер щелкнул пальцами. Ломели увидел испуганные выражения наблюдателей, смотревших мимо него, повернулся, осознал, что Сикстинская капелла все еще здесь. Кардиналы повскакивали, чтобы выяснить, что произошло. Он спустился с алтарного возвышения и пошел по бежевому ковру к задней части капеллы, подавая знаки кардиналам по обе стороны не сходить со своих мест. – Успокойтесь, братья мои. Не волнуйтесь. Оставайтесь там, где вы сейчас. Никто вроде бы не был ранен. Он увидел перед собой Бенитеза и спросил: – Что это, как вы думаете? Ракета? – Я бы сказал, ваше высокопреосвященство, это взорвалась заминированная машина. Издалека донесся звук второго взрыва, более слабого, чем первый. В зале охнули. – Братья, прошу вас оставаться на своих местах, – снова воззвал к присутствующим Ломели и прошел через проем в решетке в малый неф – там мраморный пол был усыпан битым стеклом. Ломели спустился по деревянному пандусу, придерживая полы сутаны, и осторожно прошел дальше. Подняв голову, увидел два разбитых окна на той стороне, куда выходили в небеса дымоходы печек. Окна были большие – три или четыре метра высотой, изготовлены из сотен панелей, – и осколки напоминали куски наста. Из-за двери доносились мужские голоса – испуганные, спорящие, – потом звук ключа, открывающего замок. Двери распахнулись, и Ломели увидел двух агентов службы безопасности с пистолетами наготове, за ними стояли протестующие О’Мэлли и Мандорфф. Ломели в ужасе перешагнул через груду стекла, распахнув руки, чтобы препятствовать их входу в капеллу. – Нет! Прочь! – Он отгонял их руками, словно ворон. – Уходите. Это святотатство. Никто не ранен. Один из них сказал: – Извините, ваше высокопреосвященство, мы должны переместить всех в безопасное место. – В Сикстинской капелле под защитой Бога мы в полной безопасности. Я настаиваю на том, чтобы вы покинули капеллу. Агенты медлили. – Это священный конклав, дети мои, – возвысил голос Ломели, – вы рискуете своими бессмертными душами! Агенты переглянулись, потом неохотно перешагнули через порог и вернулись на улицу. – Заприте нас, монсеньор О’Мэлли. Мы вас позовем, когда будем готовы. Обычно красное лицо О’Мэлли посерело и пошло пятнами. Он склонил голову. Голос его дрожал. – Да, ваше высокопреосвященство. Он закрыл дверь и повернул ключ. Когда Ломели вернулся в основную часть капеллы, под его подошвами хрустело вековое стекло. Он поблагодарил Господа: ни одно из окон над их головами ближе к алтарю не взорвалось. Если бы это случилось, то сидевших внизу могло раскромсать на части. А теперь у некоторых из них был всего лишь обеспокоенный вид. Ломели подошел прямо к микрофону. Он обратил внимание, что Тедеско ведет себя так, будто абсолютно ничего не произошло. – Братья мои, явно случилось что-то серьезное. Архиепископ Багдада предполагает, что взорвалась начиненная взрывчаткой машина, а у него есть опыт столкновения с этим злом. Лично я считаю, что мы должны возлагать упования на Господа, который пока пощадил нас, и продолжить голосование, однако у других может быть иное мнение. Я ваш слуга. Какова воля конклава? Сразу же поднялся Тедеско. – Мы не должны опережать события, ваше высокопреосвященство. Может быть, это была и не бомба вовсе. Может быть, газовая магистраль или что-то такое. Мы бы выглядели глупо, если бы бежали из капеллы из-за какого-то происшествия! А если это даже террористический акт? Что ж, хорошо: мы должны показать миру неколебимую силу нашей веры, показать, что нас не устрашить, и продолжить выполнение нашей священной миссии. Ломели понравилось услышанное. Но при этом он не мог подавить в себе недостойное подозрение, что Тедеско говорил только для того, чтобы напомнить конклаву о своем лидерстве. – Кто-нибудь еще хочет высказаться? – спросил он. Некоторые все еще обеспокоенно поглядывали на окна в пятнадцати метрах над их головами. Желания говорить никто не выказывал. – Нет? Хорошо. Однако, прежде чем мы продолжим, уделим минуту молитве. Конклав встал. Ломели склонил голову: – Господи, мы возносим наши молитвы за тех, кто, возможно, пострадал или страдает в этот момент вследствие взрыва, который мы только что слышали. За обращение грешников, за прощение грехов, за раскаяние и за спасение душ… – Аминь. Он дал еще полминуты на размышление, после чего объявил: – Голосование возобновляется. Из-за разбитых окон донесся слабый вой сирен, потом шум винтов вертолета. Голосование продолжилось с того места, где оно было остановлено. Сначала проголосовали патриархи Ливана, Антиохии и Александрии, потом Беллини, за ним кардиналы-пресвитеры. Было очевидно, что они теперь шли к алтарю гораздо быстрее, чем прежде. Некоторые так спешили проголосовать и вернуться в герметичное тепло Каза Санта-Марта, что почти глотали слова клятвы. Ломели положил руки на столешницу, чтобы они не дрожали. Он был абсолютно спокоен, разговаривая с агентами службы безопасности, но, как только вернулся на свое место, шок потряс его. Он не страдал чрезмерным солипсизмом, чтобы поверить, будто бомба взорвалась просто из-за того, что он написал собственное имя на клочке бумаги. Но и не был настолько приземленным, чтобы не верить во взаимосвязь некоторых вещей. Иначе как еще, кроме как недовольством Господа его махинациями, интерпретировать время взрыва, который прозвучал с точностью удара грома? «Ты поставил передо мной задачу, а я не смог ее выполнить». Вой сирен усиливался до крещендо, как хор прóклятых: некоторые завывали, некоторые улюлюкали, некоторые испускали одиночные вопли. К треску первого вертолета добавился второй. Эти звуки высмеивали предполагаемое уединение конклава. Кардиналы с таким же успехом могли проводить голосование посреди Пьяцца Навона[85]. Тем не менее если ты не можешь найти спокойной обстановки для размышлений, то все же можешь молить Господа о помощи (в этом случае сирены служили только тому, чтобы помочь сосредоточиться), и когда очередной кардинал проходил мимо Ломели, декан молился за его душу. Он молился о Беллини, который неохотно был готов принять чашу, но ее тут же унизительно отняли от его губ. Он молился за Адейеми во всем его громоздком достоинстве, который обладал способностью стать одной из великих фигур в истории, но был уничтожен порочным желанием, обуявшим его более тридцати лет назад. Он молился за Трамбле, который проскользнул мимо него, кинув искоса взгляд украдкой в его сторону; эта горечь до конца дней будет отравлять существование Ломели. Он молился за Тедеско, который неумолимым шагом прошествовал к алтарю, его плотная фигура покачивалась на коротких ногах, как побитый временем старый буксир, рассекающий тяжелые волны. Он молился за Бенитеза, выражение лица которого стало серьезнее и целеустремленнее, чем когда-либо прежде, словно взрыв напомнил ему те сцены, которые он хотел бы забыть. И наконец, он молился за себя, чтобы Господь простил его за нарушение клятвы, чтобы и ему в его безнадежности был послан знак: что он должен делать, чтобы спасти конклав. Часы Ломели показывали двенадцать часов сорок две минуты, когда был опущен последний бюллетень и наблюдатели начали подсчет голосов. К тому времени сирены стали выть реже, и на несколько минут наступило затишье. Напряженное и настороженное молчание повисло в капелле. На сей раз Ломели оставил список кардиналов нетронутым в папке. Он больше не мог выносить эту растянутую на долгие минуты пытку получения результатов по галочкам. Если бы он не боялся показаться смешным, то заткнул бы уши пальцами. «Господи, да минует меня чаша сия!» Лукша вытащил первый бюллетень из урны и передал Меркурио, который протянул его Ньюбаю, а тот вонзил в него иглу с тесьмой. Они тоже, казалось, спешили, чтобы поскорее завершить процедуру. В седьмой раз Вестминстерский архиепископ начал свою декламацию: – Кардинал Ломели… Ломели закрыл глаза. Седьмое голосование должно быть благоприятным. В Священном Писании число семь считалось числом исполнения и достижений: день, когда Господь отдыхал после сотворения мира. Разве Семь церквей Апокалипсиса не представляют завершенность Тела Христова?[86] – Кардинал Ломели… – Кардинал Тедеско… «Семь звезд в правой руке Христа, семь печатей суда Божьего, семь ангелов с семью трубами, семь духов перед престолом Его…»[87] – Кардинал Ломели… – Кардинал Бенитез… «…семь кругов вокруг Иерихона, семь погружений в реку Иордан…»[88] Он продолжал сколько мог, но был не в силах полностью заглушить сладкоречивый голос Ньюбая. В конечном счете сдался и стал слушать. Однако к тому времени уже потерял нить и не знал, кто лидирует. – На этом подсчет бюллетеней седьмого голосования завершен. Ломели открыл глаза. Три кардинала-ревизора поднялись со своих мест и подошли к алтарю, чтобы пересчитать бюллетени. Он посмотрел через проход на Тедеско, который постукивал по своему списку авторучкой, считая голоса: «Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…» Его губы двигались, но лицо оставалось бесстрастным. На сей раз никакого всеобщего гула не было слышно. Ломели сложил руки и сосредоточился на своем столе в ожидании, когда Ньюбай объявит его судьбу. – Братья мои, результаты седьмого голосования таковы… Ломели помедлил, потом взял ручку. Ломели 52 Тедеско 42 Бенитез 24 Он шел в лидерах. Если бы эти цифры были выписаны огнем, они ошеломили бы его меньше. Но вот они были перед ним, неопровержимые, они не изменятся, как бы он ни вглядывался в них. Законы электоральной социологии, если не законы Бога, безжалостно продвигали его к краю пропасти. Он чувствовал, что все лица обращены к нему. Ему пришлось ухватиться за края стула, потому что иначе сил подняться на ноги ему не хватало. На сей раз он не стал утруждаться – идти к микрофону. – Братья мои, – обратился он к кардиналам, возвышая голос со своего места, – опять ни один из кандидатов не набрал необходимого большинства, поэтому сегодня днем мы приступим к восьмому голосованию. Прошу вас не уходить, пока церемониймейстеры не соберут ваши бумаги. Мы постараемся уйти как можно скорее. Кардинал Рудгард, прошу вас, попросите отпереть двери. Он оставался на ногах, пока младший кардинал-дьякон исполнял свои обязанности. Каждый шаг американца по усыпанному битым стеклом