Annotation Результат блестящего сотрудничества двух талантливых писателей – Эми Хемпл и Джилл Симент! Морган Прагер счастлива – ведь она встречается с лучшим мужчиной на свете. Все идет к свадьбе, пока однажды она не находит Беннета мертвым. Напуганная и опустошенная, девушка отправляется к родителям жениха, чтобы рассказать о его смерти. И – о ужас! – она узнает, что Беннет не тот, за кого себя выдавал. Вся его жизнь была ложью! А тут еще женщины, связанные с ним, начинают погибать. Значит, и Морган грозит смертельная опасность? Выход один – чтобы остаться в живых, надо узнать всю правду о женихе. * * * Эй. Джи. Рич Рука, кормящая тебя Памяти Кэтрин Расселл Рич Как можно без содрогания помыслить о бедствиях, каковые способна причинить хотя бы одна опасная связь! Шодерло де Лакло «Опасные связи» «Да» или «нет»: Я хочу, чтобы все были счастливы. Я всегда помогаю людям, не дожидаясь, когда меня попросят о помощи. Я хотя бы однажды был донором крови. Я мог бы отдать почку, чтобы спасти жизнь близкого друга. Я мог бы отдать почку, чтобы спасти жизнь незнакомого человека. Обычно я искренен. Я отдаю больше, чем получаю. Люди пользуются моей добротой. В большинстве случаев людей можно и нужно прощать. Сегодня я бы ответила на каждый из этих вопросов совсем не так, как еще год назад. При том что тест составила я сама. Я хотела дать новое определение хищника через выявление причин, по которым люди становятся жертвами. Тест этот был частью моей дипломной работы по судебной психологии в колледже уголовного права. Как сказал Гёте, «на пороге всегда следует задержаться». Я как раз и была на пороге – в шаге от того, чтобы получить все, что хочу. Вот тот вопрос, которым я задалась бы сегодня: Смогу ли я простить себя? Утром была лекция по виктимологии. Не отражает ли эмоциональный склад жертвы «выверты» в голове агрессора, не пребывают ли жертва и хищник в своего рода симбиозе? Профессор привел в пример «синдром избитой женщины», состояние, которое не указано в «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим заболеваниям», но присутствует в уголовном законодательстве. Почему? Мне казалось, я знала ответ. Утренние занятия изрядно меня взбодрили; мне не терпелось вернуться домой и продолжить изыскания. Чувствуя себя слегка виноватой за то, что мне сегодня опять будет не до Беннетта, я забежала в кондитерскую «Фортунато» и купила ему пиньоли[1]. Моя квартира располагалась на последнем этаже таунхауса в Уильямсберге, в Бруклине. Я жила в респектабельном районе, подальше от всяких хипстеров. Дворничихи-итальянки постоянно мели тротуары, солидные пенсионеры играли в «Фортунато» в шахматы. В квартале от нашего дома находилась мастерская по изготовлению надгробий, где продавали и свежий хлеб. Беннетт называл его «погостным хлебцем». Ходили слухи, что владелец мастерской когда-то работал на мафию. Его подчиненные – среди них не было ни одного младше восьмидесяти – целыми днями сидели на улице перед входом и курили сигары. В кабине фургончика с мороженым играла тема из «Крестного отца». Все было очень культурно. К моей двери вела винтовая лестница из сорока восьми ступенек. Поднимаясь, я вдыхала этническую смесь ароматов: шкворчащего чеснока – на первой площадке, вареной капусты – на второй, жареных острых колбасок – на третьей, а дальше шел мой этаж, где я никогда ничего не готовила. Дверь была приоткрыта. Наверное, Беннетт куда-то ушел и просто захлопнул дверь, забыв, как я его просила, подергать сломанную ручку. Собаки могли убежать. У меня их было три: Тучка, пиренейская горная собака, и Честер и Джордж, два бестолковых, приставучих питбуля явно не чистых кровей – я забрала их из приюта для бездомных животных. Собаки были нашим с Беннеттом единственным камнем преткновения. Он говорил, что нельзя тащить в дом всех бродячих псов и спасать их в ущерб моей работе, хотя я всегда подозревала, что ему просто не нравилась собачья шерсть на свитере. Беннетт вечно мерз, даже летом. Он говорил, что страдает синдромом Рейно, при котором сужаются вены в кистях и стопах, из-за чего руки и ноги всегда холодные. Беннетт боялся, что болезнь может развиться и привести к атрофии пальцев. Хотя на моей коже его руки холодными не были никогда. Мне же всегда было жарко. Весной я чуть ли не первая в городе сменяла ботинки на босоножки, я никогда не носила шарф, никогда не простужалась под кондиционером. И это при том что во мне нет ни грамма лишнего веса. Я открыла дверь плечом, мысленно приготовившись к тому, что все три моих зверя в радостном исступлении бросятся мне навстречу. Открыла и сразу заметила лепестки роз, разбросанные по ковру в коридоре. Неужели Беннетт расстарался? Это было совсем на него не похоже. Человеку, который помнит каждое ваше слово, незачем прибегать к таким дурацким банальностям. Беннетт знал меня и понимал, как никто другой. Он даже прислушивался к тому, что я ему говорила, но как будто заранее знал, что мне нужно: еда в ресторане, музыка или фильм. Разумеется, это знание распространялось и на спальню. Я наклонилась поднять несколько лепестков и увидела, что это следы собачьих лап. Ну да: я сразу подумала, что Беннетту не свойственны тривиальные романтические порывы. Следы, похожие на абстрактный цветочный орнамент, вели в спальню. Мои приемыши Честер и Джордж залезли в мусорное ведро? Хотя собаки, рывшиеся в объедках и разносившие по дому томатный соус, – еще одна идиотская банальность, которую я отмела сразу. Честер и Джордж были истинными джентльменами, хотя Беннетта раздражали обгрызенные кости, вечно разбросанные по квартире. Каждый раз, когда он спотыкался о кости или игрушки-пищалки, он заводил разговор, что пора бы заняться пристраиванием питбулей или отдать их обратно в тот ужасный восточно-гарлемский приют для животных, откуда я их забрала. Видимо, из-за того, что однажды я сделала пожертвование в местный благотворительный фонд защиты животных, мой электронный адрес попал в их массовую рассылку, и теперь мне почти ежедневно приходят письма с фотографиями и данными о собаках, которым осталось жить считаные часы, если я срочно не приму меры. Питбулей, Честера и Джорджа, уже собирались усыпить. На фотографии они прижимались друг другу и тянули лапы к зрителю. Я не смогла устоять. В тот же день я приехала в приют. В их учетных карточках было написано «проблем нет». Сотрудник приюта объяснил мне, что это значит: наилучший характер из всех возможных. Они в жизни не сделали никому ничего плохого. Они только дарили любовь и хотели, чтобы их тоже любили. Я заполнила все бумаги, заплатила два взноса за «усыновление», хотя брала собак только на передержку, пока не найду им новый дом, и на следующий день мы с Тучкой приехали на машине и забрали их. Беннетт не выносил постоянный хаос, создаваемый тремя большими собаками в маленькой тесной квартирке; наверное, он был прав: собаки действительно отнимали изрядную часть моей жизни. Не было ли это желание спасать всех и вся формой патологического альтруизма? Собственно, на этом и строилась моя дипломная работа: я пыталась найти критерии для выявления жертв, чья самоотверженность и участливость настолько гипертрофированы, что, как магнит, привлекают хищников. Для нормальной жизнедеятельности Беннетту был необходим порядок, а мне – милый сердцу бедлам. Когда Беннетт приезжал ко мне из Монреаля, он всегда аккуратно развешивал в шкафу свои рубашки и брюки, а мои легинсы, куртки из искусственной кожи и майки валялись кучей на кровати. Беннетт всегда ставил грязную посуду в посудомоечную машину и не забывал ее включать, а я оставляла тарелки отмокать в раковине. И что самое тяжкое: он не любил, чтобы собаки спали в нашей кровати. Собаки слушались, но команды он отдавал резче, чем необходимо. И я не раз говорила ему об этом. И не раз задавалась вопросом: как мы все уживемся вместе? Тучка выбежала ко мне первой. Как всегда, она запросто оттеснила мальчишек своими медвежьими габаритами. Но почему-то не стала здороваться как обычно – с неудержимым восторгом, положив мне на плечи огромные передние лапы. Она была явно взволнована и испугана. Прижав уши к голове, она беспокойно ходила вокруг меня. Один бок был испачкан, как будто она прислонилась к свежевыкрашенной стене. Но я не красила стены в квартире. А если бы красила, то уж точно не выбрала бы красный цвет. Опустившись на колени, я принялась перебирать влажную шерсть в поисках ран, но никаких ран на коже не наблюдалось, да и «краска» была только сверху и не проникала даже до подшерстка. Я мысленно извинилась перед Честером и Джорджем за свои безосновательные подозрения. Хорошо, что я уже стояла на коленях, а то могла бы и грохнуться с первым приступом головокружения. Я машинально принялась осматривать Джорджа и Честера, чтобы понять, откуда кровь. Сердце бешено колотилось. Мне опять стало дурно. Но на них тоже не было никаких ран. Я опустила голову, стараясь сдержаться и не хлопнуться в обморок. – Беннетт? – крикнула я, оттолкнув Честера, который пытался слизывать кровь с моих рук. Теперь я увидела, что мой новый диван весь в крови. Диван подарил Стивен, мой старший брат. Подарил на день рождения, тридцатилетие, когда, по словам братца, я стала уже совсем большой девочкой. Я попыталась собрать собак, но они все крутились под ногами, мешая пройти в спальню. Квартира была спроектирована по принципу железнодорожного вагона: длинные узкие комнаты выходили в прямой коридор. Если выстрелить, стоя у входной двери, то пуля пролетела бы через весь коридор, не задев стены. С места, где я стояла, была видна нижняя половина кровати. Была видна нога Беннетта. – Что случилось с собаками? – спросила я. Я прошла по коридору. Чем ближе к спальне, тем длиннее и ярче становились красные полосы на полу. Беннетт лежал на полу вниз лицом, одной ногой на кровати. И только потом до меня дошло, что нога лежит отдельно от туловища. Первое, что я подумала: надо его перевернуть, чтобы он не захлебнулся в собственной крови, – но, упав рядом с ним на колени, я увидела, что он лежит лицом вверх. Его глаза смотрели бы в потолок, если бы у него еще были глаза. На мгновение у меня мелькнула совершенно безумная мысль – даже не мысль, а надежда, – что это не Беннетт. Может, в квартиру проник грабитель и на него набросились собаки? Я немного разбиралась в таких вещах и даже в состоянии шока понимала, что убийца – не человек. В брызгах крови не было никакой эмоциональной схемы. Моих знаний по криминалистике вполне хватало для правильной интерпретации того, что я вижу. Анализ брызг крови дает очень точные сведения. Он позволяет определить вид ранений, последовательность нанесения ран, тип применявшегося оружия и поведение жертвы – двигался человек или лежал неподвижно, когда ему наносили удары. В данном случае это были колотые и укушенные раны. Кисти рук Беннетта были скальпированы, то есть с них содрали кожу. Это значит, что он пытался отбиваться. Правую ногу ему оторвали в колене. «Оружием» наверняка было животное или несколько животных. На это указывали и рваные края ран, и то, что в некоторых местах были вырваны куски мяса. Кровавый след говорил о том, что Беннетта тащили по полу. Правую ногу могли затащить на кровать уже после того, как Беннетта с нее сбросили. На передней спинке кровати и на стене за ней остались брызги артериальной крови, возможно из сонной артерии. Собаки пыхтели у меня за спиной и ждали подсказки, что делать дальше. Я пыталась побороть нарастающий страх. Как можно спокойнее я велела собакам сидеть. И только потом почувствовала новый запах, заглушающий запах крови. Кажется, он исходил от меня. Я медленно выпрямилась и направилась к сторону ванной. Тучка поднялась и собралась идти за мной, но я вновь велела ей сидеть. Честер и Джордж внимательно наблюдали, но не сдвинулись с места. Я вошла в ванную, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной – на случай, если собаки все же рванут следом. Через дверь слышалось жалобное поскуливание. Это был еще не шок. Шок грянул чуть позже. А в те мгновения я пребывала в каком-то подвешенном состоянии надрывной – до слез – благодарности, что я жива. Меня переполняла безумная радость, словно я только что выиграла ценный приз. Собственно, так и было. Что может быть ценнее жизни? Но это пьянящее упоение длилось считаные секунды. Я понимала, что надо звонить в «Скорую». Вряд ли Беннетт жив, но вдруг я ошибалась? Вдруг он страдает и ему нужна помощь? Мой мобильный остался в сумке, брошенной в прихожей. Я услышала звук разрываемой бумаги и вспомнила про пакет с печеньем. Наверное, я его уронила и собаки добрались до вкусненького. Я осторожно открыла дверь и медленно вышла в коридор, стараясь не делать резких движений. Сколько времени им понадобится на то, чтобы разделаться с печеньем? В крови бурлил адреналин, я еле сдерживалась, чтобы не броситься в прихожую со всех ног. Наконец я взяла свою сумку, вернулась в ванную, ни на миг не сводя взгляда с собак, и заперла дверь на задвижку. Забравшись в пустую ванну, словно эта чугунная лохань могла как-то меня защитить, я набрала 911. Руки дрожали, но со второго раза мне все-таки удалось набрать номер. Когда оператор спросила, что происходит, я не смогла ей ответить. Я даже кричать не могла. – Вам сейчас угрожает опасность? – спросила оператор. Я бешено закивала. – Как я понимаю, ваше молчание означает «да». Можете мне сказать, где вы находитесь? – В ванной. – Шепотом я назвала ей свой адрес. – Полиция уже выезжает. Я буду с вами на телефоне. К вам в квартиру забрался грабитель? Мне было слышно, как за дверью возятся собаки. Они уже не просто скулили, а подвывали и царапали дверь. Я ничего не ответила. – Если кто-то забрался в квартиру, стукните пальцем по трубке. Один раз. Я постучала три раза. – У них есть оружие? Стукните один раз. Я стукнула один раз. – У всех троих? Я снова стукнула пальцем по трубке. – Огнестрельное? Я покачала головой и положила телефон на край ванны. Оператор продолжала что-то говорить, но теперь ее голос звучал издалека. Я качала головой – нет, нет, нет, – и это немного меня успокаивало. Снаружи уже доносились сирены. Одна из собак завыла. Тучка. Меня всегда смешило, как она отвечает на вой сирен: словно присоединяется к городской вариации волчьей стаи – как будто в моей изнеженной Тучке, которую я чистила еженедельно, было что-то от дикого зверя. Но теперь ее вой меня напугал. – Полиция прибыла, – сказал далекий голос в телефоне. – Стукните один раз, если преступники еще в квартире. На лестнице раздались шаги. Кто-то подергал ручку входной двери, проверяя, заперто или нет. Собаки громко залаяли. – Откройте! Полиция! Я попыталась крикнуть в ответ, но у меня получился лишь слабый сдавленный стон, который звучал даже тише, чем голос в трубке, продолжавший спрашивать меня, по-прежнему ли преступники находятся в квартире. Полицейским за дверью был слышен только собачий лай. – Это полиция! Откройте дверь! Лай не утихал ни на секунду. – Вызываем контроль за животными! – крикнул один из полицейских. Потом они вышибли дверь, и раздался оглушительный выстрел. Я услышала жалобный стон – почти как человеческий. Две остальные собаки тут же умолкли. – Хорошие собачки, и ты хорошая, – сказал один из полицейских. – Кажется, она мертвая. Полицейские прошли дальше по коридору. – О боже! – пробормотал один из них. Я услышала, как его вырвало. Дверь ванной комнаты распахнулась, и молодой полицейский опустился на корточки рядом с пустой ванной, в которой сидела я, сжавшись в комок. – Вы ранены? – Изо рта полицейского пахло кислятиной после рвоты. Я сидела, поджав под себя ноги, уткнувшись лицом в колени и прикрывая голову руками. – «Скорая» уже едет. Мы должны посмотреть, нет ли у вас ран. – Он осторожно положил руку мне на спину, и я закричала. – Не бойтесь, вас никто не обидит. Я так и сидела, застыв в позе, которой учат детей на уроках ОБЖ, когда проходят защиту от ядерного взрыва. Позже я узнала, что одним из симптомов острого стрессового расстройства является «замораживание», то есть полная неподвижность. – Приехали из контроля за животными, – сказал второй полицейский. Видимо, они приехали одновременно со «Скорой». Мужчина-врач тут же принялся проверять мой пульс, а женщина-врач осмотрела меня на предмет ран. Я продолжала сидеть, съежившись в ванне. – Думаю, это не ее кровь. Но мне не видно живот, – сказала женщина-врач. – Надо поставить ей капельницу. Сейчас я вас уколю, милая. Толстая, как вязальная спица, игла вонзилась мне в левую руку. Я закричала так громко, что собаки вновь принялись лаять. Теперь только две. – Мы дадим вам лекарство. Оно поможет расслабиться. Черный жар пополз вверх по руке, словно мне на руку надели нагретую перчатку. Чернота разрасталась, и вот уже стала настолько большой, что я смогла погрузиться в нее целиком – мягкий черный чехол, в котором можно исчезнуть, забыться. – Нам нужно ее расспросить. Она может говорить? – спросил один из полицейских. – У нее шок. – Вас зовут Морган Прагер? Я попыталась кивнуть, но черный чехол облегал слишком туго. – Можете сообщить нам, кто был с вами в квартире? Мы не нашли никаких документов покойного. – Она нас слышит? – спросил второй полицейский. Меня положили на каталку и повезли по коридору. Когда мы проезжали мимо двери в спальню, я открыла глаза. Кровавая сцена уже не пугала меня, а скорее приводила в недоумение. – Что случилось? – спросила я тоненьким голосом. – Не смотрите туда, – сказала женщина-врач. Но я смотрела. Беннеттом никто не занимался. – Ему больно? – Мой собственный голос прозвучал словно издалека. – Нет, милая, ему не больно. Когда меня вывозили на лестницу, я увидела в прихожей тело Честера. Почему его пристрелили? Тучка и Джордж сидели в переносной клетке с маркировкой «Опасная собака». Врачи не нашли у меня никаких ран, никаких физических повреждений, которые объясняли бы мою неподвижность и немоту, – за исключением редких криков, когда ко мне подходили слишком близко. Для моей безопасности меня поместили в психиатрическую больницу. * * * «Да» или «нет»: Вы были участником или свидетелем опасного для жизни события, что вызвало у вас сильный страх и/или чувство беспомощности. Вы снова переживаете это событие в сновидениях. Вы постоянно вспоминаете это событие, когда бодрствуете. У вас были мысли о самоубийстве. У вас были мысли о том, чтобы убить кого-то другого. Вы понимаете, что находитесь на лечении в психиатрической клинике. Вы знаете, почему здесь оказались. Вы считаете, что в том событии была доля вашей вины. Я понимала, что эта милая женщина-психиатр – она представилась Селией – действует из самых лучших побуждений и задает очень правильные вопросы, чтобы выявить мое душевное состояние, но среди них не было тех вопросов, на которые мне нужно было найти ответы. Селия внимательно наблюдала за мной, сохраняя полную невозмутимость. – Вы не обязаны говорить со мной прямо сейчас или отвечать на эти вопросы. Она убрала листок с тестом в ящик стола и достала упаковку никотиновой жвачки. – К ним привыкаешь еще похуже, чем к сигаретам, – сказала она. С виду Селии было чуть за пятьдесят. Она носила простую прическу: хвостик, скрепленный черепаховой заколкой. Она налила себе кофе и достала вторую чашку. – Вам с молоком? – Она вынула из крошечного холодильника пакет молока и принялась лить молоко в чашку. – Скажите, когда хватит. Я вскинула руку. – Сахар? – Я все правильно помню? – Я заговорила впервые за последние шесть дней. – А что вы помните? – Мой жених мертв. Я нашла его в спальне. Его разорвали мои собаки. Селия молча ждала продолжения. – Я сразу же поняла, что он мертв. Еще до того, как вызвала «Скорую». До приезда полиции я пряталась в ванне. Полицейский застрелил одну из моих собак. – Я не могла смотреть Селии в глаза. – Это моя вина. – Когда вас сюда привезли, вы были в шоке. Но память вас не подводит. Вчера ночью вам удалось заснуть? Вы хоть что-то едите? На оба вопроса я ответила «нет». Я отвечала так на все вопросы, касавшиеся нормального состояния. Я вообще не представляла, как теперь вернуться к нормальной жизни. Как развидеть то, что я видела? Как можно видеть что-то еще? – Я понимаю, как вам сейчас больно, и я могу прямо сейчас дать вам снотворное, но у меня нет лекарств от горя. Горе – это не болезнь. – А у вас нет лекарств от чувства вины? – Возможно, вы чувствуете себя виноватой, потому что с виной легче справляться, чем с горем. – И что мне делать? – Вы уже делаете. Вы со мной разговариваете. Это первый шаг. – Разговоры не отменят случившееся. – Вы правы, да. Но мы здесь не для того, чтобы отменить случившееся, – сказала она. – Он мертв. Я хочу знать, что стало с моими собаками. – Собаки – следственный материал. Их держат в питомнике до выяснения обстоятельств. – Их усыпят? – А вы как считаете? Тучка в жизни никого не обидела. Она вообще не умела кусаться. Я взяла ее, когда ей было два месяца. Что могло так «завести» питбулей? Два месяца они спали в моей постели. Они даже спали в постели с Беннеттом. Они никогда не проявляли агрессии или нервозности. Можно было их разбудить после крепкого сна, и они принимались лизать тебе руки и подставлять животы, чтобы их почесали. Может быть, Беннетт им угрожал? Может быть, он хотел их побить? На Беннетта набросились всерьез. Тело было обезображено до полной неузнаваемости. – А что будет с телом Беннетта? Его родители уже назначили дату похорон? – Полиция до сих пор их не нашла. – Он говорил, они живут в какой-то маленькой деревушке в Квебеке. – Беннетт сам из Квебека? – Он жил в Монреале. – Ваш брат мне сказал, что он ни разу не видел Беннетта. – Вы разговаривали со Стивеном? – Ведь Стивен живет рядом с вами? – спросила Селия. – Мы не так часто виделись с Беннеттом, и когда он приезжал, мы посвящали все время друг другу. – А вы бывали у него в Монреале? – Он меня звал, дал мне ключи от своей квартиры, но я так туда и не добралась. Нам было удобнее, чтобы он приезжал сам. – Как вы познакомились? – Я проводила исследование для дипломной работы по судебной психологии. После шести дней молчания на наших терапевтических сессиях я все еще была не готова рассказать Селии, что познакомилась с Беннеттом в Интернете, когда проверяла свою теорию о женщинах – жертвах сексуальных хищников. Я создала пять профилей женщин из разных групп риска: «Неуверенная в себе барышня, которая пытается всем угодить», «Разбитная девица в поисках партнера на ночь», «Страдалица с разбитым сердцем», «Легкая мишень» и «Приходящая домработница» – и разместила их на разных сайтах знакомств. Я создала еще и контрольную личность: стеснительная, серьезная женщина с добрым сердцем и явной склонностью к трудоголизму, которая любит секс и умеет посмеяться над собой, – иными словами, я сама. Первое письмо Беннетта определило его в контрольную группу обычных мужчин. Однако в отличие от остальных «нормальных парней» его ответ не напоминал резюме от соискателя работы с шестизначной зарплатой. Беннетт расспрашивал обо мне: какие книги я читаю, какую музыку слушаю, когда я сильнее всего ощущаю себя собой. Я чувствовала себя обманщицей. Наше общение продолжалось – у меня не было выбора. Но когда я призналась, что именно делаю на сайте знакомств, Беннетт не обиделся, не рассердился. Наоборот, проявил самый живой интерес. Он задавал вопросы о моей работе, и мне это льстило. Еще как льстило! Его интерес к моей работе открыл еще один путь для сближения. Он принимал мои идеи с бóльшим восторгом, чем проявляли мои однокашники в аспирантуре, включая пылкого полицейского-доминиканца, с которым мы одно время крутили любовь. На самом деле интерес Беннетта к моей работе иногда доходил до одержимости. Однажды я застала его за тем, как он читал ответ на одно из моих электронных писем – на hotmailе, где я завела ящик для одной из вымышленных личностей на сайтах знакомств. Письмо было от человека, которого я уже определила в половые извращенцы, но еще не разобралась, был ли он хищником. Когда я спросила Беннетта, что он делает, он ответил: «Ты оставила почту открытой. Мне было любопытно». Потом он сказал: «Я заметил, что этот парень пишет о себе в третьем лице. Это типично для таких людей?» Я как-то не обращала на это внимания, а вот Беннетт сразу заметил. После такого я уже не могла сердиться на его бесцеремонное поведение. Его наблюдение показало, насколько глубоким и неподдельным был его интерес к моей работе. Он опять мне помог. Но вот что странно: я не могла ни извиниться, ни поблагодарить его. Я снова впала в уныние. – Когда меня отпустят домой? – спросила я. – Назначенный полицией срок пребывания в клинике истек еще три дня назад, – сказала Селия. – Вы можете уйти когда захотите. – А мне обязательно уходить? …Странно, но когда я была в психбольнице, мне приснился эротический сон. Хотя, может быть, и не странно. – Скажи, что тебе больше нравится, – велел Беннетт во сне. Он поцеловал меня в губы, а потом больно дернул за волосы. Я сама удивилась своему ответу: – Волосы. Он погладил меня по бедру с внутренней стороны, а потом укусил в то же место. И снова спросил, что мне больше понравилось. – Когда кусаешь, – сказала я. Беннетт ответил: – Хорошая девочка, – и лизнул меня в щеку, как пес. Он велел мне лечь на живот, и там, во сне, он вошел в меня сзади сразу в два входа, одновременно. Как такое возможно? Он спросил: – Что тебе больше нравится? – Не могу выбрать, – сказала я, и он продолжал биться в меня, как двое мужчин одновременно. На следующий день я рассказала Селии об этом сне, и она сказала, что чувство вины часто преобразуется в сексуальное возбуждение, что психический стресс отражается и на теле. Она заметила, что секс – даже во сне – это всегда жизнеутверждающий показатель. Руки других мужчин были жаркими, лихорадочными, дразнящими; прикосновения Беннетта были уверенными. Он умел находить на моем теле такие места, что его ласки казались поистине бесконечными. Они были нежными, но не робкими – он давил с той же силой, с какой скульптор мнет влажную глину. Для нашего первого свидания мы сняли номер в гостинице в Олд-Орчард-Бич, штат Мэн. Мы договорились, что наша первая личная встреча пройдет в уединении, вдали от посторонних глаз. Я с удивлением поняла, что робею, хотя с нетерпением ждала этой встречи весь месяц. Мы также договорились, что я приду позже, а Беннетт будет ждать меня в номере. Я уже начала жалеть, что мы не назначили свидание в общественном месте, где можно было бы чем-то заняться: покататься на лодке, сходить погулять – все что угодно, лишь бы не оставаться с Беннеттом один на один в маленькой комнате с большой кроватью. До Беннетта я встречалась только с мальчишками. Неважно, сколько им было лет, все равно это были мальчишки: всегда готовые к сексу, веселые, беззаботные, стремительные, опасные, себялюбивые, пылкие – какие угодно, но не уверенные в себе. Едва я открыла дверь, Беннетт решительно взял меня за запястье и втащил в комнату. Он был далеко не красавец. Но мне сразу стало понятно, что это неважно. У него были асимметричные черты лица – один угол рта немного опущен. Кожа не очень чистая, местами прыщавая, как у подростка. Но зато удивительные глаза: ярко-голубые, с длинными ресницами. Впрочем, даже его недостатки лишь добавляли ему привлекательности, он чем-то напоминал молодого Томми Ли Джонса, тоже далеко не красавца, но любимца женщин. Его сила таилась в динамике: все движения были исполнены ленивой истомы. Он целовал меня медленно. Он знал, когда надо остановиться. И когда надо продолжить. Он целовал меня, держа мое лицо в ладонях. А я обнимала его за шею. Обычно женщинам нравятся высокие, статные мужики, но Беннетт был невысоким – метр семьдесят, и мне нравилось, что мы подходим друг другу по росту. Мне нравилось, что он не надушился одеколоном; от него пахло чистой озерной водой. Мы упали на кровать, и он подтянул меня ближе к себе, но на этот раз – не за запястье. Он так явно меня хотел, что его возбуждение развеяло мою робость. И когда он мне сказал, что в жизни я еще красивее, чем на фотках, я сразу ему поверила. Я больше не чувствовала себя скованной, как будто часть его уверенности передалась и мне. Я помогла ему расстегнуть мою рубашку до середины, а потом он снял ее с меня через голову. Беннетт не торопился. Он взял мою руку и положил на свой член, чтобы я ощутила его эрекцию. Потом поднес мою руку к губам и поцеловал в ладонь. На мгновение взял в рот каждый пальчик. Опустился на колени – все еще полностью одетый, в белой рубашке и в джинсах, – и снял с меня все остальное. Провел подбородком по моим бедрам, принялся целовать их с внутренней стороны. Я хотела его, но не торопила события. Я позволила Беннетту задавать темп. Если он не спешит, то я тоже не буду спешить. Он уложил меня на спину, раздвинул ноги и принялся ублажать языком. Никто из моих мальчиков так не делал – я имею в виду именно так. Мне было неловко, что я кончила так быстро, но смущение сразу прошло, когда я увидела, что ему это доставило удовольствие. Он поднялся, и теперь уже я встала на колени. Его джинсы застегивались не на молнию, а на пуговицы. Я расстегнула их и провела пальцем по его возбужденному члену. – Иди ко мне, – сказал он. Он запустил в меня палец и поцеловал в ямку между ключицами, когда почувствовал мою готовность его принять. Он заставил меня ждать еще несколько долгих секунд. Его движения были властными и уверенными. Он хорошо понимал, в чем сила промедления, в чем восторг ожидания. – Иди ко мне, – повторил он. Со мной в палате лежала молоденькая девчонка, студентка первого курса колледжа Сары Лоуренс. Ее звали Джоди, и она пыталась покончить с собой, запихав себе в горло комья туалетной бумаги. – Я выпила весь папин виски и все бабушкины таблетки, но меня ничто не брало, – сказала она мне в первый день. Наша палата практически не отличалась от обычной комнаты в студенческом общежитии, только оконные стекла были из небьющегося стекла, а «зеркало» в ванной – из полированной нержавеющей стали. Уединиться было никак не возможно, даже при закрытой двери; в дверном окошке просматривался коридор, где никогда не выключался свет. Джоди мне рассказала, что Селия, наш общий психотерапевт, в молодости подрабатывала бэк-вокалисткой у Лу Рида. Уж не знаю, какую жизнь Джоди вела вне стен клиники, но поистаскалась она изрядно и выглядела явно старше своих восемнадцати. И ее не спасала даже густая черная подводка для глаз. При поступлении в клинику ее заставили снять с лица весь пирсинг, все штанги, и кольца, и мелкие гвоздики с нижней губы. Селия вообще не пользовалась косметикой и выглядела гораздо моложе своих лет. Ее ненакрашенное лицо было таким же приятным и располагающим к себе, как и ее доброжелательный взгляд. Наверное, ей стоило немалых усилий отточить этот взгляд – нейтральный и непредвзятый, словно она смотрела на пациентку, нуждавшуюся в помощи и участии, а не на женщину, виноватую в смерти жениха. Именно такой взгляд я пыталась практиковать на своих еженедельных встречах с интернет-мошенниками и эксгибиционистами в тюрьме Райкерс в рамках нашей учебной практики. Беседы с Селией проходили в ее кабинете. Я сидела на диване, а Селия – в ортопедическом кресле с подголовником. Она вынула из кармана пачку своей никотиновой жвачки. – Вы не против? – спросила она. В кабинете преобладали мягкие приглушенные цвета земляной гаммы. На стенах висели картины в оранжевых и охряных тонах – абстракции, когда-то считавшиеся радикальным искусством, а теперь украшающие кабинеты каждого уважающего себя психотерапевта. Эти картины были единственными яркими пятнами во всей обстановке. – Видно, что вы хорошо спали сегодня ночью и хорошо отдохнули. – Ну, если кошмарные сны можно считать хорошим отдыхом… – Могу увеличить вам дозу снотворного. – Оно все равно меня не успокоит, ни в каких дозах. – Возможно, сейчас наша цель вовсе не в том, чтобы вас успокоить, – сказала она. – Тогда что я тут делаю? – Расскажите, когда вам в последний раз было по-настоящему хорошо и спокойно. Мне не пришлось рыться в памяти: это было в конце июня, в наши с Беннеттом первые совместные выходные. Мы снова встретились на нейтральной территории между Монреалем и Бруклином, в старомодной гостинице в Бар-Харборе, которую предложил Беннетт. Он приехал туда на машине, я – на междугороднем автобусе. Мы с Беннеттом плыли в байдарке вдоль берега, и вдруг из леса вышел огромный лось с рогами размахом метра в три – наполовину животное, наполовину дерево. Я в жизни не видела более величавого существа. Мы с Беннетом смотрели в безмолвном благоговении, потому что слова были уже не нужны. – Почему вы плачете? – спросила Селия. – Я была с ним. Она предложила мне бумажный носовой платок, но я отказалась. – Я уничтожила то, что любила. У вас есть лекарство, которое в правильной дозировке поможет мне с этим смириться? Она ничего не сказала. Да и что тут скажешь? – Наверное, я очень испорченная. Потому что скучаю по моим собакам. Селия смотрела на меня все тем же спокойным, нейтральным взглядом, словно поощряя найти разгадку самостоятельно. – Иногда я себя чувствую виноватой перед Тучкой не меньше, чем перед Беннеттом. Зачем я взяла этих питбулей из приюта?! – Вы проявили себя добрым и отзывчивым человеком. – Правда? Это было не в первый раз. – Вы и раньше брали собак из приюта? – Люди, склонные к бессмысленному накопительству, используют животных для самолечения, – сказала я. – Вы считаете, что у вас есть эта склонность? – спросила Селия. – Не то чтобы в патологической форме, но что-то есть. Еще ребенком я постоянно тащила в дом всех бродячих собак и кошек, всех птенцов, выпавших из гнезда. И знаете что? Эти птенцы были больными. Матери потому и выбрасывали их из гнезд. Однажды я принесла домой такого больного птенца, и все кончилось тем, что мой любимый попугайчик умер. – И что же, людям не следует проявлять доброту и сочувствие, поскольку последствия их добрых дел непредсказуемы? – спросила Селия. Я все-таки вытащила из коробки носовой платок, хотя он был мне не нужен; я уже не плакала, мне просто хотелось смять что-то в руках. – А смерть Беннетта была непредвиденной? – спросила я. – А как насчет матери новорожденного младенца, которая держит дома питона? Как насчет женщины, которая поселяет у себя любовника сомнительной репутации, а потом не верит собственной дочери, когда та говорит, что он делает с ней всякие пакости? – Вы изучаете данный тип хищников? – Я изучаю жертв. Я наконец рассказала ей, как познакомилась с Беннеттом. Он оказался тем самым контрольным образцом, которого я искала. «Да» или «нет». Он предпочел бы быть правым, нежели счастливым. У него часто бывает чувство, что ему бросают вызов. С женщинами он ведет себя покровительственно. Ему нравится чувствовать себя сильным с женщинами. Женщины ему врут. По всем критериям Беннетт укладывался в личностный психотип «В»: неагрессивный мужчина, из тех хороших парней, которых все матери желают в мужья своим дочкам. Меня никогда не привлекали мужчины, которых одобрила бы моя мама. Вот почему обворожительный отклик Беннетта на мою интернет-личность застал меня врасплох. В его письме не было ни грана флирта. Он не использовал экран компьютера в качестве зеркала для самолюбования. В первом письме он ни разу не употребил местоимение «я». Я считаю все «я». В первом письме женщине с сайта знакомств среднестатистический мужчина употребляет девятнадцать «я» и два – очень редко три – «ты». Письмо Беннетта было похоже на опросный лист. Какую книгу ты никогда не взяла бы с собой на необитаемый остров? Какое слово в английском языке тебе больше всех нравится по звучанию? Кого ты любишь больше, животных или людей? От какой песни тебя пробивает на слезы, но ты стесняешься в этом признаться? Есть какое-то место, где тебе категорически не хотелось бы провести отпуск? Тебе не кажется, что цифры излучают цвета? – Вы считаете, что Беннетт был вашей жертвой? – спросила Селия. С чего бы Беннетту быть жертвой? Это «с чего бы» никак не давало мне покоя. Питбули никогда ему не угрожали, разве что Честер поначалу все порывался меня защищать. Беннетт их не боялся, он сам говорил; правда, не преминул рассказать мне, как Честер однажды зарычал на него, когда он попытался убрать замороженные кости, которые я оставила для собак. Да, Беннетт не особенно любил животных, но никакого взаимного отторжения у них не было. Хотя… я же не знаю, как он обращался с собаками, когда меня не было дома. – А почему вы решили изучать виктимологию? – спросила Селия. – Почему выбрали именно эту науку? – Кажется, это не я ее выбрала. Это она меня выбрала. * * * Жертвы становятся пострадавшими уже пост-фактум. Но как происходит сам выбор жертвы? Допустим, пять старшеклассниц выходят из школы. Хищник сидит в машине на другой стороне улицы. Его метод отбора совсем не похож на охотничий инстинкт волчьей стаи, нападающей на хромого лося. Или похож? Хищник внимательно наблюдает, изучает походку каждой из девочек, смотрит, как доминирующие черты личности – робость, наглость, осторожность, мечтательность – определяют ее манеру держаться. Он подберет себе жертву только из тех, кто соответствует его потребностям. Первую девочку вычеркнет сразу. Она ходит вприпрыжку, как я, когда была школьницей. Вроде бы выбор нетрудный, но именно этому хищнику не нужна «попрыгунья». Как выясняется, «попрыгуньи» – не самая легкая добыча. Они умеют сопротивляться. Вторая девочка, привлекшая внимание охотника, идет в окружении смеющихся подруг, и хотя это как раз его тип, ему не хочется слишком уж напрягаться, чтобы отделить ее от компании, – причем не факт, что получится. Третья девочка что-то орет в свой смартфон, а четвертая на вкус нашего хищника одета слишком уж по-мальчишески. А вот пятая… Она слегка полновата и на ходу теребит челку, накручивая на палец прядь волос. Волосы падают на лицо, так что его почти и не видно, – верный признак заниженной самооценки и внутренней замкнутости. Такая не будет сопротивляться. Она уже знает, что она жертва – если не прямо сейчас, то в какой-нибудь другой раз. Хищнику не придется прикладывать усилий, чтобы ее очаровать. Разве у волка есть необходимость очаровывать хромого лося? Метод сближения – это психологический термин для способа, применяемого злоумышленником при подходе к будущей жертве. Метод сближения может многое рассказать о характере хищника, о его социальных навыках, физических данных и способности манипулировать людьми. Существует три основных метода: обман, нападение врасплох и блицкриг. Хищник, использующий обман, давит на жалость, заставляя жертву поверить, что ему нужна помощь: представим себе Тэда Банди с загипсованной рукой, который просит молодых женщин помочь ему что-то достать из фургончика без окон. При нападении врасплох хищник поджидает добычу в засаде и нападает, используя фактор внезапности: представим Перерезателя Сухожилий, который прячется под машиной на стоянке торгового центра, а когда его потенциальная жертва выйдет с покупками и будет садиться в свой микроавтобус, он перерезает ей ахилловы сухожилия, чтобы она не смогла убежать. Блицкриг предполагает стремительное и чрезмерное применение грубой силы, с тем чтобы быстро преодолеть сопротивление жертвы: представим себе противоправное вторжение в дом – все, кому не повезло оказаться в то время дома, будут либо убиты, либо сперва изнасилованы, а после убиты. Оценка риска определяет, насколько велика вероятность, что тот или иной человек станет жертвой злоумышленника. Виктимология выделяет три основные степени риска: низкий, средний и высокий. Распределение идет по критериям, связанным с личной, профессиональной и социальной жизнью потенциальной жертвы. Очевидно, что проститутки относятся к группе высокого риска: они постоянно контактируют с незнакомцами, часто сталкиваются с наркоманами, работают по ночам в одиночестве, и их обычно никто не ищет, если они исчезают. К группе низкого риска относятся женщины, у которых есть постоянная работа, большой круг друзей и непредсказуемый распорядок дня. Но ведь существуют и другие факторы риска. К примеру, доверчивость, проистекающая не от глупости и наивности, а от сострадания и добросердечия. Как быть с маленькой девочкой, которую преступник заманил в машину, умоляя помочь ему разыскать потерявшегося котенка? С людьми именно так и происходит. Психиатр, у которого я училась, разрешал пациентам приводить на терапевтические сеансы собак. Он рассказывал мне об одной пациентке, приходившей с огромной, отлично выдрессированной овчаркой. Овчарка спокойно сидела у ног хозяйки, даже когда та размахивала руками и повышала голос, повествуя о своей нелегкой жизни. А другой пациент, принимавший антипсихотические препараты, сам сидел как изваяние и говорил нарочито монотонно и тихо, а его шотландский сеттер беспокойно ходил по кабинету туда-сюда и иногда даже глухо рычал и прижимал уши к голове. Что это значит? Собаки различают неврастеническое поведение и поведение, представляющее угрозу. Неужели Беннетт угрожал моим собакам? Селия помогла мне составить письмо-соболезнование родителям Беннетта. Беннетт показывал мне их фотографию – у них на ферме, на кухне. Старик-отец играл на ручной гармонике, а мама плясала. Когда Селия спросила, что Беннетт рассказывал мне о родителях, я смогла вспомнить лишь общие фразы. Он мало рассказывал о себе, и я очень жалела, что не приставала к нему с расспросами. Селия сказала, что письмо не должно быть скорбным плачем по моей потере. Полиция не сумела найти их адрес, и мой брат Стивен подключил к делу детективов из его юридической фирмы. Родителей Беннетта звали Жан-Пьер и Мари Во-Трюдо. Они жили в Квебеке, в городке Сент-Эльзеар с населением меньше трех тысяч человек. – Этих родителей не существует, – сообщил Стивен, когда пришел ко мне в следующий раз. Пошла уже вторая неделя пребывания в клинике, и брат навещал меня чуть ли не каждый вечер. Мы сидели в общей гостиной, где был телевизор, и беседовали под «Долго и счастливо» на телеканале «Инвестигейшн Дискавери». Меня всегда поражало, что кто-то снимает целые сериалы о супружеских парах, поубивавших друг друга… в медовый месяц! Джоди, моя соседка по палате, тоже выползла из нашей комнаты, зная, что Стивен всегда приносит шоколад. Она сунула в уши наушники плеера, чтобы вроде как нам не мешать, но я видела, что она убрала звук. – В смысле, твой детектив не сумел их найти, – поправила я. – Стив, может быть, в следующий раз принесешь с солью и беконом? – встряла в наш разговор Джоди. – Шоколад с беконом? – переспросил Стивен. – Может быть, я неверно запомнила их фамилию, – сказала я. – Мой человек проверил все возможные варианты. Таких людей в Сент-Эльзеаре нет. – Может быть, я напутала с городом. – Он проверил все возможные варианты. – Но ведь где-то же они есть. И кто-то должен им сообщить о смерти сына. – Мой человек проверил городской архив, но не нашел свидетельства о рождении Беннетта. Людей с таким именем в городе не было никогда. – Я не просила тебя проверять Беннетта. – Я не проверял твоего Беннетта, я пытался найти адрес его родителей. По твоей просьбе. Я хорошо знаю брата. В детстве мы были вообще неразлучны и яростно защищали друг друга от всех и вся – очень типичное поведение для детей, у которых один из родителей страдает маниакально-депрессивным психозом. В депрессивной фазе наш папа полностью игнорировал Стивена, в маниакальной – набрасывался на него с кулаками. Биполярное расстройство – один из редчайших примеров того, как хищник и жертва уживаются в одной личности. Схватка выходит нечестной. – Хочешь, чтобы мой человек продолжал поиски? – спросил Стивен. – Конечно хочу. Когда Стивен ушел, Джоди, жуя шоколад, заметила: – У нас в универе есть преподша по литературному творчеству, и с ней было почти то же самое. Она познакомилась в Интернете с одним парнем из Англии и влюбилась. – А с чего бы вдруг преподавательница стала тебя посвящать в свои любовные приключения? – спросила я, хотя в тот момент мне было явно не до Джоди. Я размышляла над тем, что сказал Стивен: что Беннетт родился вовсе не в том городке, который называл мне местом своего рождения. – По учебному плану нам отвели полчаса в неделю для обсуждения моих сочинений. Обсуждать там особенно нечего. Мы обе это понимаем. А парню, как оказалось, было всего лишь двенадцать лет. – Да, такое нередко случается, – сказала я. Я потянулась выключить лампу на тумбочке у кровати, но Джоди воскликнула: – Погоди! Я наконец поняла, на кого ты похожа. На не очень удачную копию этой актрисы… Шарлотты Рэмплинг. Те же тяжелые сексапильные веки, те же глаза, что меняют цвет от светло-карего до зеленого в зависимости от освещения, те же скулы… Да, точно! А то я никак не могла сообразить, и меня это бесило. – На не очень удачную копию, – повторила я. – И слегка укороченную, – сказала Джоди. – Мы с сестрой всегда говорили, что мы сами – не очень удачные копии Джоан Фонтейн и Оливии де Хэвилленд. Мы с ней обожаем старые фильмы. А твой брат, с другой стороны, – это явно улучшенный вариант Ника Кейджа. – Думаю, он был бы не против, – ответила я и добавила, стараясь казаться дружелюбной: – Я не знаю твою сестру, но тебя я не назвала бы чьей-то там неудачной копией. – Я все-таки выключила лампу на тумбочке. – Спокойной ночи, – сказала я Джоди и повернулась лицом к стене, давая понять, что на сегодня все разговоры окончены. Но свет из коридора проникал в палату сквозь окошко в двери, и как бы я ни притворялась, что я одна, мне в это не верилось. Почему он меня обманул насчет места рождения? Да, мужчины нередко врут женщинам, но эта конкретная ложь как-то уж очень меня озадачила. Я никак не могла понять, в чем ее смысл. Разве что он поменял имя. Основные причины, по которым люди меняют имя – за исключением замужества, когда женщина берет фамилию мужа, – заключаются в том, чтобы обрубить связи с прошлым и начать все сначала. Но если он поменял имя, что еще он мог переиначить… Истории о своем детстве? Он всегда говорил о родителях с искренней теплотой и любовью. Может быть, он рассказывал о таком детстве, которого у него не было, а хотелось, чтобы было? Кто эти люди на фотографии? Беннетт был очень похож на мужчину на снимке. Я перевернулась на другой бок, лицом к койке Джоди. Даже если она не спала, то лежала тихо. Из головы никак не шла ее глупая игра в сравнения. Чьей не очень удачной копией был Беннетт? Я мысленно перебирала старых актеров из фильмов, которые смотрела по телевизору в ночном эфире, и в конце концов остановилась на легендарном Монтгомери Клифте. Он попал в очень серьезную автоаварию – врезался в дерево во время съемок «Округа Рейнтри», – и, хотя пластические хирурги совершили настоящее чудо для пятидесятых, его лицо «после» было уже далеко не таким, как «до». Мне подумалось, что Беннетт был второй производной: не очень удачной копией не очень удачной копии Монтгомери Клифта. Мне сразу же стало стыдно за эти ехидные мысли. Беннетт всего лишь соврал мне о месте своего рождения. Джоди по-прежнему лежала тихо. Как мне хотелось, чтобы на ее месте была Кэти! Будь здесь Кэти, я бы не стала выключать свет и поворачиваться спиной. Мы с ней со всех сторон обсудили бы эту странную ситуацию, разобрали бы все вероятные объяснения и начали бы измышлять совершенно безумные сценарии, пока обе не захлебнулись бы смехом. В конечном итоге она предложила бы двойственное решение: что мне надо все выяснить и разузнать – и быть готовой пойти на риск, который всегда присутствует в безоговорочной вере. Вера сослужила ей добрую службу. Смелый, подчас авантюрный, неукротимый и мудрый дух вел Кэти по жизни, которую многие сочли бы завидной – до определенного момента. В двадцать восемь лет, на третьем году обучения на медицинском факультете Нью-Йоркского университета, ей диагностировали рак груди, и метастазы уже пошли в кость. На первом этапе химиотерапии Кэти продолжала ходить на занятия и на клиническую практику, причем появлялась везде с непокрытой головой: никаких париков, никаких косынок. Она служила живым примером своим пациентам – примером стойкости духа и жизнелюбия в такой ситуации, в которой многие сразу сложили бы лапки. После того, как Кэти узнала диагноз, она прожила еще восемь лет. Четыре года из этих восьми мы с ней на пару снимали квартиру в Винегар-Хилл, неподалеку от въезда на Бруклинский мост. Она умерла буквально за несколько дней до того, как я встретила Беннетта. И вот теперь я оказалась в психушке, в одной палате со студенткой колледжа Сары Лоуренс. Что сделала бы Кэти на моем месте? Я решила, что завтра же забронирую билет в Монреаль, прилечу туда и воспользуюсь ключом, который дал мне Беннетт. Я выясню все, что смогу. * * * – Сегодня после обеда я ухожу домой, – сказала я Селии на следующее утро. Мы сидели у нее в кабинете и пили чай. Пока я лежала в клинике, мы виделись каждый день, и она обещала, что всегда примет меня амбулаторно, если возникнет необходимость. Я сидела и щипала нитки на дырках своих по-модному драных джинсов. – Вы уверены, что не хотите остаться еще на несколько дней? – спросила Селия. – По крайней мере, пока у вас не закрепятся опорные элементы. Собственно, Селия и была моим опорным элементом. Селия и Стивен. – Стивен нанял людей из службы очистки места преступления, чтобы они убрали мою квартиру, – сказала я. – Вы уверены, что готовы вернуться домой даже после того, как квартиру очистили? – А эти службы используют какие-то особенные чистящие средства? Не такие, как у простых смертных? У меня как-то шла носом кровь, так я потом не смогла отстирать платок, – сказала я. – Пока что я не возвращаюсь домой. Я полечу в Монреаль, в квартиру Беннетта. Попробую найти адрес и номер телефона его родителей. Я не могу возвращаться домой, пока не свяжусь с ними. – Вы считаете, что должны сообщить им о случившемся? Кажется, это дело полиции. – Никто не может найти их адрес. Даже детектив из фирмы Стивена. – А вы, значит, сможете их найти? – Беннетт был очень организованным человеком. Он развешивал по цветам галстуки и рубашки. Наверняка у него где-то записан и адрес родителей. Думаю, найду его на столе. У Беннетта такой аккуратный стол… Я таких в жизни не видела. – Так вы бывали у него дома? – Нет, он показывал мне по скайпу. Мы с Беннеттом часто ужинали по скайпу. Например, договаривались, что сегодня едим что-то китайское, заказывали одинаковые блюда с доставкой на дом и ели, сидя перед экраном – как будто за одним столом напротив друг друга. Только на половине Беннетта на столе была скатерть, а я обходилась пластиковой салфеткой. – А вы морально готовы к тому, что можете там найти? – спросила Селия. Это стандартный психотерапевтический вопрос, который я сама не раз задавала заключенным в Райкерсе. Все всегда отвечают «да». Но сначала мне нужно было увидеть своих – собак. Я поехала в Восточный Гарлем на поезде-экспрессе. Сперва я решила, что сегодня у нас парад в честь Дня Пуэрто-Рико: повсюду развевались пуэрто-риканские флаги, машины гудели, на улицах образовались ужасные пробки, – но потом сообразила, что парад проходит в июне, а сейчас сентябрь. Запах муниципального собачьего приюта ударил мне в ноздри еще за квартал до входа: смесь экскрементов и страха. Дверь была сплошь увешана листовками, агитирующими за стерилизацию и кастрацию домашних животных. В тесной приемной, забитой плачущими детьми, нарочито равнодушными подростками и задерганными родителями, присутствовали целых три администраторши – три девчонки не старше двадцати. Но две сидели на телефонах, и только одна беседовала с посетителями, пришедшими либо в поисках пропавшей собаки, либо с намерением отдать питомцев в приют. При таком положении дел мне пришлось бы дожидаться своей очереди не один час. Я поймала взгляд здоровенного плечистого парня – работника приюта, к которому одна из администраторш обращалась по имени, Энрике. Я тихонько спросила его, не знает ли он, где содержат собак, определенных сюда полицейским отделом по контролю за животными десять дней назад. Он ответил, что к ним поступает больше ста собак в неделю. – Вы хоть знаете номера клеток? Я не знала никаких номеров. – О них писали в газетах. В связи с убийством человека. – Питбуль с красным носом и такая большая белая псина? – уточнил Энрике. – Да, пиренейская горная собака. – Они в четвертом вольере, но их держат по РДЗ-СРПЧ. – Заметив мой озадаченный взгляд, Энрике пояснил: – Распоряжение департамента здравоохранения. Строгий режим. Покусали человека. Хотя, если судить по тому, что писали в газетах, они не просто его покусали. – Это мои собаки, – сказала я. – Я не могу разрешить вывести их из загона, – сказал Энрике. – И не пущу вас в загон. В их учетных карточках стоят штампы: «Очень опасны». – Но мне можно хотя бы на них посмотреть? Вы меня к ним не проводите? Энрике покосился на администраторш, занятых своими делами, и сделал мне молчаливый знак, мол, иди за мной. Мы прошли через дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и сразу же оказались в каком-то кошмарном дурдоме, исполненном лая и воя. Я старалась смотреть, но не видеть. Собаки, обезумевшие от страха и отчаяния, нарезают круги по своим слишком маленьким клеткам, миски для воды опрокинуты, экскременты не только на полу, но и на стенах. Где все работники приюта? Почему за собаками никто не ухаживает? Тучка вообще никогда не спала нигде, кроме как у меня на кровати. Она стояла, вжавшись в дальнюю стенку клетки, опустив голову и прижав уши к голове. Я подошла ближе. Она подняла голову и заскулила. Я громко позвала ее и протянула руку. Энрике меня остановил: – Нельзя трогать собаку. Упав на колени перед клеткой, я заговорила с Тучкой: – Моя хорошая, моя сладкая! Как мне жаль, что все так получилось. Никто не заставил бы меня поверить, что эта собака убила Беннетта. Никогда в жизни! Стало быть, остаются Честер и Джордж. – А где Джордж? Питбуль. – В соседней клетке, – сказал Энрике. Только теперь до меня дошло, что это скулила не Тучка, а Джордж. Он узнал меня, узнал мой голос, мой запах. Зачем я взяла себе этого пса? Зачем я сама привела его в дом? Мне хотелось его возненавидеть. Если бы не этот пес – и не Честер, которого пристрелили, – Беннетт сейчас был бы жив. Может быть, Джорджа и Честера вовсе не зря собирались усыпить. Может быть, на то были причины. Причины помимо того, что в приюте уже не хватает места. Но Джордж был таким ласковым и благодарным. Он был единственным из всех знакомых мне собак, кто брал еду с руки