мраморному полу был отчетливо слышен. Его голос прозвучал чуть ли не с отчаянием, когда он постучал в дверь и воскликнул: «Aprite le porte! Aprite le porte!» Когда он вернулся в основную часть капеллы, Ломели встал и зашагал по проходу. Он миновал Рудгарда, который возвращался на свое место, и попытался одобрительно улыбнуться ему, но американец отвернулся. Никто из сидящих кардиналов не пожелал встречаться с Ломели взглядом. Поначалу он думал, что это враждебность, потом понял: это первое проявление нового и пугливого почтения – они начали понимать, что он может стать папой. Он прошел через проем в решетке в тот момент, когда Мандорфф и О’Мэлли входили в капеллу, за ними шли два священника и два брата – их помощники. За ними в Царской зале виднелись фигуры агентов службы безопасности и двух офицеров швейцарской гвардии. Мандорфф, осторожно ступая по битому стеклу, прошел к нему, вытянув руки: – Ваше высокопреосвященство, с вами все в порядке? – Все целы, Вилли, слава Богу, но тут, прежде чем пройдут кардиналы, нужно убрать стекло, иначе кто-нибудь может порезаться. – С вашего разрешения, ваше высокопреосвященство? Мандорфф поманил людей за дверью. Вошли четверо с метлами, поклонились Ломели и немедленно принялись расчищать дорожку, работали они быстро, не обращая внимания на шум, который производят. В то же время церемониймейстеры торопливо собирали записки кардиналов. Судя по их спешке, было принято решение как можно быстрее эвакуировать конклав. Ломели обнял за плечи Мандорффа и О’Мэлли, притянул их к себе. Он радовался физической близости. Они пока еще не знали о результатах голосования – не отшатнулись, не попытались сохранить почтительную дистанцию. – Насколько все это серьезно? – Дело нешуточное, ваше высокопреосвященство, – сказал О’Мэлли. – Уже известно, что случилось? – Похоже, взорвался самоубийца, а еще был подрыв машины, начиненной взрывчаткой. На Пьяцца дель Рисорджименто. Вероятно, специально выбрали место, где много паломников. Ломели отпустил двух прелатов и несколько секунд стоял, осознавая услышанное. Пьяцца дель Рисорджименто находилась в четырех сотнях метров от стен Ватикана. Самая близкая площадь к Сикстинской капелле. – Сколько человек погибло? – Не меньше тридцати. Еще была стрельба в церкви Святого Марка Евангелиста во время мессы. – Господи Боже! – Еще была стрельба в Мюнхене, ваше высокопреосвященство, во Фрауэнкирхе. И взрыв в университете в Лувене. – Нас атакуют по всей Европе, – сказал О’Мэлли. Ломели вспомнил о своей встрече с министром внутренних дел. Молодой человек говорил о «массе возможностей для скоординированных противоправных действий». Вот, значит, что он имел в виду. Для мирянина эвфемизмы террора были такими же универсальными и путаными, как Тридентская месса. Он перекрестился. – Да сжалится Господь над их душами. Кто-нибудь взял на себя ответственность? – Пока нет, – ответил Мандорфф. – Но предположительно это будут исламисты? – Боюсь, несколько свидетелей на Пьяцца дель Рисорджименто говорят, что слышали крик самоубийцы: «Аллах акбар», так что сомнений почти не остается. – «Господь велик», – покачал головой О’Мэлли. – Как же эти люди порочат Всемогущего! – Не надо эмоций, Рэй, – остерег его Ломели. – Мы должны ясно мыслить. Террористическая атака в Риме ужасна сама по себе. Но что говорить о преднамеренной атаке на Вселенскую церковь в трех разных странах в тот самый момент, когда мы выбираем папу? Если мы не проявим осторожности, то мир увидит в этом начало религиозной войны. – Это и есть начало религиозной войны, ваше высокопреосвященство. – И они наносят удар намеренно в тот момент, когда у нас нет главнокомандующего. Ломели провел рукой по лицу. Хотя он и приготовился к большинству случайностей, такого он не предвидел. – Господи милостивый, – пробормотал он, – какую же картину бессилия являем мы миру! Черный дым поднимается с римской площади, где рвутся бомбы, и черный дым поднимается из дымохода Сикстинской капеллы рядом с двумя разбитыми окнами! И что же мы должны делать? Отложить конклав – это определенно продемонстрирует наше уважение к погибшим, но вряд ли заполнит вакуум в руководстве, напротив, продлит его. В то же время ускорение процесса голосования будет нарушением Апостольской конституции… – Остановите конклав, ваше высокопреосвященство, – сказал О’Мэлли. – Церковь поймет. – Но тогда возникнет опасность избрания папы, не обладающего надлежащей легитимностью, а это чревато катастрофой. Если есть малейшее сомнение в легитимности процесса, то эдикты папы будут оспариваться с первого дня его понтификата. – Есть и еще одна проблема, о которой мы не должны забывать, ваше высокопреосвященство, – сказал Мандорфф. – Предполагается, что конклав изолирован от мира и не знает о происходящих в нем событиях. Кардиналы-выборщики не должны знать подробностей случившегося, потому что это может повлиять на их решение. – Но какие могут быть сомнения, архиепископ, – вспыхнул О’Мэлли, – они наверняка слышали, что случилось! – Да, монсеньор, – жестко ответил Мандорфф, – но им неизвестно, что атаке подверглась именно церковь. Можно спорить о том, совершались ли эти преступления с целью непосредственно повлиять на решение конклава. Если так оно и было, то кардиналов-выборщиков нужно оградить от новостей о случившемся, чтобы не повлиять на их выбор. Глядя на Ломели, он моргнул светлыми глазами за стеклами очков и спросил: – Ваше высокопреосвященство, каковы будут инструкции? Агенты службы безопасности закончили расчищать дорожку и теперь совками уносили битое стекло в баки для мусора. Звон стекла эхом боевых действий отдавался от стен капеллы – инфернальный богохульственный шум в таком месте! За решеткой Ломели видел кардиналов в красных мантиях, они поднимались на ноги и начинали подтягиваться к малому нефу. – Не говорите им пока ничего, – решил он. – Если кто будет настаивать, скажите, что подчиняетесь моим инструкциям, но ни слова о том, что случилось. Ясно? Оба кивнули. – А конклав, ваше высокопреосвященство? – спросил О’Мэлли. – Он будет продолжаться, как прежде? Ломели не знал, что ответить. Он поспешил из Сикстинской капеллы мимо строя агентов, которые стояли в Царской зале, в капеллу Паолина. Мрачное гулкое помещение было пустым. Он закрыл за собой дверь. Здесь О’Мэлли, Мандорфф и церемониймейстеры ждали, пока проходили голосования в конклаве. Стулья у входа была расставлены кругом. Как они проводили время в долгие часы голосования, подумал Ломели. Размышляли о том, что происходит? Читали? Впечатление было такое, будто они играли в карты, – но эта мысль показалась ему нелепой; нет, конечно, в карты они не играли. Рядом с одним из стульев стояла бутыль с водой. И он сразу понял, что его мучает жажда. Сделал большой глоток, потом прошел по проходу к алтарю, пытаясь собраться с мыслями. Как всегда, с фрески Микеланджело на него укоризненно смотрел святой Петр, которого собирались распинать головой вниз. Ломели прошел к алтарю, опустился на колени, потом, подчиняясь порыву, встал и прошел полпути по проходу назад, чтобы увидеть фреску целиком. На ней было изображено около пятидесяти фигур, большинство из них взирали на мускулистого, почти обнаженного святого на кресте, которого переворачивали головой вниз. И только святой Петр смотрел с фрески в живой мир, но не прямо в глаза наблюдателю – в этом и состояла гениальность решения Микеланджело, – а уголком глаза, словно он увидел тебя, идущего, и бросал вызов – давай, проходи мимо. Никогда Ломели не чувствовал такой всеподавляющей связи с произведением искусства. Он снял биретту и преклонил колени. «Благодатный святой Петр, глава и вождь апостолов, ты хранишь ключи от Царствия Небесного, и силы ада бессильны против тебя. Ты камень Церкви и пастырь стада Христова. Подними меня из океана моих грехов и освободи из рук всех моих противников. Помоги мне, добрый пастырь, покажи, что я должен делать…» Он, вероятно, минут десять молился святому Петру, настолько погрузился в свои мысли, что не слышал, как кардиналов провели по Царской зале и вниз по лестнице к автобусам. Не слышал он и как открылась дверь и к нему подошел О’Мэлли. Удивительное чувство покоя и уверенности снизошло на него. Он знал, что должен делать. «Позволь мне служить Иисусу Христу и тебе и с твоей помощью по завершении праведной жизни позволь мне получить в награду вечное счастье на небесах, где ты вечный хранитель врат и пастырь стада. Аминь». И только когда О’Мэлли вежливо и сочувственно сказал: «Ваше высокопреосвященство?» – Ломели вышел из забытья. – Бюллетени сожгли? – спросил он, не поднимая головы. – Да, декан. Снова черный дым. Он вернулся к своим мыслям. Прошло полминуты. – Как вы себя чувствуете, ваше высокопреосвященство? – спросил О’Мэлли. Ломели неохотно оторвал взгляд от фрески и посмотрел на ирландца. Ощутил что-то новое в настроении О’Мэлли – неуверенность, тревогу, нерешительность. Вероятно, О’Мэлли видел результаты седьмого голосования и осознавал опасность, грозящую декану. Ломели поднял руку, и О’Мэлли помог ему встать на ноги. Кардинал разгладил на себе сутану и рочетто. – Укрепитесь духом, Рэй. Вы посмотрите на это необыкновенное произведение, как я сейчас, подумайте, какое оно пророческое. Вы видите наверху пелены темноты? Я прежде считал, что это облака, но теперь уверен: дым. Где-то вне пределов нашей видимости пожар, Микеланджело решил не показывать его нам – символ насилия, сражения, борьбы. И вы видите, как Петр старается держать голову прямо и ровно, хотя его и переворачивают вверх ногами? Почему он это делает? Наверняка потому, что он полон решимости не уступать творящемуся над ним насилию. Он использует последние силы, чтобы продемонстрировать веру и человеческое достоинство. Он желает сохранить самообладание вопреки миру, который для него в буквальном смысле переворачивается с ног на голову. Разве это не знак нам сегодня от основателя Церкви? Зло хочет поставить мир с ног на голову, но, хотя мы и страдаем, благословенный апостол Петр учит нас сохранять здравомыслие и веру в Христа, Воскресшего Спасителя. Мы, Рэй, завершим работу, которую ждет от нас Господь. Конклав продолжится. 17. «Universi Dominici Gregis» Ломели довезли в Каза Санта-Марта с ветерком – на заднем сиденье полицейской машины в сопровождении двух агентов службы безопасности. Один сидел рядом с водителем, другой – рядом с ним. Машина рванулась из Кортиле дель Маресциалло, сделала крутой поворот. Покрышки завизжали на брусчатке, потом машина снова рванулась вперед через три следующих двора. Маячок на ее крыше отбрасывал отблески на затененные стены Апостольского дворца. Ломели мельком увидел испуганные, освещенные синим мерцанием лица швейцарских гвардейцев, уставившихся на него. Он вцепился в наперсный крест, провел большим пальцем по его острым кромкам, вспоминая слова американского кардинала, покойного Френсиса Джорджа: «Я хочу умереть в своей постели, мой преемник умрет в тюрьме, а его преемник умрет мучеником на площади». Он всегда полагал, что эти слова истеричны. Теперь, когда они въезжали на площадь перед Каза Санта-Марта, где он насчитал еще шесть полицейских машин с мигающими маячками, он почувствовал, что слова Джорджа звучат пророчески. Швейцарский гвардеец подошел к машине и открыл для него дверь. Свежий воздух ударил Ломели в лицо. Он вышел, посмотрел на небо. Серые тяжелые тучи; вдали кружили два вертолета, в подбрюшье у них торчали ракеты. Они были похожи на обозленных черных насекомых, готовых ужалить. Конечно, выли сирены. Потом он посмотрел на громадный неколебимый купол собора Святого Петра. Его привычный вид укрепил решимость Ломели. Он прошел сквозь толпу полицейских и швейцарских гвардейцев, не отвечая на их приветствия и склоненные головы, прошагал прямо в холл. Здесь царила такая же атмосфера недоумения и скрываемой тревоги, как и в день смерти его святейшества; кардиналы тихо разговаривали небольшими группками, но, когда он вошел, головы повернулись к нему. Мандорфф, О’Мэлли, Дзанетти и церемониймейстеры стояли кучкой у стойки регистрации. Некоторые кардиналы уже сидели за столами в обеденном зале. Монахини стояли у стен, явно не зная, подавать или нет второй завтрак. Все это Ломели оценил в мгновение ока и пальцем поманил Дзанетти: – Я просил последнюю информацию. – Да, ваше высокопреосвященство. Он просил только факты, ничего более. Священник протянул ему лист бумаги. Ломели быстро просмотрел его. Его пальцы непроизвольно сжались, чуть помяв лист. Какой ужас! – Господа, – спокойно сказал он церковным служащим, – попросите, пожалуйста, сестер удалиться на кухню и проследите, чтобы никто не появлялся в холле и обеденном зале. Я хочу полной приватности. Направляясь в обеденный зал, он увидел стоящего в одиночестве Беллини, взял его под руку, прошептал: – Я решил объявить о случившемся. Правильно ли я действую? – Не знаю. Вам судить. Но я выступлю в вашу поддержку, что бы ни произошло. Ломели сжал его локоть и повернулся к залу. – Братья мои, – громко воззвал он, – сядьте, пожалуйста. Я хочу сказать вам несколько слов. Он дождался, когда последний из кардиналов придет из холла и займет свое место. В последнее время, когда все немного лучше узнали друг друга, произошло смешение разных языковых групп. Сегодня, в час кризиса, они, как заметил Ломели, подсознательно вернулись к рассадке, как в первый вечер: итальянцы у кухни, испаноязычные в центре, англоязычные ближе к стойке регистрации… – Братья, прежде чем я скажу о том, что произошло, я прошу на это разрешение конклава. По статье пятой и шестой Апостольской конституции, при условии, что на это дают согласие большинство кардиналов-выборщиков, при определенных обстоятельствах возможно обсуждение некоторых вопросов или проблем. – Декан, позвольте мне сказать кое-что? – поднял руку Красински, архиепископ-эмерит Чикаго. – Конечно, ваше преосвященство. – Я, как и вы, ветеран трех конклавов, и я помню, что в статье четвертой конституции сказано: Коллегии кардиналов не позволяется делать ничего, что «каким-либо образом влияет на процедуру избрания верховного понтифика», – кажется, это точные слова. Я предполагаю, что сам факт попытки проведения этого собрания за пределами Сикстинской капеллы является нарушением процедуры. – Я не предлагаю никаких изменений в самих выборах, которые, по моему мнению, должны продолжиться сегодня днем, как это и определено правилами. Я только хочу спросить, желает ли конклав знать, что произошло сегодня утром за стенами Святого престола. – Но такое знание и является вмешательством! В этот момент встал Беллини: – Судя по тому, как взволнован декан, очевидно, что произошло что-то серьезное, и я бы хотел знать, что это такое. Ломели благодарно посмотрел на него. Беллини сел под приглушенные возгласы: «Верно, верно» и «Согласен». Поднялся Тедеско, и в зале тут же воцарилась тишина. Он положил руки на свой тыквенный живот – Ломели показалось, что патриарх стоит, опершись о стену, – и сделал паузу в несколько секунд, прежде чем начать. – Конечно, если дело настолько серьезно, то оно увеличит давление на конклав, побудит его поскорее принять решение. Такое давление, безусловно, является вмешательством, пусть и косвенным. Мы здесь для того, чтобы слушать Господа, ваше высокопреосвященство, а не новостные бюллетени. – Нет сомнения, что патриарх Венеции полагает, что мы не должны слушать и взрывы, но мы все их слышали! Это замечание вызвало смех. Тедеско покраснел, огляделся, чтобы увидеть, кто это сказал. А сказал это кардинал Са, архиепископ Сальвадорский, – либеральный теолог, противник Тедеско и его фракции. Ломели провел немало собраний в Ватикане и знал, когда подходит время для нанесения удара. – Позвольте мне внести предложение? Он посмотрел на Тедеско, помолчал. Патриарх Венеции неохотно сел. – Самое справедливое решение – это поставить вопрос на голосование, а потому, с разрешения ваших высокопреосвященств, именно это я и делаю, – заявил Ломели. – Постойте… – Тедеско сделал попытку вмешаться. Но Ломели обратился ко всем: – Кто желает, чтобы конклав получил эту информацию? Вверх взметнулись руки в алых мантиях. – Кто против? Тедеско, Красински, Тутино и, вероятно, еще с десяток кардиналов неохотно подняли руки. – Решено. Естественно, тот, кто не хочет слушать, может выйти. Ломели подождал. Никто не шелохнулся. – Хорошо. – Он разгладил лист бумаги. – Перед тем как покинуть Сикстинскую капеллу, я попросил пресс-службу совместно со службой безопасности Святого престола приготовить информационный бюллетень. Голые факты таковы. Сегодня утром, в одиннадцать двадцать, начиненная взрывчаткой машина взорвалась на Пьяцца дель Рисорджименто. Вскоре после этого, когда люди покидали площадь, взорвал себя человек, на котором был пояс со взрывчаткой. Многие заслуживающие доверия свидетели утверждают, что он кричал: «Аллах акбар». Несколько кардиналов издали стоны. – Одновременно с этой атакой два вооруженных человека вошли в церковь Святого Марка Евангелиста и открыли огонь по верующим во время мессы… сообщают, что прихожане в этот момент молились о благополучном завершении конклава. Агенты службы безопасности находились поблизости, и оба стрелка были убиты. В одиннадцать тридцать – то есть десять минут спустя – раздался взрыв в библиотеке Католического университета в Лувене… Кардинал Вандроогенброек, служивший в Лувене профессором теологии, воскликнул: – Господи, нет! – …а в Мюнхене вооруженный человек открыл огонь по прихожанам во Фрауэнкирхе. Кажется, это закончилось захватом заложников, и церковь теперь окружена. Информация о жертвах еще подтверждается, но последние данные, видимо, таковы: тридцать восемь погибших на Пьяцца дель Рисорджименто, двенадцать убитых в церкви Святого Марка, четыре – в бельгийском университете и не менее двух – в Мюнхене. Боюсь, это не окончательные сведения. Число раненых, вероятно, превышает несколько сотен… Он опустил бумагу. – …Это вся информация, которой я владею. Встанем, братья, и почтим минутой молчания тех, кто был убит и ранен. Когда Ломели закончил, теологам и знатокам канонического права стало очевидно, что правила, по которым действовал конклав, «Universi Dominici Gregis» («Вселенская паства Господня»), выпущенные папой Иоанном Павлом II в тысяча девятьсот девяносто шестом году, принадлежат более вегетарианским временам. За пять лет до 9/11 ни понтифик, ни его советники не предвидели вероятности массовых террористических атак. Но для кардиналов, собравшихся на второй завтрак в третий день конклава, ничто не было очевидным. После минутного молчания разговоры – приглушенные, потрясенные, недоуменные – стали медленно расползаться по обеденному залу. Как могли они продолжать тянуть с решением после всего случившегося? Но с другой стороны, как они могли остановиться? Большинство кардиналов сели сразу же после минуты молчания, но некоторые остались стоять. Среди них Ломели и Тедеско. Патриарх Венеции оглядывал кардиналов, хмурился, явно не понимая, как ему поступить. Если три сторонника оставят его, он потеряет свою блокирующую треть Коллегии. Он в первый раз казался далеко не уверенным в себе. В дальней стороне зала Ломели увидел робко поднятую руку Бенитеза. – Ваше высокопреосвященство, я бы хотел высказаться. Сидевшие рядом с ним кардиналы-филиппинцы Мендоза и Рамос призвали к тишине. – Кардинал Бенитез хочет сказать слово, – объявил Ломели. Тедеско раздраженно всплеснул руками: – Послушайте, декан, мы не можем позволить, чтобы это превратилось в собрание конгрегации – эта фаза уже прошла. – Я думаю, если один из наших братьев хочет обратиться к нам, ему нужно позволить сделать это. – Но разве это разрешено конституцией? – А какая статья это запрещает? – Ваше высокопреосвященство, я скажу свое слово! – громко заявил Бенитез. Ломели впервые услышал, чтобы тот возвысил голос. Его высокий звук вонзился в приглушенный шум голосов. Тедеско театрально пожал плечами и закатил глаза, глядя на своих сторонников, словно говоря: все это превращается в балаган. Тем не менее возражать больше не стал. В зале воцарилась тишина. – Спасибо, братья. Я буду краток, – начал Бенитез. Руки филиппинца чуть дрожали. Он сцепил их за спиной. Голос его снова зазвучал мягко. – Я не знаком с тонкостями этикета Коллегии, так что прошу меня простить. Но возможно, по той самой причине, что я самый новый ваш брат, я чувствую, что