не зубами, а только губами. И вот тут я расплакалась. В их паре Честер был альфа-самцом, а Джордж всегда занимал подчиненное положение. Смогу ли я его простить, если учесть это обстоятельство? Я не хотела никакой мести, никаких «око за око» и «зуб за зуб». Как бы странно это ни звучало, мне не хотелось, чтобы Джордж страдал. Что чувствует мать, когда ее сын убивает отца, ее мужа? Неужели она должна возненавидеть сына? Это же тот самый мальчик, которого она любила всю жизнь. Разве она сознательно делает выбор: простить – не простить? Как такое вообще возможно? – Мне надо работать, – сказал Энрике. – Я пришлю сюда кого-нибудь из волонтеров. Обещайте, что не будете трогать собак. Я поблагодарила его, и он быстро ушел, а я осталась сидеть между клетками, прямо на грязном полу, – сидеть так, чтобы видеть обеих собак и чтобы они обе видели меня, но не видели друг друга. Я никак не могла разобраться в собственных чувствах, но точно знала, что ощущаю себя виноватой перед Тучкой. Она бы не оказалась в этом кошмарном месте, если бы не мой – это во мне заговорил психотерапевт – патологический альтруизм, когда самоотверженность дает отдачу и непреднамеренно вредит окружающим. – Вы смелая женщина, раз решились сюда прийти, – сказала молодая женщина, вошедшая в вольер в футболке с названием приюта. Меня поразило, какой она была чистенькой и опрятной, если учесть, где она работает. Может быть, ее смена только началась? – Энрике сказал, что вы здесь. Меня зовут Билли. – Женщина присела на корточки рядом со мной и протянула руку к клетке Джорджа. Когда тот набрался смелости подойти ближе, она просунула пальцы сквозь прутья решетки, чтобы Джордж их облизал. – Вы не боитесь? – спросила я. – Вы знаете, что сделали мои собаки? – Ваша фотография была в Интернете. Билли все знала и все-таки гладила Джорджа. Он прижался боком к металлическим прутьям, чтобы ей было удобнее его чесать. Мне было слышно, как он пыхтит, очень довольный. – Такой замечательный толстопуз, – сказала Билли, почесывая Джорджу бок. Я не верила своим глазам. – Примите мои соболезнования, – сказала она и убрала руку. Джордж повернулся в своей тесной клетке, подставляя Билли другой бок. Она поняла намек и вновь принялась его чесать. – Он был красивым мужчиной? Ваш жених. Я вновь поразилась. Кто стал бы спрашивать скорбящую женщину о подобных вещах? И все-таки Билли мне нравилась. Если не считать Селию, она была единственным человеком, кто говорил со мной так, будто верил, что я смогу пережить потерю. Кэти научила меня тому, что пережить можно все что угодно. Но в моем случае, в данный конкретный момент, мне приходилось отчаянно делать вид, что у меня все получится. Я не могла притворяться, что сама в это верю, но делала вид, что могу. Но вернемся к странному вопросу Билли. Неожиданно для себя я ответила «нет». Нет, Беннетт не был красавцем, я это сразу отметила, еще в нашу первую встречу, и тут же отбросила как несущественное. Меня в нем привлекало другое: его уверенность, его сила. – Ваши собаки сильнее, чем вам кажется, – сказала Билли. – Нам лучше уйти, пока вас не заметил никто из начальства. Вам можно их навещать только по предписанию суда. Ваши собаки – живые улики. Я попрощалась с Тучкой, но ничего не сказала Джорджу, хотя он по-прежнему прижимался боком к решетке. Мы с Билли вышли из вольера вместе. – С ними все будет в порядке? – спросила я. – Пока да, – ответила Билли. – С ними ничего не случится, пока они нужны как улики. Я не стала спрашивать: «А потом?» Мы обе знали, что будет потом. – Я за ними присмотрю. Возьмите. – Она дала мне визитку, очень простую визитку, без места работы, без должности – только имя и телефон. – Я бываю здесь три раза в неделю. Позвоните, и я расскажу, как у них дела. Я поблагодарила ее и спросила, как она стала волонтером в собачьем приюте. – У меня была собака, большая дворняга, помесь овчарки и чау-чау. Ее тоже определили сюда. Она покусала соседскую девочку. Я бы тоже ее покусала, если бы она дразнила меня, как Кабби. – Что стало с Кабби? – Она не была живой уликой. – И вы все равно здесь работаете? – Я здесь нужна, – сказала она. * * * Стивен приехал на машине и забрал меня от приюта. Он предложил отвезти меня в аэропорт. Он считал, что у меня явно что-то не то с головой, раз я пошла повидаться с собаками. – Как ты можешь спокойно на них смотреть, зная, что они сделали? – спросил он. Я попыталась выдать ему аналогию с матерью и сыном-убийцей, но Стивен сказал: – Это собаки, не дети. Но для меня они были как дети. – И ты сам знаешь Тучку с тех пор, как ей было два месяца. – Я говорю не о Тучке, а о том, другом. Я не собиралась ночевать в Монреале. Я хотела найти контакты родителей Беннетта и сразу вернуться назад. Стивен заставил меня пообещать, что из аэропорта я поеду не к себе домой, а к нему. – Я вчера был у тебя в квартире. Все чисто, все убрано, но там негде спать. Кровать унесли, – сказал он. – А что еще унесли? – Там вообще как-то пусто. Но они сделали все как положено. Ты уверена, что хочешь туда вернуться? Брат заботился обо мне всю жизнь, сколько я себя помню. Когда отец психовал и наезжал на меня, брат переводил его злость на себя. Отец вообще не был жестоким и агрессивным – за исключением периодов, когда маниакальная фаза сменялась депрессивной. В приступах особенного дурного настроения он даже угрожал маме ножом. Я виделась ему уменьшенной копией мамы – такой же упрямой и непослушной. Помню, однажды вечером, когда мне было десять, а Стивену восемнадцать, отец вошел в кухню и увидел пустую вазу из-под фруктов. Мы со Стивеном сидели внизу в гостиной, смотрели телевизор, но отец так орал, что нам было все слышно. – Кто сожрал мои персики? – бушевал он. – Ты разрешила им съесть мои персики? – Это он обращался к маме. Мама ответила: – Персики были для всех. Брат пошел вверх по лестнице в кухню, а я увязалась за ним. – Я съел эти дурацкие персики, – сказал Стивен, хотя на самом деле их съела я. Он принял побои за меня. А еще через два месяца отец выгнал Стивена из дома, и тот поехал в Нью-Йорк автостопом. Он устроился рабочим на стройке в Хобокене и поступил на вечернее отделение Нью-йоркского колледжа уголовного права, на факультет криминологии. К тому времени, когда я сама перебралась в Нью-Йорк, Стивен уехал в Афганистан, юристом от Госдепартамента. Он посещал отдаленные деревни, общался с тамошними вождями и уговаривал их помогать бедным, как предписывает ислам, и укреплять правозащитную систему. Он чувствовал, что занимается важным, по-настоящему нужным делом, но его убивали тамошние бытовые условия. Они с коллегами жили в бункере, переоборудованном под отель, причем через несколько месяцев после отъезда Стивена этот бункер взорвали талибы. Вернувшись в Нью-Йорк, Стивен устроился юридическим консультантом в AVAAZ, общественную организацию, название которой означает «голос» на нескольких европейских, ближневосточных и азиатских языках. Брат горячо одобрял и поддерживал их гуманитарную деятельность: от противоборства работорговле до защиты прав животных. …Самолет приземлился в аэропорту имени Трюдо в Дорвале, ближайшем пригороде Монреаля, буквально перед самым часом пик. Я взяла такси и назвала водителю адрес Беннетта в Латинском квартале, на улице Сент-Урбе, которую можно назвать монреальским аналогом Бедфорд-авеню, нью-йоркского центра хипстерской тусовки, располагавшегося в километре от моего тихого района. Хотя дома в Латинском квартале представляли собой те же самые таунхаусы, что и у нас в Уильямсберге, французы раскрасили их бледно-голубой краской и украсили балкончиками с коваными решетками, как в Новом Орлеане; в Уильямсберге дома декорируют фигурками Девы Марии и роскошно-безвкусными подделками под Италию. Осень в этом году выдалась на удивление холодной, но люди все равно сидели на открытых террасах кафе. Мы проехали всю Сент-Урбе, и в конце улицы таксист притормозил, читая номера на домах. Сорок второго дома не было. – Вы уверены, что у вас правильный адрес? – спросил таксист. – Это же улица Сент-Урбе? Может быть, здесь нумерация в другую сторону? – Дом сорок два должен быть здесь. Я расплатилась с таксистом и вышла из машины. Я подумала, что, может быть, перепутала порядок цифр, и вернулась к дому двадцать четыре, но там была прачечная-автомат. Беннетт рассказывал, что у них в доме на первом этаже располагается ресторанчик, где готовят лучший в мире омлет. «Дю чего-то», не помню чего. Я прошлась взад-вперед по кварталу, но не увидела ни одного ресторана. Я вбила адрес Беннетта в навигатор на телефоне, а он мне выдал окошко с надписью, что такого адреса не существует. – Да ладно, – сказала я вслух. Я вошла в ближайший магазин и спросила, нет ли тут поблизости ресторана под названием «Дю чего-то», не помню чего. – Это Монреаль, – сказал продавец. – Здесь все называется «Дю чего-то». Я еще раз прошлась по улице, как будто номера домов могли волшебным образом измениться и развеять мою нарастающую тревогу. Писала ли я ему письма на этот адрес? Нет, мы общались только по скайпу и по электронной почте. Я пыталась припомнить, что еще он рассказывал о своем доме и своих друзьях, но смогла вспомнить только названия групп, с которыми он работал. Беннетт был менеджером нескольких канадских инди-групп. Может быть, кто-то из них выступает в городе. Я купила в киоске газету и пакетик шоколадных драже и уселась за столик на открытой террасе кафе, хотя на улице было действительно холодно. Сделав пару глубоких вдохов, я открыла газету на разделе «Искусство». Там были анонсы концертов каких-то групп, но с совершенно другими названиями. Я заметила, что кафе наполняется людьми. Близилось время ужина. На улице уже зажглись фонари. Ехать в аэропорт было рано – мой самолет в Нью-Йорк вылетал ровно в полночь. Ко мне опять подошел официант, и на этот раз я заказала картофель фри с сыром и маленькую бутылку диетической кока-колы. – Есть диетическая пепси. Пойдет? Он принес мне картофель и крошечную бутылочку пепси. В отличие от Америки, маленькая бутылка была действительно маленькой, и я почувствовала себя обманутой. Я не знала, что делать дальше, хотя, по идее, должна была знать. Последние два года я только и делала, что запоминала методы и приемы, изучала места преступлений, анализировала отчеты о происшествиях, принимала посильное участие в расследованиях, связанных с пропавшими без вести лицами, жертвами всех мастей. Но теперь я не знала, что делать. Не знала, что предпринять. У меня даже мелькнула шальная мысль: можно ли объявить в розыск пропавшего без вести человека, если этот человек уже мертв? Почему Беннетт дал мне неправильный адрес? Что он скрывал? Жену? Семью? Может быть, он скрывался от полиции? И поэтому он всегда ездил ко мне. И наши свидания в гостиницах в глухих живописных местах затевались не ради романтики, а ради секретности. О чем еще он мне врал? Кого я оплакивала? * * * Квартира Стивена, где я временно поселилась на диване в гостиной, располагалась в пешей доступности от офиса коронера, куда свозили тела всех умерших внезапной смертью с явными признаками насилия. Мое состояние полностью соответствовало тому, что в психиатрии называется тревогой ожидания. Вчера вечером мне опять позвонили из офиса коронера и попросили прийти. Я пыталась себя убедить, что все будет не так ужасно, как мне представляется. Я вспоминала, как впервые увидела человеческий труп в анатомическом театре. Мне пришлось заставить себя смотреть, преодолев страх, что меня стошнит или что я грохнусь в обморок. Кстати, тогда победил научный интерес. Со мной все было в порядке. Но теперь мне предстояло увидеть не обычное мертвое тело. Беннетт – или как его звали на самом деле – был изуродован до полной неузнаваемости. Вряд ли мне будут показывать его тело для опознания, правильно? Я ожидала, что Стивен рассердится, когда я расскажу ему о Монреале, и он действительно рассердился, но больше на себя. За то, что не высказал свои подозрения, когда Беннетт продолжал измышлять самые разные оправдания, чтобы с ним не встречаться. Как будто я стала бы его слушать! После больницы я еще не заходила к себе домой, так что выбор «что надеть» был небогат: вчерашние джинсы, ботинки и вязаный свитер, в котором я ездила в Монреаль. Утром Стивену надо было присутствовать на встрече в афганском консульстве: AVAAZ вела переговоры о том, чтобы предоставить политическое убежище афганским переводчикам. Он попросил меня дождаться, когда он освободится, чтобы мы пошли к коронеру вместе, но я сказала, что справлюсь сама. Он возразил, что речь идет не о сдаче водительских прав. Я все-таки настояла на том, что пойду к коронеру одна. Мне было любопытно, что я почувствую, когда увижу изувеченное тело Беннетта – тело человека, которого, как оказалась, я совершенно не знала. То тело, которое знала я, принадлежало кому-то другому. Перед входом в монолитное серое здание стоял прицеп с передвижной котельной. Хотя было бы логичнее увидеть там рефрижератор. Я прошла по дощатому настилу поверх электрических кабелей и вошла внутрь. Я назвала администраторше в регистратуре свою фамилию и сказала, что меня ожидают на четвертом этаже. Она попросила меня посидеть и подождать, пока она все уточнит. Я обратила внимание на причудливую подборку журналов, разложенных на столиках в холле: «Иллюстрированный спортивный вестник», «Родительский день», «Сад и огород» и даже экзистенциальный «Мое “я”». Спустя пару минут молодой человек в лабораторном халате вышел из лифта и спросил, не я ли Морган Прагер. Он проводил меня в другую приемную, где пахло формалином и не было ни одного журнала. – Мне нужно будет его опознать? – спросила я, уже зная, что я не смогу на него смотреть. – Обычно мы проводим опознание по фотографии, – сказал молодой человек. – Но от вас ничего такого не требуется. Я просто хотел вас расспросить. Насколько я знаю, вы были невестой покойного. У вашего жениха были какие-то татуировки, родимые пятна, шрамы или физические недостатки? – Наверное, шрам на брови уже неактуален? – Прошу прощения, но я должен спросить. – Извините, я просто разнервничалась. Нет, у Беннетта не было татуировок. Но я уже не уверена, что его звали Беннетт. Как его звали на самом деле? – При отсутствии отпечатков пальцев мы не можем провести его по базе данных. – А что будет с телом, если его не удастся идентифицировать? – Его будут держать здесь полгода, а потом похоронят на муниципальном кладбище на острове Харт. Рядом с Бронксом. Можно ли мне забрать тело, если я не могу его опознать? Мне действительно хочется его забрать? Следователь сказал, что тело доставили в морг без каких-либо личных вещей. Ничего не нашли и у меня в квартире. – А его мобильный телефон? – спросила я. – Мы надеялись, что вы знаете, где он. И телефон, и бумажник. – Вы хотите сказать, что их кто-то забрал? – Я говорю только то, что полиция их не нашла. Я чувствовала, что он раздосадован и даже зол на меня за то, что я не знала, куда делись бумажник и телефон Беннетта. Его раздражало, что я не могу оказать помощь следствию. – Послушайте, я даже не знаю, кто он, – сказала я. – Мне казалось, что я его знаю, но, как выяснилось, я совершенно его не знала. Когда узнаете, кто он, сообщите мне, ладно? Я вернулась в Уильямсберг на метро, вышла на Бедфорд-авеню и отправилась в крытый бассейн «Метрополитен». Обожаю этот бассейн, особенно мне нравится стеклянная крыша. Плывешь в теплой воде и видишь, как на поверхности пляшет солнечный свет. Если прищуриться, можно притвориться, что ты сейчас не в Нью-Йорке, а где-нибудь в Карибском море. Я ходила в бассейн пять раз в неделю и летом, и зимой. Плавание было моей страстью. Хотя плавание – не совсем верное слово. Я занималась водным бегом. Бегала на глубине с аква-джоггером, специальным поясом, который держит тебя как бы подвешенной в воде. В отличие от многих, бегающих в воде легкой трусцой, я выкладывалась в полную силу. Вода меня сдерживала, замедляла; ощущение было такое, словно бежишь во сне за уходящим поездом. Раздевалка, пропахшая аммиаком и лаком для волос, с вечно сломанными фенами и забитыми волосами раковинами, никак не могла подготовить к изумительному по своей красоте бассейну: три дорожки по двадцать пять метров в искрящихся солнечных бликах. Я занималась на медленной дорожке, предназначенной для тех, кто плавает на боку, или на пенопластовых досках, или не плавает вовсе, а барахтается в воде и болтает с другими такими же «пловцами». Дорожка была шириной как вагон метро и точно так же заполнена незнакомыми людьми. Обычно я спускаюсь в бассейн по лесенке, но в тот день я нырнула с бортика: мне нужно было почувствовать тишину и плотность воды в те несколько блаженных секунд, когда всего остального как бы не существует. Вынырнув на поверхность, я побежала с таким напором, что даже сама удивилась. Я пробежала мимо слепой женщины, выполнявшей прыжки в мелкой части бассейна, мимо компании старушек в шапочках для душа вместо шапочек для плавания и с макияжем на лицах, мимо толстого мальчика, топтавшегося на месте. Будь я на суше, я пробежала бы полторы тысячи метров за шесть минут. Я бежала от тела своего бывшего любовника в морге в офисе коронера, от собственного ощущения вины, от стыда. По идее, чем сильнее я выкладывалась, тем лучше должна была себя чувствовать, но то, с чем я сражалась, было настолько огромным, что мое тело не знало, расслаблялось оно или просто выматывалось. Выбравшись из бассейна, я снова почувствовала силу тяжести. Водный бег на глубине входит в программу подготовки астронавтов, когда они учатся двигаться в невесомости. Я закончила тренировку перед самым началом «женского времени», когда в течение двух часов в бассейн допускаются только женщины. Окна, выходящие в холл, закрывают плотными занавесками, места на вышках занимают спасатели-женщины. В это время бассейн посещают хасидки. Когда я вошла в раздевалку, там уже собралось с десяток женщин всех возрастов, переодевавшихся в купальные костюмы – длинные платья из плотного трикотажа. Я сама занималась в бикини, но ни разу не замечала, чтобы кто-то из этих женщин посмотрел на меня с осуждением или неприязнью. На самом деле они меня как бы и не замечали. Все, кроме Этель, проявлявшей ко мне столь же пытливое любопытство, как и я – к ней. Она рассказывала, что живет в Уильямсберге, в семье мужа Сатмара, и все у них благочестиво и чинно, а каждое лето – с гордостью сообщила мне Этель – она работает спасателем в кошерном лагере для девочек в Катскильских горах. От нее я узнала об интернет-магазине благопристойных купальных костюмов от кошерной компании «Аква Моета». Хотя летом, в лагере, Этель позволяет себе красоваться в самой последней модели от «Аква Моета»: открытом капри. «Если закрыты колени и локти, это нормально», – объяснила она. Обычно я вытиралась прямо в душе, а когда выходила в предбанник в «женское время», в первый момент мне всегда становилось немного жутко. Парики, развешанные на крючках для полотенец, напоминали снятые скальпы. – Тебя просили его опознать? – спросил – Стивен. – Слава богу, нет. – Тебе сказали, кто он такой? – Нет пальцев – нет отпечатков. Этот небрежный ответ ни в коем случае не отражал мое душевное состояние. Скорее это была попытка сдержать приближающуюся истерику. Когда Стивен лег спать, я уселась за компьютер и вошла на сайт Федеральной системы поиска пропавших без вести и неустановленных лиц, базы данных, открытой и для полиции, и для простых граждан. Я вошла под своим логином и паролем. Всех, кто посещал семинары по судебно-психологической аутопсии, обязали зарегистрироваться на сайте. Я ввела в строку поиска номер, который мне дали в офисе коронера: ME 13—02544. Минимальный возраст: 20 Максимальный возраст: 40 Расовая принадлежность: европеоид Национальная принадлежность: Пол: мужской Вес: 74 Рост: 180, измерен Наличие частей тела (отметьте все подходящие варианты) Все части тела в наличии Голова или часть головы отсутствует Туловище отсутствует Одна (или больше) конечность отсутствует Кисть руки (или обе кисти) отсутствует Комментарии к частям тела, имеющимся в наличии: отметины собачьих зубов наблюдаются на всех конечностях, частях конечностей, туловище и шее. Состояние тела: лицо полностью обезображено рваными ранами. Потом я вошла в базу данных лиц, пропавших без вести. Кто-то же должен был заявить в полицию, когда Беннетт – или кто он на самом деле – не вернулся домой. Возможно, жена. Или его настоящая мать, а не мифическая госпожа Мари Во-Трюдо. Я перешла на страницу расширенного поиска и ввела описание внешности Беннетта, его возраст и дату, когда его видели в последний раз. Три пропавших без вести человека подходили под общее описание Беннетта и дату, когда он пропал. Я не сразу решилась открыть результаты поиска. Да, мне хотелось определенности. Но мне было страшно. Ни одна из фотографий даже отдаленно не напоминала Беннетта. Я сходила на его сайт. Хотела уточнить названия групп, с которыми он работал. Говорил, что работает. Группы оказались реальными, но ни у одной не было менеджера по имени Беннетт Во-Трюдо. Я мысленно составила список всех «фактов», которые он сообщал о себе и которые можно было легко проверить. Оказалось, что он не учился в Университете Макгилла, не выигрывал стипендию на обучение в музыкальном колледже Беркли и не играл на басу в Radiohead. Он хоть в чем-нибудь мне не соврал? Я прожила у Стивена почти неделю и только потом попросила его съездить со мной ко мне домой, чтобы взять там одежду и книги. К тому времени с входной двери уже сняли желтую полицейскую ленту, но, когда я входила в квартиру, кое-кто из соседей все-таки выглянул на лестничную площадку. Миссис Шимански выразила мне соболезнования, прозвучавшие вполне искренне. Грейс дель Форно захлопнула дверь, когда я к ней обернулась. Я сидела в гостиной, а Стивен пошел в оставшуюся без кровати спальню собирать вещи по моему списку. У меня было странное чувство, что я оказалась внутри кино. Я с удивлением смотрела на фотографию в рамке на журнальном столике: мы с Беннеттом стоим в обнимку на фоне озера Рейнджели в штате Мэн. Мне было странно, что сотрудники службы очистки места преступления не забрали эту фотографию с собой. На снимке Беннетт улыбался, и эта улыбка тоже казалась мне странной. Это тоже была ложь? Я старалась смотреть объективно. Мне хотелось разглядеть в нем холодность, которая могла бы стать тревожным звоночком, если бы я разглядела ее раньше, но Беннетт на снимке был точно таким же, каким я знала его всегда. И это обескураживало и пугало. Стивен заглянул в гостиную с двумя парами джинсов в руках и вопросительным выражением на лице. – Берем обе, – сказала я, чувствуя себя последней трусихой из-за того, что не решаюсь войти в собственную спальню. Потом Стивен принес небольшую стопку учебников. Я попросила, чтобы он захватил мой ноутбук. Мне не хотелось пользоваться его компьютером. Мне не хотелось, чтобы Стивен увидел, что я бываю на сайте Lovefraud.com. То есть еще не бываю, но собираюсь туда зайти. Впрочем, ему это тоже может быть интересно: он недавно расстался со своей очередной подругой. Вернее, она его бросила. Селия, с которой я продолжала встречаться амбулаторно, дала мне адреса сайтов, где я могла бы найти других женщин, точно так же обманутых их мужчинами; Селия сказала, что некоторым из ее пациенток это очень помогло. Я знала об этих сайтах. Я их использовала в исследовании и находила там женщин, подпадающих под определение патологических альтруисток. Женщин, размещавших посты с признаниями: «Он любил, он сделал мне предложение, он забрал деньги, он исчез», «Почему я чувствую себя виноватой?», «Он хочет меня сломить?», «Надеюсь, что карма все-таки существует и мерзавец получит по заслугам». Я никогда не относилась всерьез к популярной психологии и никогда не считала, что своим горем надо делиться с широкой общественностью. Я была почти дипломированным специалистом и считала, что подобная доморощенная психология не заслуживает моего профессионального внимания. Но я впала в отчаяние. Я пошла в кухню, чтобы набрать воды и полить фикус. В коридоре стояла большая плетеная корзина, где я хранила собачьи игрушки. Я подняла крышку и увидела, что внутри пусто. Видимо, все игрушки забрали сотрудники службы очистки, и наверняка – с разрешения Стивена. Войдя на кухню, я принялась осматривать все вокруг. Я искала собачьи миски. Я искала пятна крови, которые могла пропустить служба очистки. Когда мы вернулись к Стивену, я сделала вид, что ужасно устала, и закрылась в гостевой комнате с ноутбуком. Социопаты составляют четыре процента всего населения, около двенадцати миллионов американцев. Социопаты – не обязательно преступники и маньяки; большинство из них – умные, обаятельные, во всех отношениях приятные люди, которые знают, как изображать сочувствие и даже любовь. Но у них напрочь отсутствуют угрызения совести, они не способны к сопереживанию и не чувствуют ни вины, ни стыда за свое поведение, что бы они ни сотворили. Они также искусные манипуляторы. В детстве и ранней юности девять процентов всех социопатов мучают или убивают животных. Согласно «Руководству по диагностике и статистике психических расстройств», диссоциальное расстройство личности – так по-научному называется социопатия – диагностируется по следующим показателям. Каждому, кто изучает виктимологию, это известно. Социопаты постоянно лгут. Социопаты никогда не извиняются и не способны испытывать чувство вины. Социопаты считают, что правила к ним не относятся. Социопаты всегда твердо уверены в своей – правоте. Выдерживать социопатов в течение долгого времени способны только те люди, кого к этому принуждают сами социопаты путем искусных манипуляций. Социопаты не любят животных. У социопатов почти всегда есть любовницы или любовники. Я открыла Lovefraud.com. Я прочитала о женщине, у чьего жениха на груди была татуировка с именем другой женщины. Он говорил, что так собирались назвать его младшую сестру, умершую при рождении. Оказалось, что это имя его жены. Я быстро просматривала многочисленные посты, не особенно вникая в их содержание, но около четырех утра набрела на сообщение, сразу привлекшее мое внимание. Тема обсуждения: Пострадавшие от социопатов Автор сообщения: Гостья 5 июня 2013 20 комментариев Мы познакомились на еврейском сайте знакомств. Его первое письмо сразу меня очаровало. Вместо того чтобы долго и нудно рассказывать о себе, он расспрашивал обо мне. Какую книгу ты никогда не взяла бы с собой на необитаемый остров? От какой песни тебя пробивает на слезы, но ты стесняешься в этом признаться? Кого ты любишь больше, животных или людей? Питер Л. был литературным агентом. Он показал мне свой сайт, и я слышала имена некоторых писателей, с которыми он работал. В то время я жила в Бостоне, а он жил на Манхэттене. Он приезжал ко мне сам, никогда не приглашал меня к себе. Он не знакомил меня со своими друзьями и не хотел знакомиться с моими. Он говорил, что мы не так часто видимся, чтобы тратить время на кого-то еще. Он говорил, ему хочется посвящать все время мне, только мне и мне одной. Когда мы не виделись лично, мы общались по скайпу, общались очень интимно. Я поначалу стеснялась, но он помог мне обрести уверенность. Его интерес к моей работе тоже казался искренним и неподдельным. Я работала в полицейском управлении Бостона, в отделе анализа отчетов о происшествиях. Однажды мне на глаза попалось объявление, что в такой-то день в книжном магазине «Гарвард» будет встреча с писателем – одним из тех, с кем работал Питер. Я поехала в магазин, купила книжку и, когда подошла взять у писателя автограф, сказала, что знаю его литагента. «Вы знаете Хариет?» – спросил он. «Нет, не Хариет. Питера», – сказала я. Писатель посмотрел на меня озадаченно. «Кто такой Питер?» В тот же вечер я сказала об этом Питеру по телефону, и он вспылил: «Зачем ты за мной шпионишь?» Шпионишь?! Мы все равно продолжали встречаться, но я чувствовала, что он замечает мою настороженность. Мы встречались на выходных, как и прежде; но уже не у меня дома, а в деревенских гостиницах в Мэне. Это было очень романтично. Вскоре он сделал мне предложение. Я продала свою квартиру, уволилась с работы и приехала в Нью-Йорк. Питер должен был встретить меня на Пенсильванском вокзале, но не встретил, а прислал эсэмэс. Извинился, что его не отпускают с работы, и написал, чтобы я ехала к нему домой. Адрес я знала, ключ от квартиры Питер дал мне заранее… Вы уже поняли, к чему все идет. Это был несуществующий адрес. * * * Утром я все рассказала Стивену – мрачно, но не без удовольствия. Ярость брата подняла мне настроение. – Не будь он уже мертв, я бы собственноручно его прибил! – бушевал Стив. Это было именно то, в чем я больше всего нуждалась. В его поддержке, в его безоговорочной преданности. Стивен всегда меня защищал и всегда был на моей стороне, с самого раннего детства. Расквасить нос мальчишке, который сплетничал обо мне в школе, или отложить все дела и учить меня водить машину с механической коробкой передач – я всегда могла положиться на старшего брата. Он смешал два коктейля с мартини и джином. Он пил по глоточку, а свой коктейль я прикончила залпом. Стивен жил на двадцать девятом этаже в высотке на Сорок восьмой улице. Окна его гостиной выходили прямо на здание штаб-квартиры ООН. – И я не хочу, чтобы Тучка расплачивалась за мои ошибки, – сказала я, протягивая брату бокал, чтобы он снова его наполнил. – Сможешь ее защитить на суде? – Я бы взялся ее защищать, но это совсем не мой профиль. Тебе лучше связаться с Лоуренсом Маккензи. Мы с ним учились на юрфаке. Он был редактором нашего студенческого юридического журнала, а после университета отверг несколько очень заманчивых предложений, о которых многие из нас могли только мечтать. А он от всего отказался и занялся защитой прав животных. Мы иногда с ним встречаемся, выпиваем. И я всегда обращаюсь к нему по делам AVAAZ. Хочешь, я ему позвоню? – А я могу себе позволить его услуги? – Ты же моя сестра. Тебе все будет бесплатно. Офис Маккензи располагался в злачном квартале в Бушвике, неподалеку от станции метро «Монтроз-авеню», между авторемонтной мастерской и новым, неоправданно дорогим магазином сыров. Его секретарша, молоденькая девчонка, носила стрижку под ежик, а сбоку на шее у нее красовалась татуировка в виде отпечатка кошачьей лапы размером с серебряный доллар. Мне не пришлось ждать ни минуты. Едва я вошла, меня сразу же провели в кабинет Маккензи. На вид юристу было лет сорок. Он разговаривал по телефону. Увидев меня, он указал на стул, приглашая садиться, и поднял вверх указательный палец, давая понять, что разговор уже скоро закончится. Я воспользовалась возможностью осмотреть кабинет. Там была пробковая доска, сплошь завешанная фотографиями собак, – наподобие досок в родильных домах, куда акушерки прикалывают фотографии принятых ими детишек. Там было множество фотографий в рамках: Маккензи держит за хобот слона, Маккензи в окружении шимпанзе. Там была распечатка репродукции гениального комикса Дэнни Шэнахэна: на первой картинке тонущий мальчик кричит своей колли: «Лесси, ищи помощь!» – а на второй Лесси лежит на кушетке у психотерапевта. Хозяин кабинета был одет совершенно не так, как, по общепринятому представлению, должны одеваться адвокаты. Он был в джинсах и футболке муниципального нью-йоркского приюта для бездомных животных – с соответствующей надписью и силуэтом головы питбуля. Маккензи мне сразу понравился. Очень приятное, хотя и усталое лицо. Волосы, тронутые ранней сединой, достаточно длинные, но не настолько, чтобы раздражать судей на слушаниях дела. Я услышала тихий шорох, и из-под стола выбралась роскошная пятнистая борзая. Когда Маккензи повесил трубку, он первым делом представил меня борзой. Фэй была стройной, изящной собакой в ошейнике-мартингейле и ожерелье из искусственного жемчуга. Вместо того чтобы лизнуть мне руку, она застучала зубами, словно ее бил озноб. Маккензи сказал, что для борзых это нормально. Потом он спросил, принесла ли я фотографию Тучки. Я достала смартфон и принялась перелистывать снимки в фотогалерее. На всех недавних фотографиях Тучки неизменно присутствовали Честер и Джордж. Я едва не расплакалась. Я выбрала снимок, где Честер и Джордж лежали рядышком у меня на кровати, а Тучка развалилась на подушках кверху пузом, и повернула экран к Маккензи. – Кого из них застрелили? Я показала на Честера. – А двух оставшихся держат в питомнике при отделе контроля за животными? – Мне даже не разрешили к ним прикасаться. – Стивен мне все рассказал, – сказал Маккензи. И вот тут я расплакалась. – А он говорил, что я не могу позволить себе адвоката? Маккензи поднялся из-за стола, налил воды из кулера и протянул мне стаканчик. – Я работаю не ради денег. В смысле, посмотрите на эти снимки. – Он указал на фотографии животных на стенах. – Как они мне заплатят? Но я все равно защищал их в суде. – А в чем обвиняли слона? – спросила я. – Это не слон, а слониха. Жасмин набросилась на дрессировщика в цирке. Мне удалось доказать, что это была самозащита. Дрессировщик использовал электрошок. – Но она же его не убила, этого дрессировщика? – Ему просто повезло. Маккензи сказал, что ему нужно в первую очередь: ветеринарную карту Тучки и заключение Американского общества по тестированию особенностей собачьего темперамента. Я спросила, каковы шансы вытащить Тучку, и Маккензи ответил: – Я хорошо делаю свою работу. Поначалу я приняла это за дежурный ответ или даже попытку уйти от ответа, но, как я потом убедилась, сказанное было чистой правдой. – Стивен очень хорошо о вас отзывается, – сказала я, и снова расплакалась, и извинилась за то, что такая плаксивая. Фэй подошла меня утешить. – Хорошая девочка, – сказал ей Маккензи, а потом обратился ко мне: – Она хорошо делает свою работу. Я приехала к себе домой уже в сумерках и открыла новым ключом новую дверь (старую выломали полицейские). Впервые после всего, что случилось, я собралась ночевать дома. Когда мы с последний раз приезжали сюда со Стивеном, я не зашла только в спальню и ванную. Дверь в ванную заменили – я только потом поняла почему. Интересно, а кто повесил новую занавеску для ванной – совершенно безликую гостиничную занавеску, белый рифленый хлопок на прозрачном пластиковом полотне? Коллекция крошечных шампуней из разных отелей исчезла. Наверное, их выкинули на помойку? На бачке унитаза стоял новый рулон туалетной бумаги. Я никогда не пользовалась этой маркой. На упаковке был нарисован веселый мультяшный щенок. Сотрудники службы очистки забрали все, что стояло на виду, но содержимое аптечного шкафчика осталось нетронутым. Бритва Беннетта лежала на месте, на его полке. Я взяла ее, обернув руку куском туалетной бумаги, и отнесла в кухню. Хотела убрать в полиэтиленовый пакет – для анализа ДНК. И только потом до меня дошло, как это нелепо: тело Беннетта давно лежит в морге. Я выкинула бритву в мусорное – ведро. Из спальни вынесли почти всю мебель. И ковер тоже. Поставили новую кровать, простую металлическую раму с матрасом, причем поставили не у той стены. Я всегда сплю на правой стороне кровати и никогда не ложусь у стенки. Однажды я рассказала Беннетту о том, как еще в детстве – а я была впечатлительным ребенком – я посмотрела ту серию «Сумеречной зоны», где маленькая девочка, спавшая у стенки, провалилась в четвертое измерение и за ней сомкнулась стена. Поначалу Беннетта умиляла моя привычка, но когда мы в последний раз были в Мэне, он сказал: «Если ты меня любишь, ты ляжешь спать у стенки». Я не понимала, каким образом это докажет мою любовь. Помню, еще подумала, что подобные заявления – явный признак целого ряда патологий, связанных со стремлением контролировать окружающих. Я легла у стены и всю ночь не спала. А утром мы занимались любовью, и его неистовый пыл снова меня обольстил. Беннетт всегда покорял меня и обольщал, хотя я понимала, что он гордится своей способностью соблазнять меня каждым словом и действием. Я нашла чистые простыни и застелила постель. Заказала еду из китайского ресторанчика на углу и уселась на кухне разбирать почту, скопившуюся за несколько дней. Счета и реклама. Ничего срочного. Я открыла ноутбук и стала смотреть CNN. Наверное, я была единственной во всем Уильямсберге тридцатилетней женщиной, которая смотрит CNN в такое время. Принесли заказ из ресторана. И только когда все доела, вдруг сообразила, что я даже и не открыла соевый соус. Обычно я смешиваю его с острой горчицей и поливаю им все, что ем. Неудивительно, что я не почувствовала вкуса пищи. Заглянув в ящик, где я держала спиртное, обнаружила, что у меня есть только полбутылки текилы и остатки какого-то древнего рома, на самом донышке. Называется, в кои-то веки мне захотелось виски. Лампу для чтения из спальни убрали. Видимо, профессионалы из службы очистки не смогли отмыть кровь с расписного шелкового абажура, который я купила на блошином рынке на Микер-авеню. Я легла и закрыла глаза. Новый матрас был жестче прежнего. Простыни были плотнее; Стивен явно не поскупился. Но никакой физический комфорт не мог состязаться со страшными воспоминаниями, связанными с этой комнатой. Воспоминания отозвались симптомами потрясения и скорби – меня затрясло мелкой дрожью, из глаз хлынули слезы. С чего я решила, что смогу находиться в этой комнате смерти, не говоря уж о том, чтобы здесь спать? Если бы я жила не в Нью-Йорке, я бы сменила квартиру, но здешний рынок аренды жилья исключал такое простое решение. Хотя, с другой стороны, кто меня заставлял спать в этой комнате? Кухня – тоже не вариант. Мне вспомнилось, сколько раз Беннетт ворчал на меня по утрам за оставленные на столе крошки, хотя на самом деле это он сам накрошил, когда вставал ночью перекусить после того, как принимал снотворное, и не помнил, что делал потом. Иногда он не помнил, как мы занимались любовью. По крайней мере, он так говорил. И еще он говорил, что даже под действием золпидема, отшибающего ему память, он все равно никогда не забудет, как сильно любит меня. Это была жуткая сентиментальщина, но я давала себя убедить. Я налила стакан рома и пошла в гостиную. Я и раньше, бывало, спала на диване, так что мне не впервой. Хотя я уже понимала, что сегодня мне вряд ли удастся заснуть. Нужно как-то отвлечься. Телевизор был в спальне. Значит, оставались – книги. У меня не было настроения для серьезной классики. Биография Уинстона Черчилля меня тоже не привлекала. Перечитывать «Преступление и наказание» совсем не хотелось. Мне вообще не хотелось ничего перечитывать. Осматривая книжные полки, я наткнулась на книжку, про которую даже не знала, что она у меня есть: «Опасные связи». Когда-то давно я видела фильм, но не помнила, чтобы покупала книгу. Это было издание в мягкой обложке, изрядно потрепанное, с многочисленными загнутыми уголками и комментариями на полях. Я понятия не имела, кто их писал, Беннетт или кто-то другой. Я вдруг поняла, что не знаю, какой у него почерк. В том, что касается чтения, у него были широкие вкусы. Иногда он оставлял у меня книги, которые я с удовольствием для себя открывала, – например, «Пятый ребенок» Дорис Лессинг. Мне было важно, что нам с ним нравятся одни и те же книги. Я наткнулась на подчеркнутую фразу: «Со свойственной им неосторожностью они не способны предугадать в нынешнем любовнике завтрашнего врага». Перевернула страницу назад и увидела, что это женщина говорит о женщинах. В фильме, снятом по книге, рассказывается о двух бывших любовниках, развращенных французских аристократах восемнадцатого века, которые развлекают друг друга историями о своих сексуальных победах. Маркиза и Вальмон – искусные и искушенные соблазнители, которые просто ради забавы разрушают жизни тех, кого обольщают, тех, кто искренне в них влюбляется. Они равнодушны к страданиям тех, кто их любит; для них это просто игра и подтверждение нерушимой привязанности друг к другу. А когда этой привязанности угрожает опасность, когда маркиза обвиняет Вальмона в том, что он влюбился в объект желания, игра становится смертельной. Сам ли Беннетт подчеркнул эту фразу или он купил уже исчерканную книжку у букиниста? Еще подчеркнуто: «Мужчина наслаждается счастьем, которое испытывает он сам, женщина – тем, которое дает она… Для одного – наслаждение в том, чтобы удовлетворить свои желания, для другой – прежде всего в том, чтобы их вызвать». Я очень надеялась, что это не Беннетт. Мне становилось дурно от одной только мысли о том, что это мог быть Беннетт. Я знала его совершенно другим. Я улеглась на диван с книжкой. Вот она, память тела! Но потом мне вдруг вспомнилась еще одна вещь. И еще одна, и еще. Каждый раз после секса Беннетт сразу же убегал в душ. Когда я заказывала в ресторане десерт, Беннетт заставлял меня доедать его до конца. В конце концов я прекратила заказывать десерты. И тогда он подарил мне очень дорогую кожаную юбку на размер меньше, чем нужно. Это был комплимент или завуалированное оскорбление? Все это происходило не одновременно. После каждого такого поступка у меня было достаточно времени, чтобы заглушить внутренний голос и оправдать поведение Беннетта, по принципу презумпции невиновности. Как вообще жить, если никому не доверять? Доверие – хорошее качество, правильное, человеческое. А Беннетт… Беннетт мог остановиться посреди улицы, развернуть меня так, чтобы я видела наше отражение в витрине, и сказать: «Посмотри на них». Гордость или гордыня? Селия считала, что мне незачем выяснять, кем он был на самом деле, поскольку это уже ничего не даст, но Селия не была влюблена в этого человека и не проводила слепое исследование хищников и помешанных на контроле людей. Если бы не это исследование, Беннетт не появился бы в моей жизни. В ту ночь я читала выбранные наугад куски «Опасных связей» в поисках подсказок. Кем был Беннетт или кем он стремился быть? Он или не он подчеркнул эти строки? Чем больше я читала о Маркизе, тем неуютнее мне становилось. Было в ней что-то знакомое, и это «что-то» никак не давало мне покоя. Беннетт однажды рассказал мне о женщине, которую знал – на слове «знал» он изобразил кавычки в воздухе, – когда ему еще не было тридцати. В одном казино в Монреале, где он отмечал успешную продажу двух картин, которые достались ему «по наследству» (здесь кавычки мои), к нему подошла красивая женщина и сказала: «Ты должен это увидеть». Он рассказал, как она подвела его к пятидолларовому игровому автомату, отделенному от других веревочным ограждением. Пожилая дама увлеченно скармливала автомату жетоны. Ее длинные белые оперные перчатки почернели от соприкосновения с металлом. Красивая женщина указала на старика с мегафоном, стоявшего неподалеку и кричавшего, чтобы дама немедленно отошла от автомата. Старику позвонили из казино, когда его жена проиграла тридцать тысяч долларов. Сначала Беннетт подумал, что это была поучительная история, призванная предостеречь его, но красивая женщина шепнула ему на ухо: «Это игра. Они привлекают к себе внимание. Для того оно и затевалось». Беннетт резонно заметил, что тридцать тысяч долларов уже не вернешь. Красивая женщина сказала ему, что старик – миллионер. Он попросил жену надеть грязные перчатки и проигрывать до тех пор, пока ее не пожалеют и не вызовут мужа, чтобы он спас ее от себя самой. Мужчина наслаждается счастьем, которое испытывает он сам, женщина – тем, которое дает она. Беннетт спросил у красивой женщины, откуда ей это известно, и она сказала, что видела их в прошлом месяце в другом казино. Владельцы казино не возражают, сказала она. Они в любом случае получают свои деньги. Эта женщина, говорил мне Беннетт, очень многое значила в его жизни на протяжении следующих трех лет. Прошел не один час, но заснуть так и не получилось. Я надела халат и поднялась на крышу. В нашем доме всего шесть этажей, но он выше соседних дощатых домов с их залитыми гудроном крышами, искривленными трубами и спутниковыми тарелками. Четыре года назад, когда я здесь поселилась, с крыши был виден почти весь Манхэттен: Бэттери-парк, Крайслер-билдинг, – но из-за непрестанной застройки района от этого вида уже ничего не осталось. Когда Беннетт приехал ко мне в первый раз, было как раз Четвертое июля, и я привела его на крышу смотреть фейерверк. Фейерверк на Четвертое июля я всегда смотрю только со Стивеном – так повелось еще с детства, – но в тот раз я ему соврала, сказала, что уезжаю из города. Беннетт говорил, что еще не готов знакомиться с моим старшим братом и вообще приехал только на выходные и хочет провести их со мной. В том году фейерверк устраивали над Гудзоном. Беннетт сказал, что это выглядит так, будто Нью-Джерси атакует Нью-Йорк. Кем же он был? По небу неслись призрачные облака, а я боялась, что уже никогда не смогу вернуться к нормальной жизни. В ту ночь Беннетт напевал «На крыше», классическую композицию «Дрифтерс», и мы танцевали, обнявшись. Он сказал, что одна из его эмо-групп собирается сделать кавер. Я ему верила. Кто-то оставил на крыше сломанный садовый стул. Я присела и подняла голову к небу. Единственный раз я видела звезды над городом, когда во время урагана «Сэнди» взорвалась подстанция и многие районы остались без электричества. В такой поздний час свет в окнах большинства офисных зданий не горел, но башня Всемирного торгового центра была ярко освещена, и тонкий серп месяца – символ ислама – располагался на небе так, что казалось, будто он прикасается к самой ее верхушке. * * * Я все-таки справилась. Я продержалась первую ночь. Я почти не спала, но выдержала до утра. В кухонном ящике, где лежали фильтры для кофеварки, обнаружились мюсли Беннетта. Я решила, что выпью кофе по дороге на занятия. За последние дни я похудела, так что смогла влезть в любимые узкие джинсы. Макияж ограничился маскирующим кремом под глазами. Идти на Lovefraud.com после того, что я прочитала ночью, было просто смешно – изысканный слог Маркизы против страдающих брошенных американок, – но мне хотелось ответить на то письмо, которое прочитала несколько дней назад. Я написала: Я прочла ваш пост с искренним сочувствием и нарастающим ощущением, что мне это очень знакомо. Я тоже встречалась с мужчиной, который задавал мне точно такие же вопросы и притворялся, что он работает агентом, хоть и не литературным, и никогда не приглашал меня к себе домой, а устраивал наши свидания в гостиницах в Мэне. Он тоже дал мне ключи от своей квартиры, а когда я поехала к нему, оказалось, что такого адреса не существует. Теперь вы понимаете, почему нам надо поговорить – и как можно скорее. Со мной можно связаться по электронной почте: yesorno@hotmail.com. Это был адрес защищенной электронной почты, которым я пользовалась для общения с участниками моих исследований. …Возвращаться к занятиям было непросто. Я собиралась войти в аудиторию, когда лекция начнется, и уйти на пару минут пораньше. В колледже я слушала курс психологии и права. Мне представлялось, что в самом начале нам будут давать какие-то специальные знания на базовом уровне, но оказалось, что это был беглый обзор недавних происшествий из области пересечения душевных расстройств и противоправных действий. Я уже пропустила почти четверть всех лекций. В последний раз я была на лекции в тот день, когда погиб Беннетт. Мне было страшно встречаться с сокурсниками. Я хорошо понимала, как на меня будут смотреть: виктимолог, сам ставший жертвой. Контингент учащихся на нашем курсе был очень разным: от патрульных полицейских, набирающих дополнительные баллы для скорейшего продвижения по службе, до бывших тюремных охранников, желающих дослужиться до старшего надзирателя, и психиатров, решивших переключиться на психологическую аутопсию. Наш кампус располагался неподалеку от больницы Рузвельта. Лекции проходили в старинном здании, построенном в 1832 году, – такие здания не редкость в кампусах Лиги плюща. Однако внутри все было устроено очень даже современно. Я приложила свою электронную карточку-пропуск к считывающему устройству на турникете и поднялась по лестнице в аудиторию. Профессор консультировался с кем-то из студентов, как запускать презентацию в PowerPoint. Свет еще не погасили, и когда я вошла, все обернулись ко мне. Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, я тихонько сняла рюкзак и уселась на свободное место рядом с Амабиле. Его имя очень ему подходит. Когда у нас с ним был короткий роман, он мне сказал, что его имя означает «доброта» или «нежность». Когда я села, Амабиле протянул руку и прикоснулся к моей. Я заметила, что на нем – футболка «Бладхаундов», баскетбольной команды колледжа. Думаю, что, пока меня не было на занятиях, обо мне говорили все кому не лень. Я даже не удивлюсь, если мой случай когда-нибудь будет описан в литературе по криминалистике. Я занялась изучением виктимологии, чтобы ответить на один вопрос. Не тот, которым задаются все: почему некоторые люди переступают черту, – а почему эту черту не переступают все поголовно? Хотелось понять, что меня сдерживает и насколько крепко. Мой интерес был не только научным; он был очень личным. Мы со Стивеном – классические продукты культуры Среднего Запада со всеми сопутствующими стереотипами: наш отец был человеком консервативным, самостоятельным, честным и упрямым – когда не впадал в маниакальную фазу. В маниакальной же фазе он был обаятельным, бесшабашным и поистине обольстительным. Собственно, мама и вышла за него замуж в одну из таких фаз. Мамина семья приехала в Иллинойс из Калифорнии. Это были фермеры, бежавшие от Пыльного котла[2] во время Великой депрессии, не сумевшие устроиться в Калифорнийской долине и вынужденные работать на скотобойне в Чикаго и жить на Южной стороне, где селились и чернокожие, прибывавшие с Юга. Мама была независимой, сумасбродной, тщеславной и настоящей красавицей. Она совершенно не собиралась прожить всю жизнь на Южной стороне. Она уже носила Стивена и была на седьмом месяце, когда впервые столкнулась с маниакальными приступами мужа. Началось все с того, что он отказывался выполнять рекомендации акушеров и воздерживаться от секса на поздних сроках беременности жены. Он подкатил к маме, она ему отказала, и он переспал с маминой шестнадцатилетней племянницей. Женщины уходят от мужей и за меньшие прегрешения. Или хотя бы находят способы, как отомстить. Почему мама стерпела? Почему не преступила черту? В школе я училась средне. В старших классах мечтала стать актрисой, художницей, поэтессой – в лучших традициях бестолковой юности, когда человек даже и не задумывается о том, есть ли у него талант. Окончив школу, я поспешила сбежать из дома. Села на междугородний автобус и поехала в Нью-Йорк. Автобус прибыл на место в два часа ночи. На улице шел дождь. Я планировала поселиться в общежитии YMCA, но в автобусе познакомилась с девушкой, которая уже осуществила все то, к чему стремилась я сама. Она ездила в Кливленд навестить маму, а сейчас возвращалась домой. Жила в Бруклине уже полгода и временно работала официанткой – до тех пор, пока не устроится в модельном бизнесе. Девушка предложила мне переночевать у нее. Она жила в крошечной квартире-студии, на первом этаже. Окна квартиры выходили на судоремонтный завод. Кухни как таковой не было, просто в углу стоял крошечный холодильник и электрическая конфорка. Голые стены были покрашены казенной салатовой краской, причем краска местами пооблупилась. Кэндис (так звали ту девушку) легла на раскладном диване, мне достался надувной матрас. Около шести утра я услышала, как в замке на входной двери повернулся ключ. В квартиру вошел мужчина. Я окликнула Кэндис, и та сонно пробормотала: – Это мой парень, Даг. Даг сказал мне «привет» и поздоровался с – Кэндис: – Привет, малышка. Он сел на краешек разложенного дивана и снял свои ковбойские ботинки. Носков на нем не было. Почему-то это встревожило меня еще сильнее. Я приподнялась с матраса, который за ночь заметно сдулся, и сказала: – Я, наверное, пойду. Спасибо за ночлег. – Вовсе не обязательно уходить, – сказал Даг, снимая рубашку. – Мне через пару часов убегать на работу. Моя сумка стояла в другом конце комнаты. Чтобы до нее добраться, мне пришлось бы пройти мимо Дага. А я легла спать только в трусах и футболке. Даг снял джинсы. Я не сводила глаз со своей сумки, но боковым зрением видела, что бойфренд моей новой подруги не носит нижнее белье. Он забрался под одеяло к Кэндис, и я велела себе успокоиться. Это Нью-Йорк, мне еще повезло, что нашлось, где сегодня переночевать. Мой матрас лежал в полутора метрах от дивана, так что я, разумеется, слышала, как Кэндис сказала своему парню, чтобы он отстал, но сказала без раздражения. У меня еще не было опыта в постельных делах, но я понимала, что там у них происходит. Я уже мысленно сочиняла историю, которую расскажу подружкам, когда приеду домой погостить. Я закрыла глаза, спрятала голову под подушку и сделала вид, что происходящее для меня не в новинку. Потом возня стихла, и я заснула. Проснулась я от того, что мне не хватало воздуха. Я сразу сообразила, что дело в подушке. Она по-прежнему закрывала мое лицо, но теперь на нее явно давили с той стороны. Мне было нечем дышать, но когда я попыталась сбросить подушку, то наткнулась на руки, удерживавшие ее на месте. – Ты, придурок, отстань от нее! – услышала я голос Кэндис. Но руки не отпустили подушку. Я принялась извиваться и дрыгать ногами. – Она сейчас задохнется, – сказала Кэндис. Одна рука отпустила подушку. Я судорожно вдохнула, и тут меня грубо схватили за оба запястья. – Держи ей ноги, – велел Даг, обращаясь к Кэндис. – Я не хочу, чтобы меня снова пинали, – ответила Кэндис, но я почувствовала, как она схватила меня за ноги. Матрас подо мной совсем сдулся, с тем же успехом это мог быть и обычный спальный мешок. – Я тебе говорил, что матрас сдувается, – сказал Даг. – А у меня, между прочим, больное колено. – Ты же вчера был в аптеке, – сказала Кэндис. – И что? – Там продают надувные матрасы. Несмотря на происходящее, их дурацкая перепалка почему-то давала надежду, что ничего плохого со мной не случится. – Если вы меня отпустите, я пойду и куплю вам новый матрас, – сказала я. Хватка Дага на миг ослабла, а потом он еще крепче сжал мои руки. – Ты держишь нас за идиотов? – спросил Даг. – Кэндис, – проговорила я умоляющим тоном. – Я не понимаю, зачем ты так со мной? – Это не она так с тобой, это я, – сказал Даг. Надежда на благоприятный исход тихо издохла. – Отпустите меня, пожалуйста. Я никому ничего не скажу. Я даже не знаю, где нахожусь. Я просто уйду, и