должен сказать что-то от имени миллионов, находящихся за этими стенами в данный момент, миллионов, которые ищут наставничества в Ватикане. Я верю, что мы все хорошие люди – все мы. Разве нет? Он нашел взглядом Адейеми и Трамбле, кивнул им, потом – Тедеско и Ломели и продолжил: – Наши жалкие амбиции, и ошибки, и разногласия – ничто рядом с тем злом, которое пришло в нашу Мать Церковь. Некоторые кардиналы согласно закивали. – Если я взял на себя смелость заговорить, то лишь потому, что две дюжины из вас были так добры и, я бы сказал, недальновидны, что проголосовали за меня. Братья мои, думаю, нам не простится, если мы и дальше будем тянуть с выборами день за днем, пока правила не позволят нам выбрать папу простым большинством. По завершении последнего голосования у нас есть очевидный лидер, и я призываю вас объединиться вокруг него сегодня. Я прошу всех, кто голосовал за меня, оказать поддержку нашему декану кардиналу Ломели и по возвращении в Сикстинскую капеллу избрать его папой. Спасибо. Простите меня. Это все, что я хотел сказать. Прежде чем Ломели успел ответить, вскочил с места Тедеско. – Нет-нет! – покачал он головой. – Нет, нет и нет! Он принялся снова размахивать своими толстыми короткопалыми руками, отчаянно и тревожно улыбаясь. – Теперь вы понимаете, что именно от этого я вас и остерегал, господа! В горячке мы забыли о Боге, мы действуем под давлением событий, словно мы не священный конклав, а политическая партия. Дух Святой нельзя обмануть, нельзя вызвать по собственному желанию, как официанта! Братья, прошу вас помнить, что мы клянемся перед Господом избрать того, кто, по нашему мнению, более всего подходит для Святого престола, а не того, кого проще всего вытолкнуть на балкон собора Святого Петра, чтобы успокоить толпу! Если бы Тедеско смог на этом остановиться, думал впоследствии Ломели, то, вероятно, склонил бы конклав на свою сторону, что было бы вполне законно. Но он не принадлежал к тем людям, которые, оседлав какую-то тему, могут остановиться, – в этом была его слава и трагедия. Вот почему сторонники любили его и почему убедили держаться подальше от Рима в дни перед конклавом. Он был как человек из проповеди Христа: «от избытка сердца говорят уста его»[89], независимо от того, хорош или плох избыток сердца, мудр или глуп. – И в любом случае, – сказал Тедеско, делая жест рукой в сторону Ломели, – является ли декан наилучшим кандидатом для решения проблем в период кризиса?.. На лице Тедеско снова мелькнула его жуткая улыбка. – …Я почитаю его как брата и друга, но он не пастырь – он не может излечить скорбных сердцем, не может перевязать их раны, я уж не говорю о том, чтобы протрубить в трубу. Пока какую бы богословскую позицию он ни проповедовал, они из разряда тех, что привели нас к нынешнему состоянию неустойчивости и релятивизма, где все верования и сиюминутные фантазии получают равные права, а потому теперь если мы посмотрим вокруг, то увидим дом Святой Римско-католической церкви в окружении мечетей и минаретов Мухаммеда. Кто-то (это был Беллини, понял Ломели) крикнул: – Позор! Тедеско напустился на него, словно быка хлестнули кнутом. Его лицо покраснело от ярости. – «Позор», говорит бывший государственный секретарь. Я согласен, это позор. Представьте кровь невинных жертв на Пьяцца дель Рисорджименто или в церкви Святого Марка сегодня утром! Вы думаете, мы в известной мере не несем за это ответственность? Мы терпим ислам на нашей земле, а они подвергают нас преследованиям на своей – десятки тысяч изгнанных, да что там десятки – сотни. Это геноцид нашего времени, о котором предпочитают не говорить. А теперь они в буквальном смысле у наших стен, а мы ничего не делаем! Сколько еще мы будем упорствовать в нашей слабости? Даже Красински поднял руку, пытаясь остановить его, но Тедеско оттолкнул его. – Нет, есть вещи, которые должны были прозвучать на этом конклаве, и теперь эта необходимость назрела. Братья мои, каждый раз, когда мы удаляемся голосовать в Сикстинскую капеллу, мы проходим по Царской зале, где на стене видим фреску «Битва при Лепанто» – я посмотрел на нее сегодня утром. Тогда дипломатия его святейшества папы Пия Пятого соединила военно-морские силы христианского мира, и они, вдохновленные заступничеством Пресвятой Девы Марии Розария[90], победили флот Оттоманской империи и спасли Средиземноморье от порабощения исламскими силами. Нам сегодня необходима хотя бы частичка той воли. Мы должны крепко держаться за наши ценности, как исламисты держатся за свои. Мы должны положить конец тому течению, которое почти безостановочно на протяжении последних пятидесяти лет со дня Второго Ватиканского собора влечет нас к слабости перед силами зла. Кардинал Бенитез говорит о миллионах за этими стенами, которые в сей страшный час ждут нашего наставления. Я согласен с ним. Насилием в Риме совершено покушение на самую священную задачу нашей Матери Церкви – хранение ключей святого Петра. Как и предсказывал Господь наш Иисус Христос, настал час тяжелейшего кризиса, и мы должны наконец найти в себе силы, чтобы противостоять ему: «И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится; люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются, и тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою. Когда же начнет это сбываться, тогда восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше»[91]. Закончив, Тедеско перекрестился, склонил голову и быстро сел. Он тяжело дышал. Ломели показалось, что наступившая тишина длится бесконечно, наконец ее нарушил тихий голос Бенитеза. – Но, мой дорогой патриарх Венеции, вы забываете, что я – архиепископ Багдада. До атаки американцев там жили полтора миллиона христиан, а теперь осталось сто пятьдесят тысяч. Мой собственный приход почти опустел. Вот что такое сила меча! Я видел, как наши святые места подвергаются бомбежкам, а наши братья и сестры лежат мертвыми в ряд – на Среднем Востоке и в Африке. Я утешал их в горе и хоронил, и я могу сказать вам, что ни один из них – ни один – не хотел бы, чтобы на насилие отвечали насилием. Они умерли в любви и ради любви к Господу нашему Иисусу Христу. Несколько кардиналов – среди них Рамос, Мартинез и Халко – громко захлопали, поддерживая Бенитеза. Постепенно аплодисменты распространились на весь зал – от Азии через Африку и Америку к самой Италии. Тедеско удивленно посмотрел на них, печально покачал головой, то ли сожалея об их глупости, то ли осознав собственную. А может, и то и другое – никто не мог сказать наверняка. Встал Беллини: – Братья мои, патриарх Венеции прав как минимум в одном отношении. Мы уже встречаемся не как конгрегация. Мы присланы для избрания папы, и именно это мы и должны сделать в полном согласии с Апостольской конституцией, чтобы не было сомнений в легитимности нашего избранника, но еще и не откладывая это в долгий ящик и в надежде, что Дух Святой проявит себя в час нашей нужды. Я предлагаю оставить завтрак – уверен, что ни у кого из нас все равно нет аппетита, – и немедленно вернуться в Сикстинскую капеллу, чтобы возобновить голосование. Не думаю, что это будет нарушением священных установлений. Как вы считаете, декан? – Не будет. – Ломели ухватился за спасательный круг, брошенный ему старым коллегой. – Правила только указывают, что днем должны быть проведены два голосования, если потребуется, а если мы не достигнем решения большинством голосов, завтрашний день должен быть отдан размышлениям. – Он оглядел комнату. – Принимает ли большинство конклава предложение кардинала Беллини немедленно вернуться в Сикстинскую капеллу? Прошу тех, кто согласен, поднять руки. Взметнулся лес рук. – Кто против? Руку поднял один Тедеско, хотя при этом и смотрел в другую сторону, словно отстраняясь от происходящего. – Воля конклава ясна. Монсеньор О’Мэлли, попросите водителей подготовиться. И, отец Дзанетти, пожалуйста, сообщите в пресс-службу, что конклав собирается провести восьмое голосование. Когда кардиналы разошлись, Беллини прошептал на ухо Ломели: – Приготовьтесь, друг мой. К концу дня вы будете папой. 18. Восьмое голосование В данном случае большинства автобусов не потребовалось. Какой-то спонтанный коллективный импульс обуял конклав, и те кардиналы, которые были в подходящей для прогулки физической форме, предпочли идти пешком из Каза Санта-Марта до Сикстинской капеллы. Они шли фалангой, некоторые держали друг друга под руки, словно на демонстрации, каковой в некотором роде и был их поход в капеллу. И волею Провидения – или Божественного вмешательства – вертолет, нанятый совместно несколькими телевизионными компаниями, в этот момент летал над Пьяцца дель Рисорджименто, снимая ущерб, нанесенный взрывом. Воздушное пространство над Ватиканом было закрыто, но операторы с помощью длиннофокусных объективов сумели снять процессию кардиналов, идущую по Пьяцца Санта-Марта, мимо палаццо Сан-Карло, церкви Санто-Стефано, Дворца правительства, вдоль Ватиканских садов, прежде чем она исчезла в двориках комплекса Апостольского дворца. Зыбкие изображения облаченных в алое фигур, переданные в прямом эфире по всему миру и бесконечно повторяемые в этот день, слегка воодушевили католиков. В этих кадрах зрители увидели целеустремленность, единство и вызов. К тому же подсознательно они почувствовали, что кардиналы сейчас идут выбирать нового папу. Со всего Рима паломники начали стекаться на площадь Святого Петра в ожидании объявления. Не прошло и часа, как собралось около ста тысяч. Обо всем этом Ломели узнал, конечно, позднее. А сейчас он шел в центре группы, держа за руку Уго Де Луку, архиепископа Генуи, а другой опираясь на Лёвенштайна. Он шел, подняв лицо к бледному небу. За спиной у него Адейеми негромко начал своим великолепным голосом напевать «Veni Creator»[92], а вскоре все подхватили: Врага душ наших изгони, Да будет с нами Твой покой, Да отвратимся мы от зла, Что искушает род людской… Ломели пел и благодарил Господа. В этот час смертоубийства, в малоприглядной обстановке мощеных двориков, без иных духоподъемных зрелищ, кроме голых кирпичных стен, он наконец ощутил присутствие Святого Духа. Он впервые чувствовал себя не вразладе с исходом. Если жребий выпадет ему, значит так тому и быть. «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо меня! впрочем, не моя воля, но Твоя да будет»[93]. Не переставая петь, они поднялись по ступеням в Царскую залу. Когда проходили по мраморному полу, Ломели посмотрел на громадную фреску Вазари «Битва при Лепанто». Как и всегда, его внимание привлек правый угол с символическим изображением Смерти в виде скелета, размахивающего косой. За Смертью сражающиеся флоты христианского и исламского мира сошлись в схватке. Ломели сомневался, что Тедеско когда-нибудь сможет заставить себя посмотреть на эту фреску. Воды Лепанто явно поглотили его надежды на папство с такой же окончательностью, как они поглотили галеры Оттоманской империи. Битое стекло в малом нефе Сикстинской капеллы уже убрали. Приготовили доски, чтобы заделать окна. Кардиналы парами поднялись по пандусу, миновали проем в решетке, потом, пройдя по ковру в проходе, разошлись по своим местам за столами. Ломели подошел к микрофону, установленному на алтаре, дождался, когда рассядется конклав. Разум его был абсолютно чист и воспринимал присутствие Бога. «Семя вечности внутри меня. С его помощью я могу выйти из этой бесконечной гонки; я могу отказаться от всего, что здесь не принадлежит дому Господню; я могу замереть и обрести цельность, чтобы честно ответить на его призыв: „Я здесь, Господи“». Когда кардиналы заняли свои места, он кивнул Мандорффу, который стоял в тыльной части капеллы. Лысая голова архиепископа наклонилась в ответ, после чего он, О’Мэлли и церемониймейстеры покинули капеллу. Ключ повернулся в замке. Ломели начал перекличку: – Кардинал Адейеми? – Присутствует. – Кардинал Алатас? – Присутствует. Он не спешил. Повторение имен было заклинанием, с каждым шагом приближающим его к Господу. Закончив, он склонил голову. Конклав стоял. – Отче, чтобы мы могли вести и блюсти Твою Церковь, дай нам, слугам Твоим, благодать рассудительности, истины и покоя, чтобы мы могли познать Твою волю и служить Тебе с абсолютной преданностью. Ради Господа нашего Иисуса Христа… – Аминь. Ритуалы конклава, которые тремя днями ранее казались такими странными, теперь стали знакомыми кардиналам, как утренняя месса. Наблюдатели сами вышли на свои места, установили урну и чашу на алтарь, а Ломели прошествовал к своему столу. Он открыл папку, вытащил бюллетень, снял колпачок с авторучки и уставился перед собой. За кого голосовать? Не за себя – он больше не сделает этого; тем более после того, что случилось в прошлый раз. Оставался единственный реальный кандидат. На секунду он задержал ручку над бумагой. Если бы ему четыре дня назад сказали, что в восьмом туре он будет голосовать за человека, которого даже не знает, о кардинальстве которого даже не подозревает и который даже сегодня во многом остается для него загадкой, он бы отбросил эту мысль как фантастическую. Но сейчас он воплощал фантазию в жизнь. Твердой рукой прописными буквами он написал: «БЕНИТЕЗ», а когда посмотрел на написанное, ему это показалось странным образом правильным, а потому, когда он встал, предъявил всем сложенную бумагу и подошел к алтарю, он мог с чистым сердцем сказать: – Призываю в свидетели Иисуса Христа, который будет моим судьей, в том, что мой голос отдан тому, кого я перед Господом считаю достойным избрания. Он положил бюллетень в чашу, потом сбросил его в урну. Пока остальной конклав голосовал, Ломели погрузился в изучение Апостольской конституции, которая входила в набор печатных материалов, предоставляемых каждому кардиналу. Он хотел быть уверенным: он знает назубок процедуру того, что должно случиться далее. Глава 7, статья 87: когда кандидат набрал большинство в две трети голосов, младший кардинал-дьякон должен попросить отпереть дверь, и тогда войдут Мандорфф и О’Мэлли с необходимыми документами. Ломели как декан обратится к победителю с вопросом: «Принимаете ли вы ваше каноническое избрание верховным понтификом?» Как только победитель даст согласие, у него следует спросить: «Каким именем вы хотите называться?» После чего Мандорфф, действуя в качестве нотариуса, выпишет нотариальное подтверждение на выбранное имя, а два церемониймейстера выступят в качестве свидетелей. После получения подтверждения избранное лицо немедленно становится епископом Римской церкви, истинным папой и главой Коллегии епископов. Он таким образом получает право и может осуществлять верховное руководство Вселенской церковью. Одно слово согласия, одно новое имя, одна подпись – и дело сделано; величие состояло в простоте. Новый папа после этого удалится в ризницу, известную под названием Комната слез, где будет облачен в папские одеяния. Тем временем в капелле установят папский трон. После появления новоизбранного папы кардиналы-выборщики выстроятся в очередь «предписанным образом, чтобы принести клятву верности и повиновения». Из дымохода повалит белый дым. С балкона, выходящего на площадь Святого Петра, Сантини, префект Конгрегации католического образования, и старший кардинал-дьякон объявят: «Habemus papam» – «У нас есть папа», и после этого новый понтифик появится перед миром. И если, подумал Ломели (такая возможность была для него слишком судьбоносной, чтобы он позволил своему разуму обдумывать ее, но не сделать этого было бы с его стороны безответственно), предсказания Беллини оправдаются и чаша перейдет к нему, то что произойдет? В этом случае Беллини, как следующему по старшинству члену конклава, придется спрашивать у Ломели, под каким именем он хочет быть папой. От этой мысли голова у него шла кругом. В начале конклава, когда Беллини обвинил его в амбициозности и утверждал, что каждый кардинал втайне знает имя, которое возьмет, если будет избран, Ломели отрицал это. Но теперь – да простит его Господь за лицемерие – он признался себе, что всегда держал это имя в уме, хотя и сознательно избегал его упоминания, даже про себя. Он многие годы знал, кем будет. Он будет Иоанном. Иоанном. В память блаженного исповедника и еще в память папы Иоанна XXIII, под чьим революционным понтификатом он вырос до зрелости; Иоанн, потому что это будет знаком его намерения стать реформатором, а еще потому, что это имя традиционно ассоциируется с папами, чей понтификат был короток, а он не сомневался, что не задержится на Святом престоле. Он будет папой Иоанном XXIV. Это имя имело вес. В нем слышалась какая-то подлинность. Когда он выйдет на балкон, его первым действием будет апостольское благословение, «Urbi et Orbi», – обращение «Городу и миру», – но потом ему придется сказать что-нибудь более личное, чтобы успокоить, вдохновить смотрящие на него миллионы, которые будут ждать его наставления. Ему придется стать их пастырем. К его удивлению, осознание этой перспективы не привело его в ужас. В голову сами по себе пришли слова Спасителя Иисуса Христа: «Не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать»[94]. Но при всем при том (бюрократ в нем никогда не сдавался) лучше всего будет так или иначе подготовиться, а потому в последние двадцать минут голосования, переводя изредка взгляд в поисках вдохновения на потолок Сикстинской капеллы, Ломели прикидывал, что он скажет в качестве папы, чтобы успокоить Церковь. Колокол собора Святого Петра прозвонил три раза. Голосование закончилось. Кардинал Лукша снял урну с бюллетенями с алтаря и показал обеим сторонам капеллы, потом тряхнул ее, Ломели даже услышал шорох листов внутри. Воздух стал прохладным. Сквозь разбитые окна проникал странный тихий звук – шум голосов, дыхания. Кардиналы переглянулись. Поначалу они не поняли. Но Ломели узнал этот звук сразу же. Его издавали десятки тысяч человек, собравшихся на площади Святого Петра. Лукша передал урну кардиналу Ньюбаю. Архиепископ Вестминстерский вытащил бюллетень, громко сказал: «Один». Повернулся к алтарю и бросил бюллетень во вторую урну, потом повернулся к Лукше и повторил процесс: «Два…» Кардинал Меркурио, прижав руки к груди, молился, чуть двигая головой следом за каждым движением. «Три». До этого момента Ломели чувствовал отстраненность… даже безмятежность. Теперь каждый подсчитанный бюллетень, казалось, сжимал невидимый пояс на его груди, отчего ему стало трудно дышать. И даже когда он попытался отвлечься молитвой, он слышал только устойчивое, неотвратимое произнесение цифр. Это продолжалось как пытка водой, пока Ньюбай не вытащил последний бюллетень. – Сто восемнадцать. В тишине, которая наступала и отступала, как гигантская волна вдалеке, снова донесся низкий, слабый шум голосов верующих. Ньюбай и Меркурио покинули алтарь и вошли в Комнату слез. Лукша ждал, держа белое полотно. Они вернулись со столом, и Лукша аккуратно накрыл его, разгладил и выровнял ткань, потом снял с алтаря урну с бюллетенями и почтительно поставил ее на материю. Ньюбай и Меркурио принесли три стула. Ньюбай взял микрофон со стойки. Трое наблюдателей сели. Кардиналы по всей Сикстинской капелле зашевелились, достали списки кандидатов. Ломели открыл папку. Не отдавая себе в этом отчета, он задержал кончик авторучки над собственным именем. – Первый голос отдан кардиналу Бенитезу. Его ручка опустилась вниз списка, поставила галочку против имени Бенитеза, потом вернулась к собственному. Он ждал, не поднимая взгляда. – Кардинал Бенитез. Опять его ручка чуть опустилась по списку, поставила галочку и поползла вверх. – Кардинал Бенитез. На сей раз, поставив галочку, он поднял глаза. Лукша вытаскивал следующий бюллетень из урны. Развернул его, отметил имя, передал лист Меркурио. Итальянец тоже аккуратно записал имя, потом передал бюллетень Ньюбаю. Ньюбай прочел его и наклонился над столом к микрофону: – Кардинал Бенитез. Первые семь голосов были отданы Бенитезу. Восьмой голос получил Ломели, а когда и девятый тоже получил он, ему подумалось, что, вероятно, быстрый старт Бенитеза объясняется статистической случайностью, с какими они не раз сталкивались во время конклава. Но потом опять наступил черед Бенитеза. Бенитез, Бенитез… и Ломели почувствовал, что Божье благоволение покидает его. Несколько минут спустя он начал подсчитывать голоса филиппинца, соединяя кружком каждые пять штук. Десять по пять. У него уже был пятьдесят один… пятьдесят два… пятьдесят три… После этого