все. – Зайка, возьми-ка скотч. Он под раковиной. Он навалился на меня всем телом, не давая пошевелиться. Подушка по-прежнему закрывала мне лицо, но я хотя бы могла дышать. Я кое-как повернула голову и увидела, что Кэндис одета точно так же, как я. Только на ней была футболка Дага. Кэндис оторвала кусок от рулона серебристого скотча. – Держи ей голову, – сказала она Дагу. Потом присела на корточки рядом со мной и залепила мне рот клейкой лентой. Она сидела так близко, что я чувствовала ее запах. От нее пахло спермой Дага. Если бы я не боялась захлебнуться, меня бы стошнило. – Примотай ее к батарее, – велел Даг. Он схватил мою правую руку и прижал запястьем к батарее. Пока Кэндис обматывала мою руку скотчем, Даг мурлыкал себе под нос «Безумную штуку под названием любовь». Мою левую руку Кэндис прикрутила к ножке комода. Даг стянул с меня трусы. Я протестующие вскрикнула, насколько это позволял скотч, закрывавший мне рот. – Зайка, а дай-ка мне пива, – сказал Даг. – Я тебе не служанка, – огрызнулась Кэндис. – И пива все равно нет. – Ну, блин, уж могла бы купить. – И когда бы я успела? Я только с автобуса из Цинциннати. – Ну, вот пойди и купи сейчас. – Как будто что-то работает в шесть утра, – сказала Кэндис. – Аптека работает. – И там продают пиво? – Да, там продают пиво! Я мысленно умоляла ее никуда не ходить, не оставлять меня наедине с Дагом. Она надела легинсы, подняла с пола джинсы Дага и принялась шарить по карманам в поисках денег. – Она так рвалась купить нам новый матрас, пусть заплатит хотя бы за пиво, – сказал он. Кэндис схватила мои джинсы и выгребла из карманов всю наличность, триста долларов. – В следующий раз покупай дорожные чеки, – бросила она мне и вышла, хлопнув дверью. – Жаль закрывать такой симпатичный ротик, – сказал Даг. – Я вот что придумал, – добавил он, – я сниму скотч, а ты не станешь орать. Хорошо я придумал? Я кивнула. – Сейчас будет немножко больно. – Я думала, он отдерет скотч одним резким движением. Но он отлепил его медленно, как будто это была прелюдия к любви. – У тебя было много парней? У меня потекли слезы. – Или один-единственный, самый особенный? Могу поспорить, ты ему многое разрешаешь. – Даг задрал мою футболку, надетую на голое тело, и принялся щипать меня за соски. – На этот раз Кэндис превзошла саму себя, – добавил он и начал тереться о мою грудь своим эрегированным членом. И тут у него зазвонил мобильный. Прежде чем ответить, Даг посмотрел на определитель номера. – Да? Ну что еще? – Слушая, что ему говорили, он терся головкой члена о мой сосок. – Мне все равно. Бери любое. Он отключился и чертыхнулся. Слез с меня и подошел к окну. У него уже не стояло. Он принялся мастурбировать, но это не помогло. Тогда он вернулся ко мне, присел надо мной, широко расставив ноги, и сказал: – А ну помоги мне своим симпатичным ротиком. Я непроизвольно отвернулась, но он схватил меня под подбородок, открыл мне рот… и запихал туда свой вялый член. Я давилась и кашляла, по щекам текли слезы. Похоже, Дага это заводило – у него снова была эрекция. – Обычно я дожидаюсь Кэндис, но на этот раз, кажется, не дождусь, – сказал он. Он вытащил член у меня изо рта, рывком раздвинул мне ноги, и уже в следующий миг я рассталась с девственностью. Он быстро кончил, а я все еще была жива. Он так и лежал на мне, не вынимая, когда дверь открылась и вошла Кэндис с пивом. – Ну, ты козел! Что ж ты меня не дождался? – А ты б еще дольше ходила, – огрызнулся он. Кэндис все равно открыла банку и протянула ее Дагу. Потом открыла еще одну банку и сделала жадный глоток. Третью банку она открыла и поставила на пол рядом со мной. – Ты теперь в роли доброй хозяюшки? – спросил Даг. – Ей тоже хочется пить. Да, Морган? Без всяких церемоний она взяла складной нож и перерезала скотч, освободив мне одну руку. Теперь я смогла сесть, и когда я села, задранная футболка упала, закрыв мою голую грудь. Меня мутило от одной только мысли о том, чтобы пить с ними пиво, но я не хотела их злить. Я взяла банку и заставила себя отпить глоточек. Кэндис взглянула на часы, стоявшие на комоде, к ножке которого все еще была примотана моя вторая рука. – Тебе пора на работу, – сказала она Дагу. – У меня тут есть чистая рубашка? И не говори, что ты только с автобуса из Цинциннати. Кэндис подошла к шкафу и достала мужскую рубашку с длинным рукавом. – У тебя будет время подбросить ее обратно на автовокзал? – спросила она. Она перерезала скотч, державший мою вторую руку, швырнула мне джинсы и сумку. Даг вывел меня из подъезда и затолкал в белый фургон. Я очень надеялась, что он действительно отвезет меня на автовокзал. В дороге он слушал радио, какую-то ретростанцию. Я тихо радовалась про себя, что мне не приходится с ним разговаривать. Я сидела в кузове, забившись в угол, и наблюдала за тем, как Даг трясет головой в такт музыке. Подъехав к зданию автовокзала, он выключил радио и сказал: – Когда я тебя выпущу, не оборачивайся, пока не досчитаешь до шестидесяти. Если не хочешь встретиться со мной снова. Я обернулась, только когда досчитала до шестисот. Как только закончилась лекция, Амабиле взял меня за руку и сказал: – Пойдем со мной. Он вывел меня из аудитории прежде, чем кто-то успел со мной заговорить. Он сказал, что у него есть запасной шлем, и предложил подвести до Райкерса на мотоцикле. Мы с ним проходили «тюремную» практику в одно и то же время, а на прошлой неделе я уже пропустила сеансы, и теперь мне надо было наверстывать упущенное. Я не собиралась становиться практикующим психологом, но для того, чтобы получить диплом, надо было отработать семьсот клинических часов. Райкерс – тюрьма предварительного заключения, это значит, что тамошние заключенные либо еще ожидают суда, либо их осудили на срок меньше года. Мои пациенты согласились на встречи с психологом, надеясь, что это зачтется им на суде. Поскольку практически все заключенные в Райкерсе (в среднем четырнадцать тысяч человек единовременно) ожидали суда, все они были «невиновны». Амабиле проехал по не отмеченному на картах мосту Райкерс-Айленд – по-другому на остров попасть невозможно, разве что только по морю. На вводном занятии нам рассказали, что во время Гражданской войны на Райкерсе располагался учебный полигон. Тюрьма открылась здесь в 1932 году. В 1957 году на остров упал пассажирский самолет, вылетевший из аэропорта Ла Гуардия в Куинсе. На борту находилось девяносто пять пассажиров и шесть членов экипажа. Двадцать человек погибли, семьдесят восемь получили ранения. И сотрудники тюрьмы, и заключенные сразу прибыли на место аварии, чтобы помочь уцелевшим. Из пятидесяти семи заключенных, участвовавших в спасательных работах, тридцать были освобождено досрочно, а еще шестнадцати сократили срок заключения на полгода. Также нам рассказали, что с 1965 по 1981 год в тюремной столовой висел рисунок Сальвадора Дали, который тот подарил тюрьме в качестве извинения за то, что не смог присутствовать на лекции по искусству для заключенных. В 1981-м рисунок перевесили в центральный вестибюль для сохранности. В 2003-м его украли сотрудники тюрьмы и заменили подделкой. Райкерс – это не просто тюрьма, а целый городок. Здесь есть школы, поликлиники и больницы, стадионы, церкви, спортивные залы, центр реабилитации бывших наркоманов, продовольственные магазины, парикмахерские, пекарня, прачечная-автомат, электростанция, швейная мастерская, типография, автобусный парк и даже автомойка. Это самая большая исправительная колония в мире. Я принимала пациентов в крошечной пристройке у одного из тюремных корпусов, где флуоресцентные лампы горели семь дней в неделю двадцать четыре часа в сутки. Телевизор работал с семи утра до полуночи. Заключенные ходили в оранжевых спортивных костюмах. Ощущение было такое, что эти люди живут на большом автовокзале в ожидании междугороднего автобуса, который никогда не придет. После обычной процедуры: проверка документов, обыск, выдача временных пропусков – нас с Амабиле провели по лабиринту запутанных коридоров с решетками на окнах и дверями, которые могли открыть только охранники. Кабинет, который я делила с тремя сокурсниками, был меньше стандартной камеры, от силы два на три метра. Там стояло два одинаковых складных стула и одинокий запирающийся шкафчик. Моим первым пациентом в тот день был худой белый парень со стрижкой под ежик и деформированным ухом. Его приговорили к девяти месяцам тюремного заключения за эксгибиционизм в музее «Метрополитен», в зале древнегреческой скульптуры. Он встал в конце строя обнаженных мраморных тел и дождался, пока в зал войдут девочки-школьницы на экскурсии. Он не раскаивался в содеянном и упорно твердил, что ни в чем не виноват, что он якобы и не заметил, как у него расстегнулась ширинка. Наши беседы он всегда начинал с анекдота, и я не всегда понимала, чего он добивается: хочет смутить меня или очаровать. Но ладно бы лишь начинал – он отвечал анекдотами на все мои вопросы. – Заключенный говорит тюремному доктору, – начал он прямо с порога. – «Слушайте, доктор! Вы удалили мне гланды, аденоиды, селезенку и одну почку. Может, вы уже вытащите меня из тюряги?» А доктор ему отвечает: «Конечно, вытащу… по частям!» – Вы хотите, чтобы я попыталась вытащить вас отсюда? – спросила я. – Человек сбежал из тюрьмы. Вломился в дом в надежде разжиться деньгами, но нашел только молодоженов в постели. Он привязал мужа к стулу. Потом привязал к кровати жену, взгромоздился на нее, поцеловал в шею, а потом вдруг вскочил и умчался в ванную. Пока его не было, муж говорит жене: «Этот парень явно сбежал из тюрьмы, посмотри на его одежду! Возможно, он несколько лет не видел женщин. Я видел, как он целовал тебя в шею. Если он захочет секса, не сопротивляйся. Делай все, что он говорит. Если он разозлится, он убьет нас обоих. Крепись, дорогая. Я люблю тебя». А жена отвечает: «Он меня не целовал. Он шептал мне на ухо. Сказал, что он гей и что ты ему очень понравился, и спросил, не завалялся ли у нас в ванной вазелин». – Вы боитесь, что вас здесь изнасилуют? – спросила я. – Приходит комиссия в психбольницу, а там психи прыгают в пустой бассейн. Комиссия не понимает, в чем дело. И кто-то из психов им объясняет: «Главврач говорит, что когда мы научимся плавать, то и воду в бассейн нальют». – Вы уже смирились с мыслью, что вам придется пробыть здесь какое-то время? – спросила я. – Знаете, доктор… Похоже, у меня на вас аллергия. Я с опаской ждала ударной реплики. – Да, – сказал он. – Каждый раз, как вас вижу, у меня член распухает. – Сегодня мы закончим пораньше, – сказала я, подавая сигнал охраннику с той стороны окошка из армированного стекла, чтобы он избавил меня от присутствия пациента. Когда его увели, я осталась сидеть на складном стуле, напоминая себе, почему согласилась на эту работу. Вот если бы Беннетт был столь же открыт и прозрачен, как этот шутник-эксгибиционист! Сколько нужно социопатов, чтобы вкрутить лампочку? Один. Он держит лампочку, а весь мир вращается вокруг него. Дага и Кэндис мне довелось увидеть еще раз. Я принесла им омлет и картофель по-домашнему, и Даг попросил острый соус. Они меня не узнали: я постриглась, покрасила волосы, плюс к тому была в униформе официантки, а они пребывали в своем обычном состоянии непреходящего похмелья. Когда Даг уронил нож и попросил принести другой, я подумала, что хорошо бы воткнуть этот нож ему в грудь, на пять сантиметров ниже ключицы, где между ребрами существует естественный зазор. Даже не знаю, что меня остановило. Может быть, воспитание. Может, рука провидения. Или, может быть, я поняла, что, если ударю Дага ножом, это будет прежде всего моим собственным саморазрушением. Плюс к тому жажда мести – показатель незрелости личности. Также общеизвестно, что, раз начав мстить, потом очень трудно остановиться. Я тогда снимала квартиру на паях с двумя девушками – студентками медицинского факультета Нью-Йоркского университета. Одной из них была Кэти. Я устроилась официанткой в закусочную в Бушвике, чтобы оплатить дополнительный учебный курс по поэзии в Новой школе. Я любила поэзию, для меня это было самой естественной формой выражения внутренних переживаний. Я даже сама написала несколько стихотворений о Даге и Кэндис. Их завтрак стоил 21 доллар 12 центов; они оставили мне чаевые – меньше доллара. В тот день у меня был еще один пациент в Райкерсе, после шутника-эксгибициониста – настоящее отдохновение. Потом Амабиле довез меня до дома и спросил, не нужно ли составить мне компанию. Я сказала, что со мной все нормально, и поблагодарила за доброту и участие. Мы перестали встречаться, когда у меня появился Беннетт, но я была рада, что мы с Амабиле остались друзьями. Когда он уехал, я дошла пешком до ближайшего ресторанчика и заказала на вынос вегетарианский гамбургер, жареную картошку и диетическую кока-колу, прекрасно осознавая, как это глупо – пить диетическую колу после жареной картошки. Вернувшись домой, я открыла все окна, потому что в комнатах все еще пахло чистящими средствами. Одна моя подруга-буддистка предложила «окурить» квартиру, чтобы нейтрализовать эманации ужаса, но я сомневалась, что смогу здесь жить даже после такой процедуры. У меня кружилась голова. Я вдруг поняла, что невольно задерживаю дыхание. Я поставила пакет с едой рядом с компьютером, съела пару ломтиков картофеля и открыла электронную почту на hotmail. Я та, кого вы искали. И не вы одна. Вы не первая женщина, кому показался знакомым мой случай. Человек, которого я знала как «Питера», невысокого роста, примерно метр семьдесят, слегка полноват для такого роста, темноволосый, с маленьким шрамом на брови – совсем не красавец, но это неважно. Его сила – в его обаянии и непоколебимой уверенности в себе. Тот мужчина, с которым встречались вы, очень быстро признался вам в своих чувствах? Он дарил вам духи «Зеленый чай» и настаивал, чтобы вы ими пользовались постоянно? Он ненавидел ваших домашних животных? Если хотите поговорить, я предпочла бы встретиться лично, в общественном месте. Вы живете в Бостоне? Я могу встретиться с вами в баре «У Кларка», рядом с Южным вокзалом, на Атлантик-авеню. Я буду в оранжевом шарфе ручной вязки. Вам это удобно? На следующий день я поехала в Бостон первым же утренним поездом. * * * Бар «У Кларка» был закрыт. Не в утренние часы, а вообще. Навсегда. В окне стояла табличка «Сдается в аренду». Я не помнила, что она мне написала: мы встретимся в баре или у бара, но когда я увидела табличку, в памяти ясно всплыло, что у бара. Я стояла там полчаса. Почему? По той же самой причине, по которой я долго ходила туда-сюда по улице Сент-Урбе в поисках ресторана с любимым омлетом Беннетта. Приметив на углу полицейского, я двинулась было к нему и только потом сообразила, что не знаю, о чем его спрашивать. Я даже не знала, как звали ту женщину; знала только, что она работала в полиции и была влюблена в того же мужчину, что и я. Может, она передумала со мной встречаться? Мне казалось, она смелая женщина, ведь она не побоялась разместить пост на сайте, и к тому же она работала в полиции. Может быть, у нее возникли какие-то неожиданные срочные дела? Мы не обменялись телефонными номерами. Я написала ей по электронной почте, что буду ждать ее в кофейне, тут же на Атлантик-авеню, почти напротив закрытого бара. В кофейне я села у окна, чтобы видеть вход в бар. После третьей чашки кофе стало ясно, что ждать бесполезно. Я решила дойти до ближайшего полицейского участка, где, как я рассудила, она работает. В посте на Lovefraud она писала, что работает в отделе анализа отчетов о происшествиях. Даже если этот отдел находится где-нибудь в другом месте, в полицейском участке мне все подскажут. Я привезла с собой фотографию Беннетта – ту самую, которую не забрали ребята из службы очистки. Правда, себя я отрезала и взяла только ту половину, где был Беннетт. Полицейский участок располагался в десяти кварталах от вокзала, в большом кирпичном здании, которое раньше, возможно, служило сиротским приютом или библиотекой. По сравнению с нашим бруклинским полицейским участком, мимо которого я проходила почти каждый день по дороге к метро, это был настоящий дворец. Сержант в приемной был занят. На него наседала пожилая дама, требующая, чтобы ей немедленно сообщили, куда увезли ее сына. Я дождалась, пока сержант не успокоит женщину и не усадит ее на стул. – Думаю, вы сможете мне помочь, – сказала я решительным, властным тоном, который специально освоила для профессиональных бесед как с полицией, так и с преступниками. – Я из Нью-Йорка, из Колледжа уголовного права. У меня назначена встреча с вашим аналитиком отчетов о происшествиях. Не подскажете, как мне ее найти? – Его, не ее. На втором этаже. Но вы должны предъявить документ. Я показала ему пропуск в колледж, который одновременно служил и удостоверением учащегося, и сказала, что ищу женщину. – Теперь наш аналитик – Джеральд Маркс. Вы же не имеете в виду Сьюзен Рорк? – Возможно, как раз ее. Я понимаю, это прозвучит странно, но я не знаю имени женщины, с которой должна встретиться. Знаю только, что она работает аналитиком отчетов о происшествиях в полицейском участке, ближайшем к тому месту, где у нас была назначена встреча. Вы не подскажете, где мне найти эту Сьюзен Рорк? – Мисс, мне жаль вас огорчать, но Сьюзен умерла полтора месяца назад. – Женщина, которую я ищу, уволилась с работы, уехала в Нью-Йорк, а потом вернулась обратно. Этим летом. – Сьюзен увольнялась, да. А потом снова устроилась к нам. Но проработала очень недолго, ее убили. – Вы сказали, она умерла. Ее убили? – Мисс, я не могу посвящать вас в детали ведущегося расследования. Я быстро подсчитала в уме. Получалось, она умерла вскоре после того, как разместила пост на Lovefraud, если это и вправду была Сьюзен Рорк. Я сказала сержанту, что хочу поговорить с кем-нибудь из его коллег. Он включил интерком и сказал в трубку: – Можете спуститься в приемную? Через пару минут к нам подошел молодой человек, одетый так, словно приехал на работу на скейтборде. Он поздоровался и представился детективом Хоумсом. – Она спрашивает о Сьюзен Рорк, – сказал сержант. – Вероятно, о ней, да, – сказала я и объяснила всю ситуацию еще раз. – Что вам известно об этом расследовании? – Ничего, кроме того, что Сьюзен Рорк, возможно, знала этого человека. Я показала ему фотографию Беннетта. – Откуда у вас этот снимок? – спросил он. Я сразу почувствовала, что детектив знает Беннетта в лицо. Я почувствовала, что сейчас мне станет известно что-то такое, чего мне не хочется знать. – Сьюзен Рорк была в отношениях с этим мужчиной? – спросила я. – Я как раз занимаюсь расследованием, – сказал он. – Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. – Он был моим женихом. – Как его зовут? – Я думала, вы мне скажете, – проговорила я. – Вы не подниметесь ко мне в кабинет? – спросил он. – Хочу показать вам несколько фотографий. Пока мы поднимались по лестнице, я угрюмо молчала. Мне было плохо, по-настоящему плохо. Я разрывалась между растерянностью и стыдом. Мне было стыдно и больно, что я так ужасно ошиблась в человеке, которого любила. Письменный стол детектива Хоумса оказался на удивление аккуратным. На нем лежала лишь невысокая стопка папок, одну из которых он открыл после того, как предложил мне сесть. В папке была фотография женщины – весьма привлекательной, примерно моего возраста, с одноглазым джек-рассел-терьером на коленях. – Вы знаете эту женщину? – Как я понимаю, это Сьюзен Рорк. Но я никогда ее раньше не видела. Он показал мне еще одну фотографию. На этом снимке Сьюзен радостно улыбалась на фоне солнечного горного пейзажа. Ее голова лежала на плече Беннетта. – Это тот самый мужчина, который, как вы утверждаете, был вашим женихом? – Как она умерла? – Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Меня то мутило, то вдруг охватывало непрошибаемое спокойствие. – Можно мне воды? Когда была сделана эта фотография? До того, как я встретила Беннетта? Детектив Хоумс поднялся из-за стола, подошел к кулеру, налил воды в бумажный стаканчик и протянул его мне. – Когда была сделана эта фотография? – спросила я, допив воду. – А когда была сделана ваша? – Вы его подозреваете? – Я вас очень прошу, ответьте на мой вопрос. – Хорошо. Моя фотография была сделана в Мэне, примерно за месяц до того, как его убили. – Его убили? – Может быть, вы об этом читали. Его загрызли собаки. Я обнаружила тело. – Это было в Нью-Йорке, – сказал он. – В Бруклине. 27 августа. – Я не знал, что это тот, кого мы ищем. Он извинился и поднял телефонную трубку. Как я поняла, он собирался сразу же передать информацию начальству. У меня кружилась голова. Они считают, что Беннетт – убийца? Повесив трубку, детектив вручил мне свою визитную карточку и сказал, что мы будем держать связь. – Как мне с вами связаться? – спросил он. Я дала ему номер мобильного телефона и адрес электронной почты. Потом открыла сумку, достала распечатку писем с Lovefraud и передала детективу. – Думаю, вам надо это увидеть. Я дождалась, пока он закончит читать, и спросила, как умерла Сьюзен Рорк. – Выпала из окна на третьем этаже в приюте для бездомных, где она работала волонтером. У нас есть основания полагать, что ее столкнули. – Какие основания? – Она сопротивлялась. На оконной раме были царапины. – Вы полагаете, что ее столкнул Беннетт? – Нам он известен под другим именем. – Но мне вы его не сообщите, так? – Я могу сделать копию вашего снимка? – спросил он. Я отдала ему обрезанную фотографию, а когда он вернул ее мне, я вдруг поняла, что не могу на нее смотреть. Засунула фото между двумя картонками, которые взяла, чтобы не помять его в рюкзаке. Но на этот раз я не стала убирать фотографию в отдельный кармашек, а кинула прямо в рюкзак, к остальному ненужному хламу, который зачем-то таскала с собой: косметика, которой я никогда не пользовалась, ручки с закончившимися чернилами, недоеденный диетический батончик-мюсли, заключавший в себе больше калорий, чем «Милки Уэй», которого мне действительно хотелось. Когда я вышла на улицу, меня удивило, что там все осталось по-прежнему. Жизнь продолжалась и после всего, что я сейчас узнала. И только я себя чувствовала выпавшей из жизни. Никогда прежде мне не было так одиноко. Как будто новое знание отделило меня от всего остального мира. Кто-то другой на моем месте пошел бы в бар. А мне хотелось совсем иного. Я представила, как качу маленькую тележку, нагруженную простынями и полотенцами, ароматизаторами и стиральными порошками. Я качу свою маленькую тележку в ближайшую к дому прачечную-автомат. Я загружаю белье в машину и спрашиваю у хозяина прачечной, когда добавлять кондиционер. Вот чего мне хотелось. Задавать простые вопросы и получать простые ответы. Мне хотелось сидеть на пластмассовом стуле и наблюдать, как мое белье крутится в барабане и становится чистым. Мне хотелось сложить белье, теплое после сушилки, в аккуратные стопки, и вернуться домой, катя свою маленькую тележку – подтверждение, что я еще помню, как все бывает в нормальной жизни, и способна справляться с житейскими мелочами, и даже делать свой крошечный мир чуточку лучше. Получается, мои собаки меня спасли? * * * Где был Беннетт полтора месяца назад, когда убили Сьюзен Рорк? Уже в поезде, шедшем обратно в Нью-Йорк, я проверила календарь у себя в телефоне и убедилась, что была права: в этот день мы с Беннеттом встречались в Олд-Орчард-Бич, в старой «викторианской» гостинице на берегу океана, у самого пирса. Сьюзен убили в пятницу. От Бостона до Олд-Орчард-Бич – два часа езды на машине. Мог ли Беннетт выбросить Сьюзен из окна, а потом взять машину в прокате и примчаться на морской курорт, чтобы провести романтические выходные со мной? Когда он приехал, я уже ждала его в гостинице. Интересно, когда он купил белые розы, которые мне преподнес? Он поцеловал меня, как обычно, и спросил, где здесь можно выпить. Я сказала, что в гостинице подают вино в каминном зале, а Беннетт ответил, что ему хочется выпить по-настоящему. Помню, я удивилась. Беннетт сообщил, что сначала ему надо в душ и переодеться. Сказал, что выехал из Монреаля в девять утра и провел за рулем шесть часов. Так что его желание принять душ было вполне объяснимым. Он пребывал в приподнятом настроении и был со мной предупредителен и внимателен. У него разыгрался аппетит; на ужин мы заказали омара. И, конечно же, мы занимались любовью. Были ли на нем какие-то царапины? Как яростно сопротивлялась Сьюзен? Потом он настоял, чтобы мы прогулялись у моря при лунном свете, хотя на улице было довольно прохладно. Мы шли по набережной, почти пустынной в такой поздний час и в такой холод. Мимо прошли два канадца, говорившие по-французски, и я спросила Беннетта, о чем они говорили. Он сказал, что они предвкушают завтрашний матч Кубка Стэнли между «Кленовыми листьями» и «Монреальцами». Вспомнив свои тщетные поиски дома Беннетта в Монреале, я вдруг усомнилась, что он вообще говорил по-французски. Я погуглила расписание матчей канадской хоккейной лиги и обнаружила, что «Монреальцы» не участвуют в Кубке Стэнли. Уже потом, в номере, когда Беннетт снял брюки, я заметила большой синяк у него на ноге. Я спросила, откуда синяк, и он ответил, что ударился, когда помогал таскать оборудование музыкантам одной из своих групп. Тех самых групп, с которыми он не работал. В ту ночь я, как обычно, легла на правой половине кровати. Левая примыкала к стене, и Беннетт знал, что я с детства боялась спать у стены и провалиться сквозь нее в другой мир. Когда я уже засыпала в его объятиях, он прошептал: «Если ты меня любишь, ты ляжешь спать у стенки». А если бы я отказалась? Что бы он со мной сделал? Следующим утром… нет, мне не хотелось вспоминать, как мы занимались любовью. В свете того, что я узнала в Бостоне, это было омерзительно. И все же в тот раз он, как мне казалось, держал меня за руку всю ночь. Когда я проснулась, он по-прежнему держал меня за руку. Поезд прибыл в Нью-Йорк в первом часу ночи. Я ужасно устала, но спать не хотелось. Приехав домой, я сразу вышла в Интернет и стала искать информацию о гибели Сьюзен Рорк. Я читала все новости в хронологическом порядке. Сьюзен Рорк было тридцать пять лет. Она служила в отделе анализа отчетов о происшествиях в бостонском полицейском управлении и раз в неделю работала волонтером в приюте для бездомных в Южном Бостоне. Сначала ее смерть сочли несчастным случаем. Мисс Рорк чинила неисправные оконные жалюзи в комнате на третьем этаже. Она как-то долго не возвращалась, и ее коллеги забеспокоились. Тело мисс Рорк обнаружили в переулке за зданием приюта. В полиции посчитали, что мисс Рорк выпала из окна и умерла от удара о землю. В более поздних статьях появились сообщения, что полиция расследует этот случай как возможное убийство. Они искали бездомного мужчину, который в тот день ночевал в приюте. По утверждению очевидцев, вечером у него вышла ссора с мисс Рорк. Мужчину нашли, допросили и отпустили, убедившись в его невиновности. Однако полиция все еще не исключает возможность убийства, расследование продолжается. Потом я пошла на Facebook. Фотография на профиле Сьюзен была та же самая, какую мне показывал детектив: с одноглазым джек-рассел-терьером на коленях. Интересно, что стало с собакой. Я прокрутила посты Сьюзен за последние два-три месяца и нашла фотографию