он уже не возвращался к подсчету собственных голосов. Семьдесят пять… семьдесят шесть… семьдесят семь… Когда Бенитез приблизился к черте, за которой он становился папой, воздух в капелле, казалось, напрягся, словно его молекулы натянулись какой-то магнетической силой. Кардиналы склонили головы над столами и делали те же подсчеты. – Семьдесят восемь… семьдесят девять… восемьдесят! Послышался всеобщий громкий выдох, подобие овации – хлопки рук по столешницам. Наблюдатели прекратили подсчет, подняли головы посмотреть, что происходит. Ломели подался вперед над своим столом, чтобы увидеть Бенитеза. Тот сидел, уткнувшись подбородком в грудь. Казалось, он молится. Подсчет возобновился. – Кардинал Бенитез… Ломели взял лист бумаги, на котором только что набросал тезисы своей речи, и разорвал в мелкие клочья. После прочтения последнего бюллетеня – получилось так, что этот голос был подан за Ломели, – декан откинулся на спинку стула и принялся ждать, когда наблюдатели и ревизоры официально подтвердят цифры. Потом, пытаясь описать свои эмоции Беллини, он говорил, что ему казалось, будто сильнейший порыв ветра поднял его, закружил в воздухе только для того, чтобы через миг бросить и подхватить кого-то другого. «Я думаю, это был Святой Дух. Ощущение было ужасающее и бодрящее. И определенно незабываемое. Я рад, что пережил его. Но когда оно закончилось, я не чувствовал ничего, кроме облегчения». В большей или меньшей мере это было правдой. – Ваши высокопреосвященства, – объявил Ньюбай, – вот результаты последнего голосования… Ломели уже по привычке поднял авторучку и записал цифры. Бенитез 92 Ломели 21 Тедеско 5 За оглашением результатов последовал гром аплодисментов. Громче всех хлопал Ломели. Он оглядывался, кивал, улыбался. Слышались одобрительные восклицания. Напротив него Тедеско медленно соединял ладони, словно отбивал такт похоронной мелодии. Ломели, усилив хлопки, встал, и это было воспринято как сигнал для всего конклава подняться в овации. Один Бенитез остался сидеть. Кардиналы по сторонам от него и сзади аплодировали, глядя на него, а он в этот миг своего триумфа казался еще меньше, чем обычно, и совсем не на своем месте – фигура миниатюрная, голова все еще склонена в молитве, лицо полузакрыто ниспадающими прядями черных волос, как в тот день, когда Ломели впервые увидел его с четками в кабинете сестры Агнессы. Ломели подошел к алтарю, держа свой экземпляр Апостольской конституции. Ньюбай передал ему микрофон. Аплодисменты стихли. Кардиналы сели. Он заметил, что Бенитез так и не шелохнулся. – Необходимое большинство получено. Прошу младшего кардинала-дьякона пригласить обер-церемониймейстера папских литургических церемоний и секретаря Коллегии кардиналов. Он ждал – Рудгард устремился к двери и попросил открыть ее. Минуту спустя в задней части капеллы появились Мандорф и О’Мэлли. Ломели сошел в проход и направился к Бенитезу, он видел выражение на лицах архиепископа и монсеньора. Они стояли, стараясь быть незаметными за решеткой, и удивленно смотрели на него. Вероятно, они предполагали, что он станет новым папой, и не могли понять, что он делает. Ломели подошел к филиппинцу и стал читать слова из Апостольской конституции: – От имени всей Коллегии кардиналов я спрашиваю вас, кардинал Бенитез, принимаете ли вы каноническое избрание вас верховным понтификом? Бенитез, казалось, не слышал его. Он даже не поднял глаз. – Принимаете? Последовало долгое молчание, более сотни человек затаили дыхание, и Ломели пришло в голову, что Бенитез собирается отказаться. Господи милостивый, какая же это будет катастрофа! Он тихо проговорил: – Позвольте процитировать вам, ваше высокопреосвященство, Апостольскую конституцию, написанную самим папой святым Иоанном Павлом Вторым? «Я прошу избранного не отказываться из страха перед ответственностью от службы, к которой он призван, но смиренно подчиниться Божественной воле. Господь, который накладывает на его плечи это бремя, поддержит его, а потому ноша станет посильной». Наконец Бенитез поднял голову. В его глазах горела решимость. Он встал. – Принимаю. С обеих сторон капеллы раздались импульсивные одобрительные выкрики, а за ними новые аплодисменты. – Какое имя вы хотите взять? Бенитез помедлил, и Ломели вдруг понял причину его внешней отстраненности: последние несколько минут он пытался выбрать папское имя. Вероятно, он был единственный кардинал, который пришел на конклав, не имея этой заготовки. Твердым голосом Бенитез ответил: – Иннокентий. 19. Habemus papam Такой выбор имени был неожиданным для Ломели. Практика образования папских имен от какой-либо добродетели – невинности, благочестия, милосердия[95], – а не от имени святого, давно ушла в прошлое. Имя Иннокентий носили тринадцать пап, но ни один за последние три века. Но чем больше Ломели вдумывался, даже в те первые несколько секунд, тем логичнее казался ему такой выбор – своим символизмом во времена кровопролития, смелостью декларативности и намерения. Это имя, казалось, обещает и возвращение к традиции, и отход от нее – именно такую двоякость и любили в курии. И еще это имя идеально подходило к благородному, наивному, изящному, спокойному на язык Бенитезу. Папа Иннокентий XIV – давно ожидаемый папа третьего мира! Ломели безмолвно возблагодарил Господа. В очередной раз Бог чудесным образом привел их к верному выбору. Кардиналы снова стали аплодировать, одобряя выбор имени. Ломели преклонил колени перед новым его святейшеством. Встревоженно улыбнувшись, Бенитез поднялся со своего места и потащил декана за моццетту, давая понять, что тот должен встать на ноги. – Это место должны были занять вы, – прошептал он. – Я все разы голосовал за вас, и мне будут необходимы ваши советы. Я прошу вас оставаться деканом Коллегии. Ломели, вставая, ухватился за руку Бенитеза, прошептал ему в ответ: – И мой первый совет, ваше святейшество, не раздавайте пока должностей. Он обратился к Мандорффу: – Архиепископ, будьте добры, вызовите ваших свидетелей и составьте нотариальное подтверждение. Ломели отошел в сторону, чтобы дать возможность провести формальную процедуру, которая не должна была занять более пяти минут. Документ подготовили заранее, оставалось только вписать имя Бенитеза, полученное при рождении, его папское имя и дату, потом избранный святой отец должен был расписаться, после чего ставили подписи свидетели. И только когда Мандорфф положил бумагу на стол и начал заполнять пустые графы, Ломели увидел О’Мэлли, который, словно в трансе, смотрел на нотариальные бумаги. – Монсеньор, извините, что прерываю вас… – сказал Ломели, а когда ирландец не прореагировал, он попытался еще раз: – Рэй? И только теперь О’Мэлли повернулся и посмотрел на него. Выражение его лица было недоуменное, чуть ли не испуганное. – Я думаю, вам пора собирать бумаги кардиналов, – сказал Ломели. – Чем скорее мы разожжем печь, тем скорее мир узнает об избрании нового папы. Рэй? – Он озабоченно прикоснулся к руке О’Мэлли. – Вы здоровы? – Извините, ваше высокопреосвященство. Я здоров. Однако Ломели видел, что тот предпринимает немалые усилия, чтобы делать вид, будто ничего не случилось. – Что произошло? – Просто я не ожидал такого результата… – Я тоже. Но результат тем не менее замечательный. Послушайте, мой дорогой, если вас беспокоит мое положение, то поверьте мне, я не чувствую ничего, кроме облегчения. Господь благословил нас своим милосердием. Наш новый папа будет величайшим из пап, сидевших на Святом престоле. – Да. О’Мэлли выдавил жалкую полуулыбку и дал знак двум церемониймейстерам начать собирать бумаги кардиналов. Он сделал несколько шагов вглубь Сикстинской капеллы, потом остановился и резко повернулся. – Ваше высокопреосвященство, – обратился он к Ломели, – на моей совести лежит большой груз. В этот момент декан снова почувствовал, как щупальца тревоги обхватывают его грудь. – О чем вы, бога ради? – Могу я поговорить с вами приватно? О’Мэлли ухватил Ломели под руку и попытался увести в малый неф. Ломели огляделся – не наблюдает ли за ними кто-нибудь. Все кардиналы смотрели на Бенитеза. Новый папа подписывал бумаги и покидал свое место, чтобы быть облаченным в папские одеяния в ризнице. Ломели неохотно уступил монсеньору и позволил увести себя через проем в пустой малый неф капеллы. Он поднял взгляд. Сквозь разбитое окно задувал ветер. Уже начинало темнеть. Наверняка взрыв подействовал на нервы бедняги О’Мэлли. – Мой дорогой Рэй, – сказал Ломели, – ради бога, успокойтесь. – Я прошу прощения, ваше высокопреосвященство. – Скажите мне просто, что произошло. У нас много дел. – Да, я понимаю, что должен был сообщить вам раньше, но это казалось таким тривиальным. – Слушаю. – В тот первый вечер, когда я принес кардиналу Бенитезу туалетные принадлежности – у него ничего не было, – он сказал, что насчет бритвы я мог не беспокоиться, поскольку он никогда не бреется. – Что? – Он улыбался, когда говорил это, и, если честно, такое же встречается? Ломели уставился на него непонимающим взглядом. – Рэй, извините, но ваши слова не доходят до меня. Он смутно припомнил, как, задувая свечу в ванной комнате Бенитеза, увидел бритву в нераспечатанной целлофановой упаковке. – Но теперь, когда я узнал о клинике в Швейцарии… Голос О’Мэлли беспомощно смолк. – О клинике? – повторил Ломели, и внезапно мраморный пол словно потек под его ногами. – Вы имеете в виду больницу в Женеве? – Нет, ваше высокопреосвященство, – покачал головой О’Мэлли, – в этом-то все и дело. Что-то меня грызло все время с тех пор, а сегодня, когда я понял, что конклав, возможно, склоняется к избранию Бенитеза, я решил проверить. Выяснилось, что это не обычная больница. Это клиника. – И какой специализации? – Они специализируются на том, что называется «коррекция пола». Ломели поспешил в основную часть капеллы. Церемониймейстеры двигались между рядами столов, собирали бумаги до последнего клочка. Кардиналы тихо переговаривались на своих местах. Только место Бенитеза пустовало. Да еще стул Ломели. Перед алтарем установили папский трон. Декан прошел до ризницы и постучал. Отец Дзанетти чуть приоткрыл дверь и прошептал: – Ваше высокопреосвященство, его святейшество облачается. – Мне нужно