ее левой руки с растопыренными пальцами. На безымянном красовалось обручальное кольцо с бриллиантом. Само кольцо то ли платиновое, то ли из белого золота. Бриллиант старомодной огранки «маркиз» весом примерно в один карат. Комментарии под постом не поражали разнообразием: «Когда ты нас уже познакомишь со своим избранником?» Я не поленилась подойти к комоду и достать из верхнего ящика маленькую кожаную коробочку, выложенную изнутри бархатом. В ней лежало кольцо, которое мне подарил Беннетт, – точно такое же, как у Сьюзен. У меня было сильное искушение выбросить его на помойку, но потом я подумала, что это – вещественное доказательство. Подтверждение, что я тоже вхожу в скорбный клуб обманутых женщин. Но если и меня, и Сьюзен одурачил один и тот же мужчина, то в нашем клубе есть еще одна женщина. Та, которая написала мне на Lovefraud, притворившись Сьюзен Рорк. Даже она подозревала, что она такая не одна. И если нас уже трое, то где гарантия, что нет четвертой? И пятой? Я открыла Lovefraud и написала той, третьей, женщине: Кто вы? Зачем выдаете себя за Сьюзен Рорк? Почему вы считаете, что человек, которого вы знали как «Питера», обманывал и других женщин? Я вам поверила и приехала на встречу, а там обнаружила, что Сьюзен Рорк, за которую вы себя выдаете, была убита полтора месяца назад. У меня есть информация о человеке, известном мне как «Беннетт», которая может быть вам интересна. Я ничего не выдумываю, не пытаюсь вас обмануть. Все очень серьезно. Не знаю, почему вы не захотели со мной встречаться, но если вы боитесь его, то бояться не надо. Надеюсь на скорый ответ. Впервые за несколько недель мне страшно захотелось настоящей, здоровой пищи. Я прошла пару кварталов до гриль-бара «Чемпс». Они открываются в шесть утра. Как обычно, я оказалась единственной посетительницей без татуировок на руках и ногах. Бармен и официанты были приветливы и неизменно бодры. Я села в отдельной кабинке, под старой, пятидесятых годов, жестяной вывеской на стене, и заказала двойную порцию омлета с тофу и специями и жареные бананы. В кофе я положила настоящий тростниковый сахар. Когда я высматривала официанта, чтобы заказать второй кофе, увидела, как в бар вошел смутно знакомый мужчина в велосипедном шлеме. Я узнала его не сразу – только когда он снял шлем и я увидела его волосы. Маккензи, мой адвокат. Он был в футболке в пятнах от пота и черных велосипедных шортах. Заглянув в мою тарелку, он сказал: – Я очень расстроюсь, если это была последняя порция бананов. – Вас угостить? – Я указала глазами на пустое сиденье напротив. Он сел за мой столик в кабинке и, не глядя в меню, заказал то же, что и я. А пока дожидался заказа, ухватил с моей тарелки кусочек банана. – Я, можно сказать, на них жил, когда работал в Пуэрто-Рико. – А когда это было? – спросила я. – Лет пятнадцать назад. Я представлял интересы коня на Вьекесе. Фермер, живший неподалеку от ядерного полигона, заметил, что его племенной жеребец больше не выполняет обязанностей производителя. Мы отсудили немалую сумму в пользу фермера и коня. Я отсалютовала ему чашкой с кофе. – Вы уже назначили день для тестирования темперамента? – спросил он. – В следующую пятницу, в Статен-Айленде. – Отлично. Желаю удачи. Ему принесли еду, а я поспешила сменить тему разговора, чтобы он не думал, что я пригласила его за свой столик исключительно ради того, чтобы получить дополнительную юридическую консультацию. – На Вьекесе я никогда не бывала, – сказала я. – Только видела издалека, с Сент-Томаса. – Люблю Виргинские острова. А что вы делали на Сент-Томасе? – Я всегда провожу там свой отпуск. Плаваю с аквалангом и каждый раз забираю по две-три «мусорных» собаки. – Заметив недоуменный взгляд Маккензи, я пояснила: – На острове много бездомных собак, они живут тем, что находят в мусорных баках. Я работаю волонтером в одной некоммерческой организации, которая занимается пристраиванием бездомных островных собак на материке. – И как там плавается с аквалангом? – Рифы гибнут. Каждый раз, когда с круизного судна в море сигает по две тысячи туристов, обмазанных кремом от загара, кораллы выцветают и умирают. Я всегда говорю себе: как мне повезло, что еще удалось застать рифы, пока они не исчезли совсем. Вы когда-нибудь плавали с аквалангом на Вьекесе? – Так, немножко. – Это просто волшебно, скажите! Когда плывешь по каньонам кораллов. Какие цвета! Вы когда-нибудь плавали под водой ночью, когда раскрываются мягкие кораллы? Как будто плывешь сквозь розовый сад с одним только фонариком. А какие там рыбы! За вами когда-нибудь увязывался косяк синих хирургов? Вы видели, как они поворачиваются все разом и переливаются всеми цветами радуги? Маккензи отложил вилку, хотя еще не доел бананы. У меня было стойкое ощущение, что я ляпнула что-то не то. – Позвольте мне угостить вас завтраком, – сказал он и полез в карман за деньгами. Я не стала отказываться, просто сказала «спасибо», а Маккензи сказал, что ему надо ехать – отвезти документы в городской суд. – На велосипеде? – Охранники думают, что я курьер, и мне не приходится подниматься и вести светские беседы. В окно мне было видно, как он уселся на велосипед и поехал в сторону Уильямсбергского моста. Я доела его бананы, поблагодарила официанта и вернулась домой. Но прежде чем идти на Lovefraud проверять, нет ли ответа на мое последнее сообщение, я набрала в Google «Лоуренс Маккензи». Я мельком просмотрела страницы о его профессиональных успехах, а потом мне попалась статья, от которой мне стало плохо. Пять лет назад Маккензи с женой поехали на остров Вьекес нырять с аквалангом, и во время одного из погружений жена вдруг пропала. Ее отнесло от остальной группы на подъеме сквозь необычно сильное морское течение. Жену Маккензи нашли через несколько минут. Она была без сознания. Дрейфовала вниз лицом, с частично надутым жилетом-компенсатором и пустыми воздушными баллонами. Спасти ее не удалось. * * * Вероятность, что тебя поразит молнией, в США составляет один к шестистам тысячам. Вероятность погибнуть от молнии в шесть раз выше, чем вероятность, что тебя до смерти искусает собака. Коровы убивают людей в четыре раза чаще, чем собаки. Я приехала в Статен-Айленд и подошла к воротам сооружения, напоминавшего конный манеж. Я ждала, когда инструктор выведет Тучку на первый этап испытаний для тестирования темперамента, и вдруг увидела Билли, которая шла через стоянку. Я звонила ей несколько раз, спрашивала о моих собаках. Билли помахала мне рукой. – Ты проводишь тестирование? – спросила я. – Нет, я просто приехала поболеть за собачек. Мне как-то совсем не понравилось ее бодрое воодушевление. Уж не была ли она из тех, кто упивается чужим горем? Раньше я видела Билли только в собачьем приюте, где обстановка сбивает все ощущения, и только теперь поняла, какая она привлекательная и фигуристая. Она была в облегающих джинсах и высоких светло-коричневых ботинках. Хотя на улице было прохладно, Билли даже не застегнула свою хлопчатобумажную куртку, под которой виднелась обтягивающая футболка из серии, выпущенной одной из общественных организаций по защите животных, – футболка с надписью «Отдамся в хорошие руки». У меня была точно такая же, но я никогда не решалась ее надеть. – Не думала, что ты придешь, – заметила я. – Я здесь часто бываю. Жаль, что у нас не проводят такое тестирование для людей. Она провела меня за невысокую перегородку, откуда мы могли наблюдать за происходящим, а нас самих не было видно. Билли сказала, что наше присутствие будет отвлекать Тучку. – У меня для тебя сюрприз, – прошептала она, когда женщина-инструктор вывела на манеж Тучку на коротком поводке. – Увидишь. Инструктор подвела Тучку к четырем судьям: трем женщинам в возрасте и мужчине лет тридцати с небольшим. Тучка искренне радовалась, что ее вывели на улицу, и я боялась, что свежий воздух и солнечный свет будут ее отвлекать. Билли сказала, что в первой части тестирования проверяют реакцию на чужих. Сначала мы наблюдали, как к Тучке приблизился «нейтральный» незнакомец. Он подошел, остановился и пожелал инструктору доброго утра. Тучка никак не среагировала. Потом к ним радостно и энергично подскочил незнакомец «дружелюбный». Сказал что-то ласковое Тучке и погладил ее по голове. Тучка завиляла хвостом и облизала человеку руку. Третий незнакомец изображал пьяного: еле стоял на ногах, размахивал руками и говорил громким, возбужденным голосом. Билли наклонилась поближе ко мне: – Они смотрят, можно ли спровоцировать ее на агрессию, резкое неприятие или панику. – На месте Тучки я бы спровоцировалась на все разом. – После всего, что тебе довелось пережить, я бы тоже. Но Тучка была молодцом. Не поддалась на провокации. Инструктор медленно повела Тучку по периметру манежа мимо крошечных будочек, похожих на охотничьи засидки. Из каждой из них доносились какие-то резкие провокационные звуки: звон монет, которые трясут в жестяной банке, внезапный хлопок раскрывающегося зонта. Тучка испуганно подскочила на месте и спряталась за спину инструктора. – На тесте с зонтом срезаются чаще всего. Предполагается, что собака должна проявить сдержанное любопытство и пойти дальше. – Но она всегда боялась зонтов. Ведь они это учтут? – Этот тест ничего не решает, если она хорошо пройдет все остальные. И потом, испугаться и спрятаться – это лучше, чем проявить агрессию. Когда Тучка отлично прошла тест с огнестрельным оружием – рядом с ней выстрелили холостым патроном, – судьи подняли вверх большие пальцы. Вики Херн, философ и дрессировщица собак, писала о том, «что скрывается за иллюзией злобы». Тучка – крупная собака с внушительной пастью. Измазанная в крови, она производила впечатление злобного и агрессивного зверя, но это была лишь иллюзия, за которой скрывался страх. Мне сразу сказали, что мне не дадут повидаться с Тучкой по окончании тестирования, и я уже собиралась прощаться с Билли, как вдруг увидела, что та же самая инструктор вывела на манеж Джорджа. Я удивленно взглянула на Билли, и та улыбнулась: – Сюрприз. – Кто тебе разрешил привести Джорджа? – Я уверена: он никакой не убийца. – Жалко, что ты ничего не решаешь. Джордж проходил те же тесты, что и Тучка: нейтральный, дружелюбный и агрессивно настроенный незнакомец, звон монет, хлопок раскрывающегося зонта. Его ничто не отвлекало, он безоговорочно слушался инструктора. Он всегда был послушным, всегда хотел нравиться, всегда стремился угодить. Вспомнив об этом, я почему-то вспомнила и о том, что Беннетт выбросил женщину из окна. Что же он сделал с собаками?! Сейчас у Джорджа заметно торчали ребра, как и в тот день, когда я впервые увидела его в приюте; ребра собаки должны прощупываться через кожу, но их не должно быть видно. Собственно, отчасти еще и поэтому я решила забрать его домой. Это такая огромная радость: просто накормить голодного пса. Но выстрел его напугал. Он рванулся бежать, однако инструктор резко дернула поводок и заставила Джорджа вернуться к ней. – Он слышал, как застрелили Честера, – пояснила я. – Наверное, надо сказать судьям? – Это, в общем-то, не такая уж редкая реакция, – ответила Билли. – Четвертого июля теряется больше собак, чем в любой другой день в году. Они убегают, потому что пугаются фейерверков. Инструктору понадобилось не больше двух минут, чтобы успокоить Джорджа. Она наконец заставила его сесть и сказала, что он хороший мальчик. Даже с такого расстояния мне было видно, что он облизал руку инструктора. Потом он совершенно спокойно прошел мимо листа хрустящего целлофана, но категорически отказался переходить через металлическую решетку, лежавшую на земле. Он встал как вкопанный и не желал идти дальше. Инструктор потянула за поводок, и мне было слышно, как Джордж зарычал. – Черт, – сказала я. – У него лапы больные. Он провел несколько лет в сырой клетке. Эти люди вообще понимают, что бывают разные обстоятельства? Я расплакалась. Скорее из-за абсурда всей ситуации: я защищала свою собаку – собаку, убившую человека. Может быть, Беннетт пытался протащить Джорджа по вделанной в пол решетке отопления? Бред, конечно. Но я пыталась понять, что произошло, и хваталась за любое, даже самое безумное объяснение. Билли приобняла меня за плечи: – Подожди. Это еще не конец. Когда все закончилось, судьи объявили, что Джорджу надо будет пройти тестирование еще раз, через несколько дней. Я совершенно обессилела от волнения и беспокойства. Билли спросила, завтракала ли я сегодня, и когда я ответила, что нет, предложила зайти в кафе неподалеку, где подавали паршивый кофе, но зато совершенно роскошные блинчики. Она была на машине и предложила меня подвезти. Если учесть, сколько времени Билли проводит в собачьем приюте, кожаные сидения в ее «Вольво» были на удивление чистыми, без единой собачьей шерстинки, – в отличие от моего кожаного дивана, который мне приходилось накрывать покрывалом, когда приезжал Беннетт. – Спасибо за Джорджа, – сказала я. Кафе было совсем не похоже на «Чемпс». Татуировки персонала не отличались оригинальностью: армейские тату стандартного образца и «ЛЮБОВЬ» в сердечке. Но блинчики там готовили самые что ни на есть настоящие. Я заказала большую порцию с шоколадной крошкой и взбитыми сливками. Билли взяла только кофе. После смерти Кэти у меня не было близких подруг, с кем можно было бы поделиться всем накопившимся на душе. И хотя я едва знала Билли, я рассказала ей все. О Беннете, о его вранье. Я говорила и говорила и никак не могла остановиться. Меня как будто несло. Я выложила всю нашу безумную историю, с ее белыми пятнами и вопросами без ответов, начиная с того, как мы познакомились в Интернете, когда я проводила исследование социопатов и их жертв, и заканчивая несуществующей квартирой в Монреале, от которой Беннетт дал мне ключи. Билли сказала, что Беннетт напоминает ей одного парня, с которым она встречалась несколько лет назад. Он тоже постоянно ей врал, а когда она уличила его во лжи, заявил, что он просто пытался ее развлечь. – «Я постоянно вру себе», – процитировала Билли. – «Но никогда себе не верю», – закончила я. – «Изгои», – проговорили мы хором. – Сьюзен Хинтон. Как оказалось, мы обе не раз смотрели кино, снятое по этой книге. В ней рассказывается о ребятах из молодежной банды, Джонни и Понибое, один из которых убивает парня из враждующей банды. В фильме снимались Мэтт Диллон, Патрик Суэйзи, Роб Лоу и Том Круз – еще до того, как стали звездами. – В истории о Беннетте тоже есть убийство. Я рассказала Билли о Сьюзен Рорк. – Думаешь, Беннетт ее убил? – Так считают в полиции. – Почему? – спросила Билли. – Муж или жених – всегда первый подозреваемый. – Беннетт ей тоже сделал предложение? – И подарил точно такое же кольцо, как мне. – Вот змей. Надеюсь, кольцо хоть было дорогое? – Мне казалось, что да. – Черт, мне только сейчас пришло в голову… – Билли, а можно задать тебе личный вопрос? Ты постоянно в приюте, сегодня приехала на тестирование… Ты где-то работаешь? Как ты вообще зарабатываешь на жизнь? – Я богатая наследница. Но под строгим присмотром. Бабуля мне не доверяет. Мне наконец принесли блинчики. – А что полиция делает, когда первый подозреваемый мертв? – спросила Билли. – Они же не могут его привлечь. – Думаю, мы с Сьюзен Рорк были не единственными, кого обманывал Беннетт. Я общалась с еще одной, третьей невестой. – Reportyourex.com? – Lovefraud.com. Она написала, что хочет встретиться со мной лично, но не пришла на встречу. – На то может быть много причин. – Она притворялась Сьюзен Рорк. Может быть, просто не знала, что Сьюзен Рорк уже нет в живых. – Может быть. Когда принесли чек, Билли заплатила за все, хотя сама брала только кофе. Уже в машине, на пути в город, я сказала: – С ней он назывался другим именем. Питер. Но это был он. Я показывала фотографию детективу, и тот подтвердил. – И кто эта третья невеста? – Может быть, она не третья, а десятая. – Может быть, тебе надо сказать «спасибо» своим собакам? – Да уж, есть за что благодарить. – Я имею в виду, он вышвырнул ее в окно. – Со мной он жестокости не проявлял. Хотя откуда мне знать? – Собаки знали. Я попросила Билли высадить меня на Деланси-стрит. Мне хотелось пройтись пешком по Уильямсбергскому мосту. Просто пройтись, выкинув из головы все мысли. С моста открывался вид на Нижний Манхэттен и еще на два моста через Ист-Ривер: Бруклинский и Манхэттенский. Первым из трех построили Бруклинский мост – один из красивейших во всей стране и самый длинный висячий мост в мире на момент завершения строительства. Манхэттенский мост – двухъярусная металлическая конструкция – был третьим. Уильямсбергский мост считается самым уродливым на проливе. Но когда ты идешь по нему, то уродства не замечаешь. А изумительный вид, открывающийся с моста, стоит того, чтобы вытерпеть грохот машин и толпы народа на пешеходной дорожке. Даже у Эдварда Хоппера есть картина под названием «Вид с Уильямсбергского моста». Пешеходная дорожка выходит прямо в квартал хасидов, где женщины до сих пор носят парики, а мужчины отращивают пейсы и бороды, а по субботам – даже в летнюю жару – ходят в больших меховых шапках, штреймелях. В районе, ограниченном десятком кварталов, говорят на идиш, испанском, китайском и итальянском. Это была одна из причин, по которой я здесь поселилась. Вернувшись домой, я обнаружила на автоответчике сообщение от детектива из Бостона. Было еще рано, пять вечера, так что я сразу перезвонила. – Мисс Прагер, у меня есть к вам пара вопросов в рамках расследования убийства Сьюзен Рорк. Вы сейчас можете говорить? – Да, конечно. – Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о тех выходных, когда она была убита, а вы встречались в Мэне с тем человеком, которого знали как Беннетта. – Что именно рассказать? – Вы говорили, он приехал в Олд-Орчард-Бич на машине, из Монреаля. В котором часу он приехал? – Через час после меня, около четырех дня. Но я не знаю, откуда он ехал. Точно ли из Монреаля. – Вы не заметили ничего необычного в его поведении или во внешности? – Ничего необычного. Все как всегда. Но потом, уже вечером, я заметила у него на ноге большой синяк. Он сказал, что ударился, когда помогал переносить оборудование музыкантам из группы, которую он продюсирует. Но это было вранье. Никаких музыкантов он не продюсировал. – Когда вы узнали, что он солгал о своей работе? – И обо всем остальном. Позже, через пару недель после его смерти. Кстати, вы не узнали его настоящее имя? – При расследовании убийства мы должны соблюдать регламент. Женщина, выдающая себя за Сьюзен Рорк, больше не выходила с вами на связь? – Нет, но кто она? Очень хотелось бы знать. И откуда она знает про Беннетта, Сьюзен и меня? – Мы пытаемся это выяснить. – А вы хоть что-нибудь уже выяснили? Вы знаете, кто такой Беннетт? – Когда мы это узнаем, мы вам сообщим. – Но вы считаете, что он виновен? – Вину устанавливает только суд, – сказал детектив. – А мертвых к суду не привлекают. * * * В тот вечер я пошла в «Гнездо индюка» в Бедфорде, подцепила там парня и поехала к нему домой. Я не собиралась искать приключений, просто так получилось. В «Гнезде индюка» все по-простому: там стоит самый попсовый во всем Уильямс-берге музыкальный автомат, и публика там собирается в основном из «синих воротничков». В какой-то момент меня переклинило, и я поставила на музыкальном автомате «Схожу с ума» Пэтси Клайн. Когда песня закончилась, ко мне подошел симпатичный молодой человек и спросил, почему я выбрала эту песню. К тому времени я уже залила в себя две порции виски и ответила так: – Хотела посмотреть, кто здесь до такой степени ненормальный, чтобы пригласить меня на танец под эту песню. Он запустил руку в карман своих облегающих джинсов, достал несколько четвертаков и скормил их музыкальному автомату. Опять заиграла «Схожу с ума», и молодой человек притянул меня к – себе. – Ты сама ненормальная? – Тебе лучше не знать, – сказала я. – А может, мне интересно. Он вывел меня на танцпол, крошечный пятачок между барной стойкой и бильярдным столом. – Даже не знаю, с чего начать. – Я всегда начинаю с моей бывшей жены, – сказал он. – А что с твоей бывшей женой? – Она отрезала правые рукава со всех моих рубашек. – В чем же так провинилась твоя правая рука? – Совершенно ни в чем, как и левая. Теперь твой ход. – Мой жених сделал предложение двум женщинам одновременно. Он подарил нам обеим одинаковые обручальные кольца. – Бью твоего жениха моей бывшей женой: она написала слово «козел» на дверях пожарного депо. Я пожарный. – Бью твою бывшую жену моим женихом: он убил ту, вторую невесту. – Ничего себе! – Он перестал танцевать. – Что, правда? – Похоже на то. Но я пришла сюда не для того, чтобы об этом думать. – Он сейчас где? В тюрьме? – Он мертв. Парень взял меня за руку и потащил обратно к барной стойке. – Ты что пьешь? Я выпила еще две порции виски, и мой новый знакомый тоже не отставал. Он жил в Гринпойнте, рядом с парком Трансмиттер. Снимал квартиру на паях с двумя приятелями, тоже пожарными. Когда мы приехали, приятелей не было дома. В комнате царил беспорядок, и меня это устраивало. Как и его поцелуи. После Беннетта я еще ни с кем не целовалась. И эта мысль никак не шла у меня из головы. Хотелось бы мне, чтобы на месте этого парня был Беннетт? В конце концов, я его знала не лучше, чем этого пожарного. Мое тело совершало все положенные движения, но мыслями я была далеко. Парень остановился, когда мы оба были еще полностью одеты, и спросил: – Ты сейчас где-то не здесь? Он совершенно не злился. – Мне бы хотелось, но не получается. – Давай-ка поймаем тебе такси. – В его голосе не было даже намека на раздражение. Он усадил меня в такси и дал водителю двадцатку. – Твоя бывшая жена ошибалась насчет тебя, – сказала я. Я вернулась в пустую квартиру, где мне до сих пор было не по себе. Может быть, все-таки стоило послушать Селию и задуматься о переезде? Но я была еще не готова переезжать, да и не могла себе это позволить. Я села в гостиной у окна, выходившего на задние дворики соседнего дома. В одном дворике был разбит сад с фигурно постриженными кустами, в другом сушилось белье, в третьем устроили что-то похожее на японский сад камней. В небе светила луна, и я просидела у окна до рассвета, даже не притронувшись к чашке с чаем. * * * Когда я рассказала Стивену о том, что Беннетта подозревают в убийстве, он сказал: «Твои собаки – герои». Когда я рассказала Селии, она спросила, помогло ли мне это знание простить себя за случившееся. Когда я рассказала Маккензи, он сказал: «Вот с этим можно работать». Мы встретились с ним в «Чемпсе». Я позвонила ему и попросила о встрече. Теперь мне хотелось, чтобы он защищал и Джорджа. – А в убийстве кого его подозревают? Я уже переболела свой стыд за то, что меня так одурачили. – Его другой невесты. Я внимательно наблюдала за Маккензи: как он воспримет эту информацию. Он тоже внимательно смотрел на меня, пытаясь понять, все ли со мной хорошо. Было бы нечестно ему не сказать, хотя мне не хочется производить впечатление жертвы. Ха-ха! – Как она умерла? Я рассказала ему все, что знала, а он сказал, что запросит полицейский отчет. – Там будет написано, что с той женщиной, которую он, как считает полиция, убил, он назывался другим именем. Я сказала ему, как зовут детектива в Бостоне. Сказала, как звали жертву. Но я не могла назвать имя своего бывшего жениха. Когда я спросила, сможет ли он защитить и Джорджа тоже, он не стал ничего обещать, но сказал, что постарается. Мне было приятно это услышать. Кажется, у нас с Маккензи завязывались дружеские отношения, как это бывает с людьми, занятыми общим делом. Мы с ним стремились к одному и тому же. Он проводил меня на улицу, где мы с ним и распрощались. Я протянула руку, но Маккензи не стал ее пожимать. Он меня обнял. И эти объятия длились чуть дольше, чем положено у друзей, занятых общим делом. Обычно я много хожу пешком, чтобы избавиться от неприятных и грустных мыслей, но в тот день причина для долгой прогулки была иной. Меня растревожили эти объятия. Мне вдруг захотелось пополнить кухонные запасы и накупить кучу продуктов, хотя я никогда не готовлю дома. По пути в супермаркет я прошла мимо закусочной, где перед входом стоит скамейка, на которой каждый вечер сидит пожилая пара. Скамейка предназначена только для посетителей, но этих стариков никто не прогоняет. Они вроде как добрые духи этого места, всегда мило раскланиваются с прохожими, и для каждого у них находится доброе слово. Сразу видно, что и друг к другу они относятся с большой нежностью и теплотой, и каждый раз, когда я их встречаю, у меня возникает мысль: эти двое до сих пор любят друг друга. Это трогательно и даже вызывает зависть, но иногда раздражает. Из закусочной вышел парень с татуировкой в виде паутины на пол-лица. Старушка сказала мужу: – Человек явно посвящает всего себя избранному стилю жизни. Вернувшись домой, я первым делом проверила Lovefraud и обнаружила личное сообщение: Я прочитала ваше сообщение о человеке, которого вы называете «Беннеттом», и не понимаю, зачем вы мне все это пишете. Та информация о нем, которой вы якобы располагаете, мне совершенно неинтересна. Я его не боюсь, у меня нет причин, чтобы его бояться, и я не верю, что он обманывает женщин. Мы с ним собираемся пожениться. Я не выдавала себя за Сьюзен Рорк, но если вам все еще хочется что-то о ней разузнать, лучше спросить у ее ненормальных друзей. Впрочем, я все-таки с вами встречусь, но только ради него. И вы все равно ни в чем меня не убедите. У меня было стойкое ощущение, что я попала в какой-то совершенно другой мир, что я заснула слишком близко к стене и провалилась во сне на ту сторону. Мы встретились с Самантой на следующий день во французском кафе в Верхнем Ист-Сайде – она сама назначила время и место. Воскресным утром все отдельные столики были заняты. Нам пришлось сидеть за длинным общим столом. Оглядев стол с порога, я приметила трех одиноких женщин, рядом с которыми стояли пустые стулья. Перед одной на столе лежала беспечно открытая сумка; вторая – с черным лаком на ногтях – сосредоточенно набирала сообщение на телефоне; третья расправляла свитер, повешенный на спинку стула. Та, которая с открытой сумкой, была настоящей красавицей, с умело наложенным макияжем. С виду – моя ровесница, явно знающая себе цену и с большими запросами. Слишком роскошная для «Беннетта». Барышня с черными ногтями – слишком для него готичная. Оставалась третья, нервная женщина, которая, закончив возиться со свитером, принялась перекладывать с места на место столовые приборы. Нож и вилка тускло поблескивали в ее руках, как и камень в ее обручальном кольце. Я стояла на месте и наблюдала за ней издалека. Она подняла глаза, встретилась со мной взглядом и тут же отвернулась, залившись краской, – но не от смущения, а от злости. Я подошла и уселась на свободный стул рядом с ней. – Саманта? – У меня только пятнадцать минут. Когда я просила Саманту о встрече, мне хотелось увидеть, кого еще он «любил». Хотелось увидеть, кого еще он обманывал. Мне хотелось сравнить урон, нанесенный нам этим мужчиной. Мне хотелось, чтобы все его женщины знали: никто из них не был единственной и неповторимой. Хотелось, чтобы они знали: он больше их не обидит. И хотя я понимала, что это плохо, но мне хотелось, чтобы они узнали о смерти Беннетта именно от меня. Я подозвала