поговорить с ним. – Но ваше высокопреосвященство… – Отец Дзанетти, прошу вас! Молодой священник, испуганный тоном Ломели, несколько секунд смотрел на него, но все же убрал голову. Ломели услышал голоса, потом дверь открылась, и он прошел внутрь. Низкое сводчатое помещение напоминало реквизиторскую в глубине театра. Здесь лежала брошенная одежда, стояли стол и стулья, которыми пользовались наблюдатели. Бенитез, уже облаченный в белую муаровую папскую сутану, стоял, вытянув руки, словно распятый на невидимом кресте. У его ног склонился на коленях папский портной Гаммарелли с булавками во рту и подшивал подол, – он настолько погрузился в работу, что даже не поднял головы. Бенитез посмотрел на Ломели со смиренной улыбкой: – Даже самая малая одежда оказалась велика. – Позвольте поговорить с вашим святейшеством наедине. – Конечно. – Бенитез посмотрел на портного. – Вы закончили, дитя мое? Ответ сквозь сжатые зубы и булавки прозвучал неразборчиво. – Оставьте это, – отрывисто распорядился Ломели. – Закончите позже. Портной посмотрел на него, выплюнул булавки в жестяную коробочку, потом вытащил нить из иглы и перекусил тонкую ниточку крученого шелка. – И вы тоже, отец, – кивнул Ломели в сторону Дзанетти. Портной и священник поклонились и вышли. Когда дверь закрылась, Ломели произнес: – Вы должны рассказать мне о курсе лечения в женевской клинике. Каково ваше состояние? Он ждал разные ответы – сердитое отрицание, слезливое признание. Но Бенитез вместо этого, казалось, даже не встревожился, просто посмотрел на него улыбающимися глазами. – В этом есть необходимость, декан? – Да, ваше святейшество, есть. Не пройдет и часа, как вы станете самым известным человеком на планете. Можете не сомневаться, что медиа узнают о вас все, что можно узнать. Ваши коллеги имеют право быть первыми. Поэтому, если позволите, я повторю: каково ваше состояние? – Мое состояние такое же, каким оно было, когда меня посвящали в сан, когда меня произвели в архиепископы, когда дали титул кардинала. Дело в том, что никакого курса в Женеве я не проходил. Я взвешивал такую возможность. Я молил Бога, чтобы он наставил меня. И потом принял решение отказаться. – И в чем бы состоял этот курс? Бенитез вздохнул: – Насколько я знаю медицинскую терминологию, это называется соединением больших и малых половых губ и клиторопексией. Ломели опустился на ближайший стул и уронил голову на руки. Секунду спустя он почувствовал, что Бенитез сел рядом с ним. – Позвольте мне все вам объяснить, декан, – тихо сказал Бенитез. – Вот как обстоят дела. Я родился в очень бедной семье на Филиппинах, в тех местах, где мальчики ценятся больше, чем девочки, – такое предпочтение, к сожалению, все еще преобладает в мире. Мое уродство, если мы так должны это называть, имело такую форму, что мне не составляло никакого труда выдавать себя за мальчика. Мои родители считали меня мальчиком. Я считал себя мальчиком. А поскольку, как вы прекрасно знаете, семинарская жизнь скромна и к обнаженному телу прививается отвращение, то ни у меня, ни у кого другого не было оснований подозревать что-либо иное. Вряд ли мне нужно добавлять, что я всю жизнь соблюдал обет безбрачия. – Вы и в самом деле ни о чем не догадывались? Ни разу за шестьдесят лет? – Нет, никогда. Конечно, теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мое служение священником, которое проходило в основном среди женщин, пострадавших тем или иным образом, было своего рода подсознательным отражением моего собственного состояния. Но в то время я ни о чем таком не догадывался. Получив ранение во время взрыва в Багдаде, я пошел в больницу, и только тогда меня впервые в жизни осмотрел доктор. Когда он объяснил мне медицинские факты, я, естественно, впал в ужас. На меня сошла такая тьма! Мне стало казаться, что я всю жизнь прожил в смертном грехе. Я подал его святейшеству заявление об отставке, не объясняя причин. Он пригласил меня в Рим, чтобы обсудить ситуацию и разубедить меня. – И вы сказали ему о причине, по которой подаете в отставку? – В конце – да, мне пришлось это сделать. Ломели посмотрел на него недоуменно. – И он решил, что ваше продолжение служения в качестве священника приемлемо? – Он оставил решение за мной. Мы вместе молились в его комнате, просили наставления. В конечном счете я решил сделать хирургическую операцию и оставить священничество. Но вечером перед моим запланированным полетом в Швейцарию я передумал. Я такой, каким меня сотворил Господь, ваше высокопреосвященство. Мне показалось, что бóльшим грехом будет изменять Его творение, чем оставить мое тело таким, какое оно есть. Вот почему я отменил операцию и вернулся в Багдад. – И его святейшество удовлетворился этим? – Видимо, так. В конечном счете он втайне присвоил мне кардинальский титул, точно зная, кто я. – Значит, он сошел с ума! – воскликнул Ломели. В дверь раздался стук. – Не сейчас! – прокричал Ломели. Но Бенитез сказал: – Войдите! Это был старший кардинал-дьякон Сантини. Ломели впоследствии часто спрашивал себя, что подумал Сантини, увидев их: новоизбранного папу и декана Коллегии кардиналов, которые сидели на стульях, чуть не соприкасаясь коленями, явно погруженные в серьезный разговор. – Простите, ваше святейшество, – сказал Сантини, – но когда вы хотите, чтобы я вышел на балкон и сообщил о вашем избрании? Говорят, что на площади и прилегающих улицах собралось четверть миллиона. – Он умоляюще посмотрел на Ломели. – Декан, мы ждем, когда можно будет сжечь бюллетени. – Дайте нам еще минуту, ваше высокопреосвященство. – Конечно. Сантини поклонился и вышел. Ломели помассировал лоб. Боль за глазами вернулась, более ослепляющая, чем прежде. – Ваше святейшество, сколько людей знают о вашем состоянии? Монсеньор О’Мэлли догадался об этом, но он клянется, что не говорил никому, кроме меня. – Тогда только мы трое. Доктор, который лечил меня в Багдаде, был убит во время бомбежки вскоре после моего визита к нему, а его святейшество мертв. – А клиника в Женеве? – Я записался туда только на предварительную консультацию под вымышленным именем. Но так и не появился. Никто там понятия не имеет, что их пациентом-отказником был я. Ломели откинулся на спинку стула, размышляя над невероятным. Но разве не сказано у Матфея в шестнадцатом стихе десятой главы: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби…»? – Я бы предположил так: высока вероятность того, что мы в ближайшей перспективе сохраним это в тайне. О’Мэлли можно повысить до архиепископа и отправить куда-нибудь – он будет молчать. Я с ним договорюсь. Но в дальней перспективе, ваше святейшество, правда все равно всплывет, в этом можно не сомневаться. Я вспоминаю, что вы подавали заявку на визу в Швейцарию с указанием адреса клиники – в один прекрасный день об этом станет известно. Вы постареете, вам понадобится медицинский уход – тогда потребуется осмотреть вас. Возможно, у вас случится инфаркт. В конечном счете вы умрете, и ваше тело будут бальзамировать… Они некоторое время посидели в молчании, потом Бенитез сказал: – Мы, конечно, забыли. Но есть и еще один, кто знает эту тайну. Ломели испуганно посмотрел на него: – Кто? – Бог. Они появились перед кардиналами почти в семнадцать часов. Впоследствии Ватиканская пресс-служба сообщила, что папа Иннокентий XIV отказался принимать обычные заверения в подчинении, сидя на папском троне, вместо этого он приветствовал кардиналов-выборщиков каждого отдельно, стоя у алтаря. Он всех их дружески обнимал, но в особенности тех, кто еще недавно мечтал занять его место: Беллини, Тедеско, Адейеми, Трамбле. Для каждого у него нашлось слово утешения и восхищения, каждому он обещал поддержку. Демонстрируя любовь и прощение, он дал понять всем в Сикстинской капелле, что никаких обвинений не последует, все сохранят свои места и Церковь как единое целое встретит предстоящие трудные дни и годы. Все облегченно вздохнули. Даже Тедеско, хоть и неохотно, признал это. Дух Святой сделал свое дело. Они выбрали того, кого следовало. В малом нефе Ломели смотрел, как О’Мэлли заталкивает в круглую печку пакеты с бюллетенями и всеми записками конклава, а потом поджигает их. Тайны сгорели легко. Потом в квадратную печь он насыпал хлорат калия, лактозу и сосновую смолу. Ломели медленно поднял взгляд вдоль дымохода, идущего наружу через разбитое окно в темные небеса. Он не видел ни трубы наверху, ни белого дыма, только светлое отражение луча прожектора в тенях потолка, а несколько секунд спустя издалека донесся рев сотен тысяч голосов, звучавших с надеждой и одобрением. Благодарности Начиная подготовку к работе над романом, я испросил у Ватикана разрешение посетить места, используемые конклавом и постоянно закрытые для публики. Я благодарен монсеньору Гильермо Карчеру из Отдела литургических церемоний верховного понтифика за организацию моих посещений, а также синьоре Габриэлле Лалатта за проведенные ею со знанием дела экскурсии. Я беседовал с целым рядом известных католических деятелей, включая и кардинала, участвовавшего в одном из конклавов; однако наши разговоры шли не под запись, а потому я могу только поблагодарить их всех, а не каждого в отдельности. Надеюсь, результаты не приведут их в ужас. Я немало почерпнул из работ многих репортеров и авторов. В особенности я бы хотел выразить благодарность следующим: Джону Л. Аллену за книги «All the Pope’s Men» и «Conclave»; Джону Корнуэллу за книги «Thief in the Night: The Death of Pope John Paul I» и «The Pope in Winter: The Dark Face of John Paul II’s Papacy»; Питеру Хебблтуэйту, автору книг «John XXIII: Pope of the Century», «The Year of Three Popes»; Ричарду Холлоуэю, автору книги «Leaving Alexandria: A Memoir of Faith and Doubt»; Остену Иверею за книгу «The Great Reformer: Francis and the Making of a Radical Pope»; папе Иоанну XXIII за «Дневник души»; Салли Нинэм за «Ten African Cardinals»; Джанлуиджи Нуцци за книги «Merchants in the Temple: Inside Pope Francis’s Secret Battle Against Corruption in the Vatican», «Ratzinger Was Afraid: The secret documents, the money and the scandals that overwhelmed the Pope»; Джеральду О’Коллинзу из Общества Иисуса за книгу «On the Left Bank of the Tiber»; Кормаку Мерфи-О’Коннору за книгу «An English Spring»; Джону-Питеру Фаму за книгу «Heirs of the Fisherman: Behind the Scenes of Papal Death and Succession»; Марко Полити за книгу «Pope Francis Among the Wolves: The Inside Story of a Revolution»; Джону Тавису за книгу «The Vatican Diaries». Кроме того, я хочу еще раз поблагодарить моих редакторов в Лондоне и Нью-Йорке Джокасту Хамильтон и Соню Мета за их неизменно мудрые советы и энтузиазм; Джой Терекьев и Кристину Морони из издательства «Мондадори» в Милане, которые облегчили мое посещение Ватикана; и, как всегда, моего немецкого переводчика Вольфганга Мюллера за его острый глаз на ошибки. И наконец, хочу сказать о моей любви и благодарности моей семье – детям Холли, Чарли (которому и посвящена эта книга), Матильде и Сэму, а главное, моей жене Джил: неизменно первому читателю. Semper fidelis[96]. * * * notes Сноски 1 Это выражение восходит к латинскому «Tecum vivere amem, tecum obeam libens» из оды III, 9, Горация: «С тобой хочу я жить, с тобой и умереть». 2 Вакантный престол (лат.). 3 Дом Святой Марты – (лат. Domus Sanctae Marthae) – здание недалеко от собора Святого Петра, построенное в 1996 г., используется как гостиница для приезжающих в Ватикан священников и как жилье для кардиналов-выборщиков во время конклава. 4 Пилеолус, или дзукетто, – шапочка священников разного ранга. 5 Святой Викентий де Поль – католический святой, основатель Конгрегации лазаристов и Конгрегации дочерей милосердия. 6 Апостольская палата (лат. Camera Apostolica) – одна из главных дикастерий (ведомств) Римской курии, в ведении которой находятся материальные ценности. Возглавляет Апостольскую палату кардинал в должности камерленго. 7 Камерленго, или камерарий Римско-католической церкви, – одна из высших придворных должностей при Святом престоле. Должность камерленго имеет светские административные функции, среди которых управление финансами и имуществом Папского престола. 8 Иов. 30: 20. 9 Речь идет о Франциске Ассизском, который вместе со сподвижниками воздвиг крест на вершине Ла-Верна; согласно преданию, в этот день на его руках и ногах появились стигматы – следы гвоздей, которыми был распят Христос. 10 Лк. 9: 3. 11 Кольцо рыбака – официальное кольцо папы римского, который считается преемником святого Петра, бывшего рыбака. Кольцо по традиции переплавляется для нового папы. 12 «О подражании Христу» (лат. De Imitatione Christi) – католический богословский трактат Фомы Кемпийского. Датой создания считается 1427 г. 13 Мк. 15: 46. 14 Мф. 28: 19. 15 «Униженные земли» – библейское выражение, см.: Иов. 24: 4. 16 Килдэ́р – графство на востоке Ирландии. 17 Рочетто – белое кружевное одеяние католических священников; моццетта – накидка, надеваемая поверх рочетто. 18 Кол. 2: 3. 19 Дом католического священничества (лат.). 20 Биретта – традиционный головной убор католических священников – четырехугольная шапочка. 21 «Вселенская паства Господня» (лат.) – апостольская конституция Римско-католической церкви, изданная папой римским Иоанном Павлом II 22 февраля 1996 г. Она заменила Апостольскую конституцию 1975 г. папы римского Павла VI. 22 Эмери́т (лат. emeritus – заслуженный, почетный) – звание профессоров, преподавателей высшей школы, а также священников, которые в связи с преклонным возрастом или по другим обстоятельствам освобождены от исполнения своих ежедневных обязанностей. 23 Верховный трибунал апостольской сигнатуры – высший суд в системе судопроизводства Римско-католической церкви, обеспечивающий также контроль за должным совершением правосудия в Церкви. 24 «Легион Христа» – ультраконсервативная католическая организация, основатель которой был уличен в педофилии. 25 Конгрегация доктрины веры – старейшая и главная из девяти конгрегаций Римской курии, в компетенции которой находится наблюдение за ортодоксальностью и чистотой вероучения, одно из прошлых называний конгрегации – Верховная священная конгрегация Римской и Вселенской инквизиции. 26 Марсель Франсуа Лефевр (1905–1991) – католический архиепископ, генеральный настоятель Конгрегации Святого Духа, основатель и генеральный настоятель Священнического братства св. Пия X. 27 Мф. 19: 21. 28 Имеется в виду труд Игнатия Лойолы (1491–1556), основателя ордена иезуитов. 29 Джоаккино Антонио Россини (1792–1868) – выдающийся итальянский композитор, автор 39 опер, а также многочисленных произведений духовной и камерной музыки. 30 In pectore – латинское выражение, переводимое как «в груди», «в сердце», «втайне». Появилось в 1536 г., чтобы обозначить кардинала, которого папа назначил своим секретным решением. Если папа об этом не сообщил консистории до своей смерти, то такое назначение считается недействительным. 31 Тондо, Сан-Андрес – районы Манилы на Филиппинах; Бахала-На – уличная филиппинская банда; Куратонг-Балеленг – организованный преступный синдикат на Филиппинах; Пайатас и Багонг-Салинган – муниципалитеты в Маниле. 32 Лк. 9: 23–24. 33 Тридентская месса – одно из распространенных названий литургии римского обряда. 34 Об избрании Римского понтифика (лат.). 35 Лк. 14: 26. 36 Романо Гвардини (1885–1968) – немецкий философ и католический богослов итальянского происхождения. 37 Мф. 27: 42. 38 Казула – литургическое облачение епископа и священника. 39 Мф. 11: 30. 40 Именем Отца, Сына и Святого Духа (лат.). 41 Мир вам (лат.). 42 И с Духом Твоим (лат.). 43 Ошибка автора: это цитата не из Книги пророка Исаии, а из Евангелия от Луки, 4: 18. К тому же в этой части службы должны читаться только тексты Нового Завета. 44 Фоколяры – католическое движение, которое основала Кьяра Любич в 1943 г. 45 Еф. 4: 16. 46 Ин. 15: 16. 47 Еф. 4: 12. 48 Еф. 4: 14. 49 Еф. 5: 21. 50 «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» – слова Иисуса Христа, сказанные на кресте, приводятся в разных частях Нового Завета. Слова эти, как считается, в греческом оригинале Нового Завета передают звучание арамейских и ивритских слов. 51 Первая строка из католического григорианского песнопения «Credo» – «Верую в Бога Единого». 52 «Да благословит вас Всемогущий, именем Отца, Сына и Святого Духа» (лат.). 53 Верный слуга (лат.). 54 «Удостой меня милости…» (лат.). 55 Стола – элемент литургического облачения католического клирика, представляет собой шелковую ленту 5–10 см в ширину и около 2 метров в длину с нашитыми крестами. 56 Именем Отца, Сына и Святого Духа (лат.). 57 «Молись за нас» (лат.). 58 «Господь, защитник и правитель Твоей церкви» (лат.). 59 Папа святой Иоанн XXIII, урожденный Анджело Джузеппе Ронкалли, папа Павел VI, урожденный Джованни Баттиста Антонио Мария Монтини, папа Иоанн Павел II, урожденный Карол Войтыла, папа Иоанн Павел I, урожденный Альбино Лучани. 60 Extra omnes (буквально: «Все – вон») – латинская формула, которую возвещает папский обер-церемониймейстер на конклаве в Сикстинской капелле. Обозначает, что все должны покинуть капеллу, где могут остаться только кардиналы. 61 Еф. 4: 14. 62 Там же. 63 Битва при Лепанто – морское сражение, произошедшее 7 октября 1571 г. в Патрасском заливе у мыса Скрофа между флотами Священной лиги (коалицией католических государств, существовавшей в период с 1571 по 1573 г. с целью борьбы против османской экспансии) и Османской империи. 64 Архиепископ Букавы Кристоф (ошибка автора: в оригинале «Кристофер») Мунзихирва Мвене Нгабо – иезуит и сторонник демократических перемен, убит в 1996 г. 65 Дикастерия – итальянский термин, обозначающий разные ведомства Римской курии. 66 Месса к избранию Римского понтифика (лат.). 67 Сокращение от Status Civitatis Vaticanae (лат.) – Ватиканское государство. 68 Лк. 21: 25–26. 69 Имеется в виду эпизод экзорцизма, описанный в Евангелиях от Марка (5: 1–20), Луки (8: 26–39) и Матфея (8: 28–34). 70 Имеется в виду легенда, согласно которой близ местечка Фатима в Португалии было явление Девы Марии. 71 Неточная цитата из Екклесиаста 9: 11. 72 Элиас Канетти (1905–1994) – немецкоязычный автор, лауреат Нобелевской премии по литературе (1981). 73 Ин. 8: 7. 74 В русском синодальном переводе Нового Завета это соответствует псалму 45: 9–10. 75 Томизм (или фомизм; от лат. Thomas – Фома) – ведущее направление в католической мысли, основанное на учении Фомы Аквинского. 76 «Понтификальный ежегодник» (ит.). 77 Пол Казимир Марцинкус (1922–2006) – католический епископ (1968–2006), президент Istituto per le Opere di Religione с 1971 по 1989 г. 78 Мк. 11: 17. 79 Мк. 6: 35. 80 От первого лица (лат.). 81 Симония – незаконная продажа и покупка церковных должностей, духовного сана, церковных таинств и священнодействий, священных реликвий и т. п. В широком смысле симония – продажа благодати Святого Духа. 82 Лк. 8: 17. 83 Ломели зачитывает фамилии в порядке латинского алфавита. 84 Мф. 26: 39. 85 Пьяцца Навона – площадь в Риме на месте стадиона Домициана. С XV в. по 1869 г. место городского рынка. 86 Семь церквей Апокалипсиса – семь церквей раннего христианства, располагавшиеся в Малой Азии. Также известны как Семь церквей Азии (по названию римской провинции, но не части света): Ефес, Смирна, Пергам, Фиатира, Сардис, Филадельфия, Лаодикия. 87 «Он держал в деснице Своей семь звезд» – Откр. 1: 16; Семь печатей есть также в Книге пророка Даниила (12: 4), многократно они упоминаются и в Откровениях Иоанна Богослова наряду с «семью ангелами, имеющими семь труб» (8: 6); четыре раза встречаются «семь духов, находящихся перед престолом Его» (см., например, Откр. 1: 4). 88 Речь идет о Книге Иисуса Навина (6: 14): «В седьмой день встали рано, при появлении зари, и обошли таким же образом вокруг города семь раз; только в этот день обошли вокруг города семь раз». 89 Фраза, повторяемая в Евангелиях, в частности от Лк. 6: 45. 90 Пресвятая Дева Мария Розария – богородичный титул и одноименный праздник в католической церкви. 91 Лк. 21: 25–28. 92 Полное название этого католического гимна – «Veni Creator Spiritus» («Приди, Дух животворящий»). 93 Лк. 22: 42. 94 Мф. 10: 19. 95 Имеются в виду такие распространенные прежде среди римских пап имена, как Иннокентий, Пий, Климент, происходящие от латинских слов: Иннокентий (лат. Innocentius – «невинный»), Пий (лат. Pius – «благочестивый»), Климент (лат. Clemens – «милосердный»). 96 Всегда верен (лат.).