официантку и заказала капучино. Памятуя о ее пятнадцати минутах, я решила не тянуть резину и сразу сказала, что «Беннетт» мертв. – Нет, он жив, – уверенно отозвалась Саманта. Я достала из сумки фотографию Беннетта – ту самую фотографию, которую показывала детективу в Бостоне, – и спросила, не ее ли это жених. Она промолчала. – Он умер полтора месяца назад. – Он прислал мне цветы. – Я нашла тело. – Ты не понимаешь. Три дня назад он прислал мне цветы. Сегодня утром он мне написал на электронную почту. Сейчас он скрывается. Из-за этих тупых бостонских детективов. И из-за этих придурковатых друзей Сьюзен Рорк. Ее уверенность в том, что Беннетт жив, выбила меня из колеи. Пока я собиралась с мыслями, в голове проносились самые дикие предположения. Да, я нашла тело… Но вдруг это был не Беннетт? Его так и не опознали. Нет лица. Нет отпечатков пальцев. А что, если Беннетт и вправду жив? От этой мысли мне стало страшно и муторно, но было и что-то, похожее на злорадство. Если он жив, может быть, мы еще встретимся, и тогда уж я выскажу ему все, что о нем думаю. За неимением Беннетта я сорвалась на Саманту. – Ты не ответила на мой вопрос. – Я снова – сунула фотографию ей под нос. – Это он, твой жених? – Откуда у тебя его фотография? – Мы тоже были обручены. Он сделал мне предложение. Она фыркнула. – Тебе передал фотографию кто-то из друзей Сьюзен Рорк? Это они подослали тебя со мной встретиться? Ты что, пытаешься выманить его из укрытия, чтобы сдать полиции? Я не дура. Я понимаю, что это подстава. Я достала из сумки маленькую кожаную коробочку, в которой лежало кольцо, подаренное мне Беннеттом. Надела кольцо на палец, чтобы показать, что оно мне по размеру. И поднесла руку к руке Саманты. – Вижу, тебе и кольцо передали. Друзья Сьюзен готовы на все, лишь бы засадить невиновного человека. – Она говорила достаточно громко, и я заметила, что люди за общим столом украдкой поглядывают на нас и прислушиваются. – Он мне все рассказал. Сьюзен отказалась вернуть кольцо, а кольцо было бабушкино, и ему пришлось сделать для меня копию. Незадолго до смерти Беннетта я впилилась на взятой в прокате машине в зад такси, резко остановившегося передо мной. Я следила за дорогой, не отвлекалась, смотрела вперед, но только в момент удара до меня дошло, что за дорогой-то я слежу, но не вижу того, что происходит прямо у меня перед носом. Вот и Саманта тоже… Я поняла, что могу вывалить перед ней целую гору убедительных доказательств двуличия Беннетта и она все равно их не увидит. Я попыталась зайти с другой стороны. – А ты как думаешь, кто убил Сьюзен Рорк? – Никто ее не убивал. Она сама. Она грозилась, что, если он ее бросит, она покончит с собой, но обставит все так, чтобы это смотрелось убийством. Даже проковыряла царапины на раме, прежде чем выпрыгнуть из окна. Как будто там была борьба. Паршивая стерва. – Ее голос звучал так громко, что мне хотелось на нее шикнуть, но я не решалась ее прервать, раз уж она наконец заговорила. – Ну убилась бы тихо, и черт бы с ней… Но нет! Если Сьюзен Рорк плохо, пусть и всем вокруг будет паршиво. Ни стыда у человека, ни совести! Ее же бесило, что мы были счастливы и собирались пожениться. Знаешь, что она сделала утром в тот день, когда покончила самоубийством? Дала объявление в «Бостон Глоб». С извещением о своей помолвке. Люди, уже не скрываясь, прислушивались к нашей беседе. Саманта так разволновалась, что принялась махать руками и опрокинула перечницу. А я смотрела на эти руки и думала, что они вполне способны выбросить человека из окна. Пятнадцать минут давно истекли, а Саманта все говорила и говорила, распаляясь все больше и больше. – И еще одно. То, что Сьюзен была волонтером в приюте… она это делала не для бездомных, а только для собственной выгоды. Она добивалась повышения по службе, ей казалось, что запись о волонтерской работе будет неплохо смотреться в ее резюме. Тут я все же ее прервала: – А ты сама где работаешь волонтером? – Откуда ты знаешь, что я работаю волонтером? – Значит, все же работаешь? – Скажу только, что я это делаю не для записи в резюме! К нам подошла официантка и попросила Саманту говорить потише. – Тут одна дама недавно меняла младенцу подгузник прямо на столике, и никто ей замечаний не делал! – возмутилась Саманта. Тем не менее она попросила счет, а потом выдала мне такое, от чего я на миг лишилась дара речи. – Может быть, тебе стоит поговорить с его бывшей женой. – Он был женат? Соотношение сил в нашей беседе разом переменилось. – Твой жених не сказал тебе, что был женат? Сьюзен знала. Пока я расплачивалась и убирала все в сумку, у меня было время собраться с мыслями. – Как с ней связаться? – Ее адрес есть в справочнике. Саг-Харбор. Она носит девичью фамилию. Пэт Леви. Саманта поспешно со мной распрощалась. Я смотрела ей вслед и думала, что она не ошиблась в своих подозрениях; я обязательно расскажу о нашей встрече бостонскому детективу. Откуда ей было известно о царапинах на оконной раме? Я не перечитывала Шекспира со школы, но, вернувшись домой, открыла томик избранных пьес, чтобы освежить в памяти «Отелло». Яго, помощник Отелло, убеждает, что его молодая жена Дездемона спит с одним из его подчиненных. Отелло верит навету и, мучимый ревностью, убивает невинную супругу. Душит ее голыми руками. О синдроме Отелло я узнала уже в колледже. Синдром Отелло – это психическое расстройство, главным симптомом которого служит навязчивый бред ревности, который обычно заканчивается проявлением насилия. В некоторых странах преступления на почве ревности не наказываются. Например, в Гонконге женщине, узнавшей об измене мужа, закон разрешает убить изменника, но без применения оружия, исключительно голыми руками. А любовницу мужа можно убить любым способом, на выбор обманутой жены. Этот древний закон действует до сих пор. По статистике приговоров, ревность является одним из трех основных мотивов убийства. Я сидела за кухонным столом и размышляла о собственных мотивах. Почему я хочу рассказать о Саманте бостонскому детективу? Не проистекают ли мои подозрения из банальной ревности? Мне вспомнилось, как мы с Беннеттом в первый раз завели доверительный разговор о бывших любовниках и любовницах, только в случае с Беннеттом любовницы, как оказалось, были не бывшие, а единовременные. «Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое», – как сказал Уильям Фолкнер. (Все же уроки литературы в школе не прошли даром. Я еще кое-что помню.) Во вранье Беннетта об учебе в Университете Макгилла, возможно, была доля правды: девушка, которую он называл Сэм, – сокращение от Саманты? Он говорил, что, когда они с ней расстались, у нее развилась настоящая мания преследования. Она выслеживала его, не давала ему покоя. Он менял номера телефонов, менял квартиры, но она никак не отставала. Он говорил, что его это пугало. Говорил, что однажды она проследила до самого дома за женщиной, с которой он тогда встречался, и проколола шины на ее автомобиле. Тем не менее он сделал ей предложение, этой Сэм. Он подарил ей обручальное кольцо. Беннетт был из тех лжецов, кто воспаряет над правдой, всегда прикасаясь к ней одним крылом. Я набрала номер бостонского детектива и сразу же перешла к делу. Мы с ним беседовали уже столько раз, что можно было обойтись без предварительной светской беседы. Я сказала ему о своих подозрениях насчет Саманты. – Она знает о царапинах на оконной раме. – Об этом писали в газетах. А что, эта Саманта – третья невеста Беннетта? – Он даже не попытался скрыть сарказм в голосе. – Третья из тех, кого я знаю. Я не стала упоминать бывшую жену. – Помимо царапин на оконной раме, вы строите свои обвинения на ее утверждении, что Сьюзен Рорк покончила жизнь самоубийством? – Она проявляла патологическую ревность и иррациональный гнев. Я говорю это как профессионал. Я понимала, что для него не имеет значения мой диплом судебного психолога – то есть будущий диплом, если я все-таки найду время и силы закончить дипломную работу. В моем голосе детектив слышал только досаду и ревность обманутой любовницы. Когда я повесила трубку, на улице зажглись фонари. Ноябрьские сумерки начинались уже в половине пятого. Я весь день ничего не ела, только утром выпила капучино в кафе. На кухне царила идеальная чистота. С тех пор как я вернулась из клиники, я даже ни разу не пожарила яичницу. Дома нашлись только кетчуп, картофельные чипсы и кусочек дорогущего стилтона, купленного в фирменном магазине сыров. Я отрезала тонкий ломтик стилтона, положила его на ломтик картофеля и окунула все это в кетчуп: крахмал, белок и условные овощи. Я не стала зажигать свет, так и сидела в темноте. Стивен считал меня ненормальной, потому что я продолжаю жить в этой квартире после всего, что случилось. Но если я перееду отсюда, то так и буду переезжать с места на место и нигде не смогу чувствовать себя как дома. Я подошла к окну с видом на задние дворики соседнего дома. Старые итальянцы до сих пор сушат белье снаружи, на веревках. Я наблюдала, как пухлая женская рука втягивает ряд простыней в открытое окно. Значит, Беннетт был женат. Из всей его лжи эта ложь была самой обидной. В конце концов, двум другим своим невестам он о бывшей жене рассказал. Порыв ветра вырвал последнюю простыню из рук соседки. Простыня приземлилась во дворике с фигурно подстриженными кустами – прямо на куст, сделанный в виде гриба. Я позвонила Стивену и спросила, не хочет ли он зайти в гости. – Я не одет, в одних носках. И я смотрю «Рубим, режем». – Это на криминальном канале? – На кулинарном. Сегодня у них блюдо из арбуза, консервированных сардин, острого сыра с перцем и кабачков. – Я только что сделала блюдо из чипсов, стилтона и кетчупа. – В «Рубим, режем» тебе пришлось бы сделать из этих ингредиентов лазанью. А ты что смотришь? – «Долго и счастливо». «Невеста, одетая кровью». Он уже был женат. – Жених? – Беннетт. Мне было слышно, как Стивен приглушил звук телевизора. – Он мертв, Морган. И вся его ложь похоронена вместе с ним. – Он еще не похоронен. Его не могут похоронить, пока кто-нибудь не предъявит права на тело. – Откуда ты знаешь, что он был женат? Я рассказала ему о Саманте. – Думаешь, она опасна? Я ответила, что не знаю. – Я сейчас вызову такси и приеду. – Саманта не сможет выбросить меня из окна. У меня тут решетки. Стивен приехал через полчаса. Он привез с собой зубную щетку и строгий темный костюм – все еще в пакете из химчистки – для завтрашней встречи в ООН. Брат спал на диване, который он сам подарил мне на день рождения – на тридцатилетний юбилей – пять месяцев назад. * * * В отличие от обвиняемых-людей, у Тучки и Джорджа не было права на безотлагательное рассмотрение дела судом, и собак не освобождали под залог. Собаки томились за решеткой, дожидаясь очереди на суд. Сказать, что они тосковали, – это вообще ничего не сказать. С каждым днем в переполненном, шумном и грязном приюте они все больше и больше истощались физически и морально. А потом Маккензи позвонил с обнадеживающими новостями. Он добился, чтобы слушание дела назначили на ближайшее время. Суд состоится через две недели. Как обычно, мы с Маккензи встретились в «Чемпсе». В первый раз он пришел туда раньше меня. Он пребывал в радостном возбуждении; было сразу заметно, как он доволен своими успехами. Он выдал мне новости, как подарок. Собственно, это и был подарок. Я знала, что собаки, которых считают опасными, иногда дожидаются очереди на суд больше года. Меня удивило, когда Маккензи сказал, что я выгляжу лучше. Лучше чем что? Чем когда? Заметив мой озадаченный взгляд, он пояснил: – В смысле, выглядишь отдохнувшей. Спокойной. – Правда? – недоверчиво переспросила я. Видимо, бессонная ночь, проведенная в поисках по Интернету бывшей жены твоего мертвого любовника, действует омолаживающе и бодряще. – Спасибо. Ты тоже выглядишь очень неплохо. – Мне не нужны quid pro quo. Я просто рад, что ты хорошо выглядишь. Маккензи подозвал официантку. Когда ему принесли меню, он даже в него не заглянул. Я сказала, что принесла нотариально заверенные документы из ветеринарной клиники, и протянула ему толстую папку с медицинскими записями Тучки за много лет. Еще щенком Тучка однажды сожрала дорогие капроновые колготки. Операция по извлечению проглоченного из желудка обошлась в четыре тысячи долларов, но ветеринар вернул мне колготки. Они стоили шестьдесят пять долларов, так что, выходит, за операцию я заплатила «всего лишь» три тысячи девятьсот тридцать пять долларов. – Надо же, шестьдесят пять долларов за пару колготок, – пробормотал Маккензи, листая – выписку. Он просмотрел все документы. Однажды Тучку ужалила оса, прямо в нос, и морда раздулась так, что у нее не открывались глаза. В другой раз ее укусила змея. Когда Тучка купалась в озере во Флориде. Папка Джорджа была совсем тоненькой, всего лишь три месяца записей. Плановые ветеринарные осмотры и положенные прививки. – А почему нет квитанций? Джорджа осматривали бесплатно? Я сказала, что мой ветеринар отказывалась брать деньги за осмотр Джорджа и Честера – у нее слабость к животным, взятым домой из приюта. Официантка принесла Маккензи ярко-зеленый коктейль из сока семи овощей. Я заказала черный кофе. – Я принесла фотографии. Я разложила их на столе: все три собаки рядом с ребенком в коляске в парке, все три собаки играют в мячик с компанией первоклашек. – И вот еще. – Я передала ему письменные отзывы соседей, знавших Тучку еще со щенячьего возраста. – Ты, я смотрю, основательно подошла к делу, – заметил адвокат с одобрением, убирая бумаги в рюкзак. – Я могу еще что-нибудь сделать? – Твои соседи хорошо знают Джорджа? Кто-то из них сможет выступить в его защиту на суде? – Они хорошо знают Тучку, она выросла на их глазах. А Джорджа они боялись. Меня огорчали их предубеждения, что он питбуль, а значит, злой. Он им не сделал ничего плохого, но они все равно его сторонились. Тут мне вспомнилась Билли. Как она просунула руку сквозь прутья решетки в приюте и чесала Джорджу бока. – Одна из волонтеров в приюте знает Джорджа и, может быть, согласится выступить в его защиту. Я тебе о ней рассказывала. Она устроила для Джорджа тестирование темперамента. – Нам бы это пригодилось. Меня поразило, что он сказал «нам». Это кое-что о нем говорило. Я была очень ему благодарна, что мне не приходится справляться со всем в одиночку. Сразу стало гораздо спокойнее. Я почувствовала участие и поддержку. Я не привыкла к таким ощущениям рядом с мужчиной. Мне понравилось. Но я не могла доверять этому чувству. Обычно меня привлекают мужчины, которые, как Беннетт, сперва представляются заботливыми и внимательными, но на поверку оказываются прямо противоположными. Моя реакция на это открытие всегда была парадоксальной и противоречащей здравому смыслу: я еще крепче привязывалась к мужчине. Чем сильнее проявлялось его стремление мной управлять, чем больше он замыкался в себе и отгораживался от меня, тем отчаяннее мне хотелось к нему пробиться. Не потому, что он добивался моего понимания. Наоборот. Ему это было не нужно, а мне хотелось, чтобы было нужно. Мне хотелось заслужить его доверие. Я очень-очень старалась. И чем сильнее я старалась, тем меньше он мне доверял. Меня это тревожило, и я ошибочно принимала свою тревогу за страсть. И чем тревожнее мне становилось, тем сильней проявлялась его фиксация на контроле («Где ты была? Почему опоздала?»), и я ошибочно принимала эту фиксацию за любовь. – Как мне связаться с этой женщиной-волонтером? Я продиктовала ему номер телефона, который Билли дала мне в день, когда мы с ней познакомились. – Я тоже тебе кое-что притащил. – Он запустил руку в рюкзак. – Копия полицейского отчета о смерти Сьюзен Рорк. – Я взяла у него толстую папку, но прежде чем убрала ее в сумку, Маккензи спросил: – Ты же нормально воспринимаешь фотографии с мест преступлений, да? – Вполне нормально, – солгала я. Да, я просмотрела сотни фотографий с мест преступлений, но жертвы убийства на этих снимках не были невестами моего жениха. – Будешь еще что-нибудь, кроме кофе? Но я поспешила уйти. Мне не терпелось скорее прочесть отчет. Мне показалось, что Маккензи слегка огорчился. Хотя, возможно, действительно показалось. Но если он действительно огорчился, то почему? Что мой интерес к Сьюзен Рорк превысил интерес к собакам или что я предпочла заняться своими делами, а не провести время с ним? Сама мысль о том, чтобы читать полицейский отчет в квартире, где был убит Беннетт, была невыносима, поэтому я пошла в библиотеку, располагавшуюся всего в квартале от бара, – маленькое одноэтажное кирпичное здание, увитое плющом. Я прошла мимо пустынного зала детской литературы, мимо толпы у проката видеокассет, мимо бездомных, ожидающих очереди к бесплатному компьютеру, и села за пустой длинный стол в читальном зале. Обычно меня удручает, что так мало людей приходит сюда именно почитать, но сегодня мне это было на руку. Я разложила перед собой на столе фотографии. Я думала, Сьюзен Рорк просто упала на землю, но, как оказалось, она упала на тележку уличного торговца. Ее ноги застряли в пробитой тележке, а верхняя часть тела свисала вниз головой. Рубашка задралась, обнажив грудь. Она напоминала гимнастку, сорвавшуюся с трапеции. Или тушу оленя, подвешенную за ноги. Я пыталась рассматривать снимки исключительно с анатомической точки зрения. Совмещение разбитой тележки и разбитого тела отдавало чем-то непристойным, и в голову лезли совершенно дурацкие мысли: тележку, наверное, не стали чинить, просто выкинули на свалку. Мне стало стыдно за себя, и я попробовала представить фотографии с Facebook, на которых Сьюзен демонстрирует обручальное кольцо. Кстати, кольца не было ни на одном из полицейских снимков. Возможно, убийца его забрал? В качестве сувенира? Или чтобы скрыть улики? Если убийца – Беннетт, тогда точно, чтобы скрыть улики. Если убийца – Саманта, тогда для того, чтобы вернуть кольцо его бабушки (как это ей представлялось) и забрать себе то, что, с ее точки зрения, принадлежит ей по праву. Вскрытие показало, что Сьюзен Рорк скончалась от травмы от удара твердым тупым предметом. Насколько я знаю, фразой «травма от удара тупым предметом» судмедэксперты обозначают любые травмы неясного происхождения, связанные с несчастными случаями, самоубийствами и убийствами. Смерть от такой травмы может наступить по многим причинам, в то время как, например, огнестрельные или колотые раны оставляют значительно меньше простора для домыслов. Я быстро просматривала бумаги в поисках ответа на главный вопрос: эта травма была получена при ударе о тележку или же повреждения, несовместимые с жизнью, были нанесены до контакта с тележкой? В отчете о вскрытии было написано очень четко, что причиной смерти является удар по затылку тупым твердым предметом размером с серебряный доллар, предположительно молотком. Однако на месте преступления молоток не нашли. Его нигде не нашли: ни в здании, ни на ближайших улицах. Одно дело – в ярости вытолкнуть человека в окно. Совсем другое – принести с собой молоток. Смерть, вероятно, была мгновенной. Я пропустила отчет о метеорологических условиях. Меня совершенно не интересовало, какая была температура воздуха на момент совершения преступления. Я пропустила финансовую документацию, пропустила описание места преступления и «степеней поражения при телесных повреждениях» и перешла сразу к списку улик. В крови жертвы не обнаружилось ни наркотиков, ни алкоголя. Она не была пьяна, когда на нее напал убийца, – неопознанная фигура, сфотографированная камерой наружного наблюдения у входа в банк напротив приюта. Камера системы безопасности в самом приюте оказалась сломанной. Нашлись и свидетели, включая приютского охранника, который, по его словам, слышал женские крики: «Нет, нет, нет!», когда вышел на улицу покурить. Следом за криками раздался глухой удар. Сьюзен Рорк приземлилась меньше чем в тридцати метрах от того места, где стоял охранник. Другие свидетели – трое жильцов приюта, находившиеся в лазарете, – утверждали, что видели человека, бегущего по коридору. Человек был в толстовке с поднятым капюшоном. Двое волонтеров, работавших на кухне, видели того же самого человека. Он выходил из приюта вскоре после того, как Сьюзен Рорк выпала из окна. К списку улик прилагалась фотография автомобиля Беннетта, проезжавшего пункт приема платежей на платном шоссе I-93 в 13:57 – через сорок минут после гибели Сьюзен Рорк, – по дороге в Олд-Орчард-Бич, где у нас с ним было назначено свидание. И наконец, самая изобличающая улика: ДНК спермы, обнаруженной в Сьюзен Рорк, совпадала с ДНК тела «Беннетта», лежавшего в морге при офисе манхэттенского коронера. Я сделала глубокий вдох. Я вдруг поняла, что меня больше всего задевает не то, что Беннетт мог приехать ко мне на свидание после того, как убил человека. Больше всего меня задевало, что он приехал ко мне на свидание после того, как был с другой женщиной. И если я так ревную его, даже мертвого, то почему бы и Саманте не быть ревнивой? В полицейском отчете, помимо прочего, говорилось, что за неделю до гибели Сьюзен звонила в Службу спасения. Кто-то проколол все шины на ее автомобиле. Явный «почерк» Саманты, если это та самая Сэм, о которой мне рассказывал Беннетт. Мешковатая одежда и капюшон скрывали пол подозреваемого. Возможно, в ночь перед убийством Беннетт спал с Сьюзен Рорк, а в день убийства находился в Бостоне, но это еще не значит, что он убийца. Согласно статистике, шестьдесят восемь процентов убийств женщин совершаются их мужьями или любовниками, и поэтому бостонская полиция первым делом бросилась искать Беннетта. Наверное, я поступила бы так же, если бы смогла посмотреть на сложившуюся ситуацию беспристрастно. Но я не могла. Я была очень даже пристрастна. Насколько я знала Беннетта, он умел контролировать свою ярость. Хотя, возможно, я знала его недостаточно хорошо. Наверняка кто-то знал его лучше. Например, его бывшая жена. Если он способен убить человека, она должна это знать. * * * Я села в «Хэмптонский экспресс» на конечной остановке, чтобы занять хорошее место. Вообще осенью с местами в междугородних автобусах не так напряженно, как летом, но за годы, что я прожила в Ист-Энде, у меня уже выработалась привычка. Я взяла с собой ноутбук, чтобы по дороге в Саг-Харбор поработать над дипломным проектом, который я все никак не могла закончить. В расписании было указано, что время в пути составляет два часа, но на автостраде Лонг-Айленд-экспресс-уэй всегда жуткие пробки. Я села у окна примерно посередине салона, открыла ноутбук и в энный раз принялась просматривать материалы, собранные за два года работы. Сайты знакомств и брачных объявлений, работающие по методике решения проблем. Это базовый алгоритм: сбор информации для поиска закономерностей в беспорядочной массе данных. Даже Petfinder, сайт по пристраиванию бездомных животных, работает точно так же – причем работает даже лучше, потому что животным, похоже, найти любовь легче, чем людям. Однако вопросы в анкетах на сайтах знакомств, как правило, слишком поверхностные и общие. Из них трудно вывести закономерность. «Какие фильмы вам больше нравятся: приключения или романтические комедии? Где вы предпочитаете проводить отпуск: на пляже или в горах? В какого животного вам хотелось бы превратиться?» Я действовала иначе. Я подбирала вопросы, подходящие одновременно и для потенциальных жертв, и для потенциальных хищников. Например, такие. «Вам нравится, когда мужчина делает за вас заказ в ресторане, не спросив у вас, что вы будете есть? / Когда вы приглашаете женщину в ресторан, вы даете ей возможность сделать заказ или вам нравится самому выбирать блюда?» «Если мужчина пытается контролировать каждый ваш шаг, вы себя чувствуете польщенной таким вниманием? / Вы пытаетесь контролировать каждый шаг женщины, с которой встречаетесь?» «Вам льстит, если партнер вас ревнует? / Вам интересно узнать о романтическом прошлом женщины, с которой вы в данный момент встречаетесь?» «Считаете ли вы, что главное в отношениях – это честность? / Считаете ли вы, что честность – главное в отношениях?» При достаточной массе разрозненных данных можно увидеть весьма неожиданные взаимосвязи. Например, среднестатистическая Мэри-Энн в поисках мужа вдруг открывает для себя, что «мужчины, пьющие виски, отличаются странными сексуальными пристрастиями». Но самое удивительное открытие сделал судебный психолог Адриан Рейн. Он обнаружил, что у всех психопатов есть одна общая биологическая особенность: замедленный пульс. Это значит, что, для того чтобы почувствовать более или менее заметное возбуждение, им нужен риск, нужны острые ощущения. Доктор Рейн также выявил, что удачливые психопаты (те, кого не поймали) способны наращивать частоту сердцебиения, что помогает им соблюдать осторожность. Менее удачливые психопаты не способны наращивать частоту пульса; они становятся одержимы поиском острых ощущений, теряют бдительность и попадаются «на горячем». Социопат – это не обязательно психопат. Тут дело не только в степени проявления тех или иных свойств. У всех психопатов высокая предрасположенность к насилию, а у социопатов она может быть очень разной, вплоть до полного отсутствия. Совершая преступные деяния, психопат по небрежности оставляет улики, а социопат планирует все очень тщательно и старается вообще не оставить следов. Если же говорить о моем исследовании, то психопат не способен поддерживать нормальные отношения, а социопат может создавать видимость вполне нормального поведения, хотя на самом деле он действует как социальный хищник. Клиницисты различают психопатов и социопатов по способности испытывать сочувствие к другим людям – народная мудрость гласит, что психопаты вообще не способны к сочувствию и состраданию, а социопаты способны, хотя и в ослабленной форме и чаще всего предпочитают глушить в себе эту способность. Психопаты бесстрашны, социопаты – нет. Психопаты не понимают, что хорошо, а что плохо; социопаты все понимают, но это никак не влияет на их поведение. Беннетт, который так беззастенчиво лгал мне и всем остальным своим женщинам, был социопатом. Беннетт, который убил Сьюзен Рорк, а потом сел в машину и поехал в Мэн на романтическое свидание со мной, был психопатом. Я выдвигала такую теорию: возможно, и психопаты, и социопаты не способны к сочувствию, но социопаты в достаточной мере осознают чувства других людей, чтобы понимать, чего лишены они сами – любви, и им хочется испытать что-то подобное. Они апеллируют к слабости и доброте своих жертв (Спек убивал медсестер, Банди просил о помощи), потому что там, где доброта, там и любовь. Время в пути прошло незаметно. Все же работа здорово отвлекает от мрачных мыслей. Вчера вечером я договорилась о встрече с Пэт Леви. Я позвонила ей и сказала, что у меня есть информация о ее бывшем муже, которую мне хотелось бы с ней обсудить. Почувствовав ее сомнения, я предложила приехать к ней, и она согласилась, хотя и неохотно. Я узнала ее еще прежде, чем вышла из автобуса. Она сказала, что встретит меня и придет с собакой. На остановке стояли две женщины с собаками на поводках. Одна – коренастая и невысокая, в бриджах и сапогах для верховой езды – что-то строго выговаривала своему ретриверу. Вторая, вне всяких сомнений, была той, к кому я приехала. Бывшая жена Беннетта. Стройная, хрупкая женщина с кудрявыми волосами до плеч – ярко-рыжими, но седыми у корней. В широкой матерчатой куртке, джинсах и резиновых сапогах. Рядом с ней сидел поджарый, но сильный с виду ротвейлер. Она держала поводок двумя руками. – Оди лучше не трогать, вы с ней не знакомы. Она не любит чужих. Эта женщина была явно не рада моему приезду и привела с собой подкрепление. Мы неторопливо пошли по улице, прочь от автобусной остановки. Я шла справа от Пэт, поскольку слева шагала Оди. Я поблагодарила Пэт за то, что она согласилась со мной встретиться. Мы прошли три сувенирные лавки, и наконец она сказала: – Может быть, сводим Оди на пляж? Это недалеко. Минут пятнадцать ходьбы. Мы прошли еще пару кварталов, и я сказала, что хочу кофе. Могу и ей тоже взять. Пэт ответила, что не пьет кофе, а пьет только чай. Я предложила угостить ее чаем, но она сказала, что пьет только зеленый чай, а в магазинчике, куда я направляюсь, такого нет. Так что я забежала на пару минут в магазин и взяла только кофе. Мы дошли почти до конца Главной улицы, а потом Пэт повернула налево, на улицу частных домов. Я не знала, с чего начать разговор. Мне было ужасно неловко. То, что я собиралась ей сообщить, всегда неуместно и всегда не ко времени. Я решила дождаться, когда мы придем на пляж. А по дороге я попытаюсь придумать, как бы все рассказать поделикатнее. На пляже было пустынно, как всегда не в сезон. Людей поблизости не наблюдалось, однако несколько бесхозных собак резвились в набегавших на берег волнах. Я слегка опасалась, что Пэт спустит с поводка свою собаку, не любящую чужих. А когда это произошло, Оди тут же подбежала ко мне и принялась обнюхивать мою сумку – хранилище вкусностей. – Просто не обращайте на нее внимания, – сказала Пэт. Тут-то меня и прорвало. Я ей сказала, что ее бывший муж мертв. – Мы не были женаты. Значит, Саманта мне соврала? Или она правда не знала? Как только Пэт это произнесла, Оди сразу насторожилась, встала с ней рядом и подозрительно уставилась на меня. Хотя Пэт говорила спокойно, не повышая голос, собака почувствовала ее настроение и приготовилась защищать хозяйку, если кто-то посмеет ее обидеть. Я рассказала ей об обстоятельствах его гибели. Я сказала, что мы с ним собирались пожениться. Сказала, что я была не единственной его невестой и что другая его невеста была убита – предположительно, бывшим любовником Пэт. Вот вам и деликатный рассказ! – Он никогда не любил собак, и собаки тоже его не любили. – Пэт держалась на удивление спокойно, хотя Оди явно разволновалась, откликаясь, как я понимаю, на истинные чувства хозяйки. Я ждала продолжения. Пэт подняла крошечное стеклышко и принялась его рассматривать. – Стало быть, он совсем не изменился. Всего две невесты? – Вас это не удивляет. – Он жил по собственным правилам. – Оди сорвалась с места и побежала к воде. – Но убийство – это что-то новенькое. – В полиции считают, что это он. – А вы так не считаете? – Я не знаю. Я не заметила, что Оди вернулась из моря, пока она не отряхнулась рядом со мной. – Вас, наверное, удивляет моя реакция, – сказала Пэт. – Но я уже по нему отгоревала. Давным-давно. – А долго вы были вместе? – Достаточно долго, чтобы он сломал мне жизнь. А вы? – Я отделалась малой кровью. Ну, относительно малой. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто у меня перед ней есть какое-то превосходство. Мне хотелось, чтобы она рассказала, что он с ней сделал. – Я вела дополнительный курс рисунка и живописи в здешнем университете и в день записи проводила собеседование со студентами. Я краем уха услышала, как этот нахальный мальчишка в облегающих джинсах и белой футболке спросил у секретаря нашего факультета, есть ли еще места в моей группе. Я была занята с другой студенткой, а мальчик… действительно мальчик, на вид лет двадцати… не мог или не хотел дожидаться, когда я освобожусь. Когда он уходил, я шепнула секретарше, что для этого парня у меня место найдется. Хоть я и шептала, но акустика в аудитории была такая, что он все услышал; я видела, как он замер на месте. Я была на двенадцать лет старше, но с того дня он не давал мне прохода. Я тогда занималась живописью и искала галерею, где можно выставить картины. Он проявлял большой интерес к моим работам и не раз говорил, что когда разбогатеет, то непременно откроет свою галерею. Мое время уже поджимало. Не в смысле возраста, а в смысле профессионального признания. Знаете шутку, как построили туннель Холланда? Художникам из Нью-Джерси выдали чайные ложки и сказали, что тот, кто первым пророет тоннель до Манхэттена, получит зал в галерее. Мне понадобился не один год, чтобы понять: сама по себе я ему не нужна. Во мне он видел возможность для собственного продвижения. У него не было денег. Но было чертовское обаяние. Он меня просто очаровал. Даже зачаровал. Заставил забыть обо всем, что мне дорого. Мы шли по твердому влажному песку вдоль кромки прибоя и по очереди бросали палку Оди. – А что самое смешное: я научила его всему, что он знал об искусстве, даже не подозревая, что я чему-то его учу. А когда он стал кое в чем разбираться и понял ценность картин моего деда, то украл те две картины, которые у меня были. Такой подарочек на прощание. – Господи… – На самом деле мне было обидно, что он забрал не мои картины. – Похоже, он многих из нас обидел. – И о скольких идет речь? – Я знаю четырех, включая меня. Причем не последовательно, а одновременно. Пэт коротко рассмеялась. Оди почувствовала перемену настроения; она упала на спину и принялась молотить лапами в воздухе, потом поднялась и отряхнулась от песка. Поднялся сильный ветер, он дул прямо в лицо, и мы с Пэт, не сговариваясь, развернулись и теперь шли спиной вперед. Она спросила, не хочу ли я заглянуть в ее студию. Еще минут двадцать мы шли по пляжу, а потом свернули на земляную дорогу, уводящую в лес. Хотя на улице было холодно, я все равно опасалась клещей. Я точно не помнила, при какой именно температуре они замерзают. В лесу преобладали дубы и сосны, земля под ногами была перемешана с песком. Я пожалела, что надела свои лучшие замшевые ботинки. Лес никто не расчищал после бурь, и нам приходилось перебираться через поваленные стволы и упавшие ветки. Студия Пэт располагалась в бревенчатом сарае размером с гараж на три машины. Старая раздвижная дверь была заперта на висячий замок. Пэт открыла замок, слегка раскачала дверь и, навалившись на нее всем весом, сдвинула в сторону. Потом хлопнула по стене, где был выключатель, и студия озарилась ярким светом флуоресцентных ламп. Внутри оказалось гораздо просторнее, чем представлялось снаружи. Я ожидала увидеть заурядные морские пейзажи, и поэтому меня совершенно ошеломили огромные, в натуральную величину фотографии обнаженной Пэт, прижимающей к левой груди окровавленное сердце. – Не беспокойтесь, это свиное сердце. Разве я беспокоилась? Впрочем, да. Теперь – да. Женщина на фотографиях смотрелась лет на десять моложе той, что стояла передо мной. Пэт как будто прочла мои мысли и ответила на мои вопросы, не дожидаясь, пока я их задам. – Все верно. Эти снимки я сделала сразу после того, как он меня бросил. Я их выставила вчера, после вашего звонка. – Она указала на другую стену. – А вот чем я занимаюсь сейчас. Там висели черно-белые морские пейзажи, нарисованные с потрясающей, прямо-таки фотографической реалистичностью. Если бы Вия Целминьш не придумала делать такое первой, Пэт могла бы стать по-настоящему самобытным художником. Но Пэт лишь добавляла к тому, что уже существует в мире. Она не создавала ничего своего. Похоже, Беннетт украл у нее не только дедушкины картины, но и творческое дерзновение. Пэт приготовила нам обеим зеленый чай и дала Оди большую копченую кость, чтобы та ее грызла. Мне даже не верилось, что Пэт не понимала, как это ужасно, – после всего, что я ей рассказала о смерти Беннетта. От треска разгрызаемой кости меня пробирало до дрожи. Как по заказу, снаружи тоже донесся шум – звук, похожий на треск сухих веток, ломающихся под ногами. Оди с рычанием и лаем бросилась к окну. На улице уже стемнело, а в студии горел свет, поэтому нам не было видно, что происходит снаружи. Оди буквально бросалась на окно, и я испугалась, что она разобьет стекло. Я быстро оглядела студию, прикидывая, где здесь можно спрятаться. Я стояла на хорошо освещенном, открытом пространстве. Я была близка к панике, но Пэт оставалась на удивление спокойной. – В этой серии я перешла на акрил. Даже не знаю, нравится ли мне фактура, но я слишком нетерпелива, а масляные краски сохнут долго. – А Оди всегда так себя ведет? Может быть, надо взглянуть, что там? – Либо енот лезет в мусорный бак, либо – койот. В любом случае я не выпущу Оди наружу. На прошлой неделе мою вторую собаку задрали койоты. – О господи, мне очень жаль. – Ну, то есть соседи считают, что это койоты, но я не уверена. – А кто еще, если не койоты? – Оди, хватит! Оди наконец отошла от окна с глухим рыком. Пэт подошла к своим обнаженным автопортретам. Глядя на себя молодую, она тихо проговорила: – Я знаю его настоящее имя. У меня пересохло во рту. – Кто он? – Я отдала пять тысяч долларов, чтобы это узнать. Я ждала продолжения, но Пэт замолчала, и у меня даже мелькнула шальная мысль: а не ждет ли она, что я заплачу ей за информацию? – Я наняла частного детектива, чтобы разыскать картины моего деда. Как оказалось, они были проданы на аукционе в Катаре за миллион долларов, даже чуть больше. Продавец пожелал остаться неизвестным, но детектив сумел выяснить, что тот был из Мэна. – Вы сказали, что знаете его настоящее имя. – Я знаю имя, которым он назывался в самом начале. Джимми Гордон. Детектив не нашел дедушкины картины, но зато добыл адрес матери – Джимми. – И как она вам показалась? – Я с ней не связывалась. Зачем бы мне вдруг понадобилось с ней общаться? – Вы не будете против, если с ней свяжусь я? – Заодно спросите у нее, где картины моего деда. Я отнесла пустые чашки в раковину в уголке. Оди внимательно за мной наблюдала, лежа на своей подстилке. Я обошла ее по широкой дуге и спросила Пэт, можно ли мне перед уходом зайти в туалет. – Здесь нет туалета. Я хожу в лес. Я поблагодарила ее за чай и за то, что она нашла время для встречи со мной. Пэт спросила, нет ли у меня недавней фотографии Беннетта. Я достала из сумки пообтрепавшуюся половину фотографии, которую зачем-то носила с собой до сих пор, и передала ей. Пэт мельком взглянула на снимок и тут же вернула. – Все такой же непроницаемый и загадочный. И эта стрижка… Господи боже. Когда я договаривалась с ней о встрече, мне хотелось задать ей один вопрос: как ей кажется, способен ли Беннетт убить человека? Но теперь я бы поостереглась доверять ее мнению. Пэт приоткрыла раздвижную дверь ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться наружу, и закрыла ее в тот же миг, как я переступила через порог. Четвертинка луны почти не давала света, и никаких источников освещения поблизости не наблюдалось. Всего десять шагов – и я уже сошла с узкой тропинки. Я достала из сумки бумажные салфетки и присела на корточки. Быстро сделала свои дела, обмирая от страха. Ядовитый плющ, клещи, змеи, пауки и койоты – поводов для беспокойства нашлось немало. Мне было слышно, как Оди заходится лаем внутри; я очень надеялась, что внутри. Я направилась в ту сторону, где, как мне представлялось, был выход к цивилизации. Ветка дерева до крови оцарапала мне щеку, я подвернула ногу, наткнулась лицом на паутину, и все это – в темноте. Я мысленно разговаривала сама с собой, чтобы хоть как-то отвлечься и не запаниковать. Я напряженно прислушивалась, пытаясь уловить шум машин. Но слышала только истошный собачий лай. Звезды скрывались за облаками. Впрочем, я все равно не умела ориентироваться по звездам. Я достала мобильный телефон, но сигнал напрочь отсутствовал. Вот почему я не загрузила себе в телефон фонарик? Пальто не спасало от холода и от сырости. И тут меня осенило: надо выйти на пляж, а оттуда я уже без проблем доберусь до города. Я принюхалась, стараясь почувствовать запах моря сквозь забивающий все запах сосен. И я что-то такое почувствовала, хотя, может быть, это была обонятельная галлюцинация. Я осторожно двинулась в том направлении, но уже через пару минут потеряла и запах, и свою кратковременную уверенность. Где-то рядом раздался звук, похожий на тот, что я слышала в студии: треск сухих веток, ломающихся под ногами. Если до этого у меня еще оставалось хотя бы какое-то подобие самообладания, то теперь я утратила его совершенно. Я рванулась вперед, стараясь убраться подальше от источника звука. Но он, кажется, приближался. – Кто здесь? – выпалила я вслух. Я как будто попала в фильм ужасов: одинокая женщина в темном лесу убегает от неизвестного хищника. Что это за хищник? Оди? Койоты? Пэт? Саманта? Та женщина, что выдавала себя за Сьюзен Рорк? Мне вдруг вспомнилась цитата из Хелен Келлер: «В длительной перспективе избегать опасности не безопаснее, чем идти ей навстречу. Робким достается не реже, чем дерзким». Келлер знала, о чем говорила. Я имею в виду, если целая жизнь в слепоте и глухоте не научит тебя понимать, что есть страх, то уж точно ничто не научит. Я сделала глубокий вдох и продолжила идти в том направлении, где, как мне представлялось, должно было быть море. После слов Хелен Келлер мне вспомнились слова Селии: «Любопытство побеждает страх вернее, чем отвага». Пробираясь по лесу в полной темноте, я задавалась вопросом, который никак не давал мне покоя. Вопрос не о том, способен ли Беннетт убить человека. Вопрос о том, как меня угораздило в него влюбиться. Запах моря ощущался уже безошибочно. Больше того: впереди забрезжило слабое свечение, и я вспомнила, что над морем всегда светлее, чем над сушей, потому что вода лучше отражает свет. Я услышала тихий плеск волн, набегавших на – берег. Теперь я точно знала, где нахожусь. * * * Я вышла из метро на Семьдесят второй улице, чтобы оставшуюся часть пути пройтись пешком через Центральный парк – освежить голову перед встречей с Селией. На мозаике Imagine в «Земляничных полянах», посвященных памяти Джона Леннона, были разбросаны розы. Я совершенно не выспалась, потому что полночи просидела за компьютером, искала в Интернете сведения о Джимми Гордоне. Не нашла ничего о том Джимми Гордоне, который мне нужен, но, опять же, тот Джимми Гордон исчез в 1992 году в возрасте семнадцати лет. Я нашла только мейн-куна[3] по кличке Джим Гордон, у которого имелась собственная веб-страница, а также известного рок-музыканта, барабанщика Джима Гордона, который играл с Джоном Ленноном и Beach Boys, а потом угодил в тюрьму за то, что зарезал собственную мать. Я встала в очередь у тележки разносчика, чтобы купить бутылку воды. Кто-то передо мной брал хот-дог, и я видела, как продавец вынул сосиску из кастрюли с горячей водой, которая, видимо, не менялась еще с весны. Я была голодна, но все-таки не настолько. Я попросила бутылку воды и протянула продавцу две бумажки по доллару. – Три доллара, – резко проговорил он. Я прошла мимо детской площадки, где под строгим присмотром нянь возилась малышня, и вошла в Рэмбл, «дикую» зону, где с непривычки легко потеряться. Впрочем, даже в самых глухих уголках лесопарка меня никогда не пугала природа. В Центральном парке можно не опасаться койотов и ядовитых пауков; опасность исходит только от людей. Вспомнить хотя бы Роберта Чамберса, убившего девушку неподалеку отсюда, или «Одичавшую банду», членов которой обвиняли в изнасиловании и попытке убийства женщины, занимавшейся бегом в Центральном парке. Обвинения были сняты, когда в преступлении сознался Матиас Рейес, насильник и убийца, отбывавший пожизненное заключение за другие преступления. Прежде чем отправиться на встречу с Селией, я позвонила в офис коронера, чтобы сообщить настоящее имя «Беннетта» и закрыть вопрос об опознании тела. Потом позвонила бостонскому детективу и сообщила ему то же самое. Он сказал мне «спасибо» таким скучающим голосом, что я чуть было не высказала ему: «Может, для вас это дело закрыто, но для меня еще нет». Конечно, я этого не сказала, но снова озвучила свои опасения насчет Саманты. Меня не покидало стойкое ощущение, что вчера ночью я была в лесу не одна, и только Саманта знала о том, что я собираюсь поехать к Пэт. Но у меня не было никаких доказательств. Кабинет Селии располагался на Восемьдесят седьмой улице, на первом этаже солидного старого здания из красновато-коричневого песчаника. Я пришла чуть пораньше, и мне пришлось ждать в приемной, пока Селия не закончит с предыдущим посетителем. Я взяла какой-то буддистский журнал и прочитала начало статьи «Искусство быть неправым». На столе лежали и другие журналы. Например, «Rolling Stone» – наследие тех далеких времен, когда Селия пела с Лу Ридом. Когда Селия пригласила меня в кабинет, я сразу же заговорила, даже не дождавшись вопроса, как у меня дела. Мы с Селией виделись на прошлой неделе, но за это время случилось так много всего… Я рассказала ей о Саманте и Пэт и спросила: – Беннетт специально выискивал вечно встревоженных, не уверенных в себе женщин или сам превращал их в таких? – Опытный социопат легко обманет любую женщину. Ты должна это знать. Ведь ты об этом и пишешь в своем дипломе? – Я уже не уверена насчет своего диплома. – Ты считаешь, что Беннетт что-то в тебе изменил? Изменил твою личность? – Как я могла быть настолько слепой? Где та грань, за которой кредит доверия человеку провоцирует опасное поведение? Когда я должна была сообразить? Когда он отказался показать мне свою квартиру? Когда он в очередной раз не захотел познакомиться с моими друзьями? – Я вдруг поняла, что сижу на самом краешке дивана. – Слабость Пэт заключалась в том, что ей хотелось добиться признания как художника. В чем была моя слабость? У всех нас должно быть что-то общее. Что у нас общего? – А оно обязательно должно быть? – Он всех нас обманывал. – Думаешь, доверие следует заменить подозрительностью? – Похоже на то. Я не хочу быть циничной, не хочу становиться озлобленной на весь свет. Но я хочу разобраться, хочу понять… Вот почему мне надо встретиться с его матерью. – Ты узнала, кто он такой? – Пэт сообщила мне его настоящее имя. Джимми Гордон. И рассказала, как найти его мать. – И что, по-твоему, ты получишь от встречи с его матерью? – Возможно, она захочет забрать тело. – Нет, я спрашиваю о другом. Что эта встреча даст лично тебе? – Что бы я ни узнала, все равно это лучше того, что я могу себе нафантазировать. Определенность все-таки лучше неведения, – сказала я и сама испугалась. На меня вдруг обрушилась вся тяжесть сложившейся ситуации. – Это вообще твое дело или дело полиции? – Настолько я поняла, дело закрыто. Он убил Сьюзен Рорк. Мои собаки убили его самого. – А как продвигается твой диплом? Ты продолжаешь исследования? – Так это и есть мое исследование. Ты же мне скажешь, если меня занесет не туда? В смысле, если я буду делать что-то совсем ненормальное? – У тебя очень хорошая интуиция. Надо ей доверять. Когда я вернулась в Уильямсберг и вышла на Лоример-стрит, я поняла, что умираю от голода. Я зашла в «Бейглсмит» на углу и взяла большой сэндвич с салями, сыром и жареным красным перцем. Ветра не было, так что я шла по улице не торопясь и ела прямо на ходу. Сэндвич был съеден уже наполовину, когда я заметила маленькую беленькую собачку. Она бежала по улице без поводка, совершенно одна. Я огляделась в поисках хозяина, но увидела только юную парочку. Парень с девушкой тоже заметили собачку и теперь окликали ее. Я присела на корточки, достала из сэндвича ломтик салями и зацокала языком, пытаясь привлечь внимание собачки. По улице ехал грузовик. Я выбежала на проезжую часть и замахала руками, чтобы он остановился. Молодые люди продолжали звать собачку, но та бежала вперед, не разбирая дороги. Я боялась, что все это может закончиться очень печально. И тут я увидела, как какой-то мужчина слез с велосипеда и медленно приблизился к собачке, не глядя на нее. Я вспомнила, что это такой специальный прием, чтобы завоевывать доверие бродячих животных: нельзя смотреть прямо на них. Мужчина похлопал себя по ноге, подражая движениям виляющего хвоста, причем он знал, что руку надо раскачивать справа налево – так виляют хвостом дружелюбно настроенные собаки. Если собака виляет хвостом слева направо, это указывает на агрессию. Я начала вспоминать – вспоминать, как правильно. Я подошла поближе к этому мужчине и только тогда разглядела, что это Маккензи. – Привет, – сказала я. – Ты знаешь, чья это собачка? – Погоди полминутки. Он попросил дать ему сэндвич. Я разделила булку на две части и положила одну половину на тротуар в двух шагах от Маккензи. Он опустился на корточки и велел мне не двигаться. Парень с девушкой уже успели сообразить, что за дело взялся человек, который кое-что в нем понимает, и тоже замерли, наблюдая за действом, обещавшим счастливый конец истории. Маленькая беленькая собачка припала к земле, спрятавшись под машиной, припаркованной у тротуара. Я присела на корточки рядом с Маккензи. Мы оба ждали. Мы не разговаривали. Прошло пять минут. Собачка выползла из-под машины и прикончила сэндвич в два укуса. Несведущий человек в этот момент попытался бы схватить собачку, но Маккензи тихонько открыл свой рюкзак, достал потрепанный нейлоновый трос, быстро сделал петлю на одном конце и бережно надел этот импровизированный ошейник на шею собачки, что-то ласково ей шепча. Собака, судя по виду, не чувствовала себя пойманной. Наоборот, она казалась вполне довольной. Маккензи наконец обернулся ко мне. – У меня важная встреча, на которую я уже опоздал. Можешь взять это чудо домой, пока мы не найдем ей передержку или добрые руки? Две моих собаки находились в приюте на строгом режиме, но, разумеется, я не могла не взять «это чудо» домой. Я взялась за импровизированный поводок. – Я тебе позвоню, – сказал Маккензи. Собачка рванулась к нему, явно не желая с ним расставаться. – Нет, малыш. Ты пойдешь со мной. У меня дома осталась целая куча собачьего корма, и в первый раз после смерти Беннетта у меня дома опять появилась собака. Я подхватила собачку на руки, принесла ее домой и первым делом достала две миски. В одну налила воду, в другую насыпала сухой корм. Собачка жадно набросилась на угощение. Мне всегда нравилось слушать, как собаки едят. Наевшись, собачка запрыгнула ко мне на колени так легко и аккуратно, что сначала я даже не поняла, что произошло. Я осторожно погладила ее между лопатками, пытаясь нащупать крошечный, с рисовое зернышко микрочип. Но микрочипа, похоже, не было. Прощупывались только тоненькие позвонки. Собачка весила не более девяти килограммов. Я наполнила кухонную раковину теплой водой и опустила туда собачку. Она совершенно не сопротивлялась, казалось, ей нравилось, что ее моют. Потом я вытирала ее полотенцем, и именно в эти минуты придумала имя. Большие черные глаза были похожи на две оливки, и я назвала ее Оливкой. Вечером, ложась спать, я уговорила ее пойти со мной в спальню. Проснувшись посреди ночи, я обнаружила, что Оливка спит у меня на груди. Мне надо было перевернуться, и я сдвинулась медленно и осторожно, чтобы ее не потревожить. Но можно было и не осторожничать. Оливка перевернулась вместе со мной, перекатившись, как бревнышко, и при этом оставшись сверху. Маккензи позвонил утром, когда я еще валялась в постели. Позвонил и сказал, что нашел частный приют, где могут взять нашего найденыша. – Пусть Оливка пока поживет у меня. Он рассмеялся. – Оливка? Хочешь оставить ее у себя? Ты уверена, что сейчас подходящее время? Слушание нашего дела назначено на понедельник. – Слушание все равно состоится, независимо от того, оставлю я ее себе или нет. Кстати, о слушании… Мне уже волноваться? Или пока рано? – Тебе удалось уговорить соседку снизу выступить на суде? – Она сказала, что не хочет, чтобы эта собака-убийца сюда возвращалась. – Ну, я, в общем, и не надеялся. Хотя зря она так… Как я понимаю, теперь ты точно не будешь поливать ее цветы, когда она уедет в отпуск. – А много ты выиграл подобных дел? – Мало. – Но ты не сдаешься. – Я пытаюсь не только выигрывать каждое отдельно взятое дело. Я пытаюсь изменить само отношение людей к животным. Как ни странно, но этот уклончивый ответ меня успокоил, и я снова поблагодарила Маккензи за помощь. Когда мы распрощались, я включила ноутбук и зашла на FidoFinder, сайт с информацией о потерявшихся и найденных собаках. Я набрала в строке поиска: «потерялась», «белая», «маленькая» и почтовый индекс нашего района. Оливка не подходила ни под одно описание из немалого списка собак, потерявшихся за последнее время. Я распечатала листовки «Нашлась собака». На сайте рекомендовали расклеивать листовки в радиусе полумили от того места, где нашли собаку. Взяв Оливку с собой, я отправилась развешивать объявления. Последнюю листовку, уже по дороге домой, я приклеила к доске объявлений у входа на собачью площадку Маккарен. Какая-то женщина подняла своего щенка прямо за поводок и перекинула через заборчик на игровую площадку, а потом вытащила обратно, как чайный пакетик из чашки. Вернувшись домой, я позвонила Билли, чтобы напомнить о слушании в понедельник и рассказать о поездке к Пэт. Мне нравилось «докладывать» Билли о своих делах. Все неприятные переживания, все страхи и ужасы, оформленные в слова, превращались в обычное повествование – в историю, которая происходила со мной и в то же время как будто и не со мной. Это мне напоминало нашу с Кэти игру «На самом деле он хочет». На самом деле он хочет встретить со мной Новый год. Вот в таком духе. Превращай огорчения в игру или рассказ – и живи себе дальше. И, может быть, даже сумеешь дожить до того счастливого дня, когда тебе будет уже все равно. Когда я сказала Билли, что Пэт продемонстрировала мне серию обнаженных автопортретов со свиным сердцем у левой груди, та рассмеялась: – Не хотелось бы мне быть музой у этой художницы! – И собака у нее какая-то нервная. Малейший звук за окном, и она прямо бросается на стекло. Я сказала Билли, что поселила у себя собачку, которую нашла на улице, и меня удивил и даже немного обидел ее резкий, чуть ли не сердитый ответ: – Тебе сейчас надо думать о собственных собаках. – Так я, можно сказать, только о них и думаю. В трубке раздался пронзительный писк, означавший входящий звонок. Но я его сбросила, зная, что Билли услышит, как я не ответила на чей-то звонок, чтобы не прерывать разговор с ней, – вроде как жест примирения. Это сработало, возникшая между нами неловкость сошла на нет. Билли сказала, что по ее просьбе Энрике, работник приюта, причем не просто работник, а старший смотритель, написал характеристики моим собакам. В трубке опять запищало, и на этот раз Билли сама предложила, чтобы я ответила на звонок. – Увидимся в понедельник на слушании, – сказала она. Я приняла входящий звонок и тут же об этом пожалела. – Я знаю, ты ездила к Пэт, – сказала Саманта. Я так удивилась, что даже не сразу смогла сформулировать вопрос, который напрашивался сам собой: – Откуда ты знаешь? – Она тебе показала свои фотографии в голом виде? Она их показывает всем и каждому. Со свиным сердцем? Мое собственное сердце забилось вдвое быстрее. – Она тебе жаловалась, что бывший муж украл картины ее деда? Она сама их ему отдала, чтобы продать. И он совсем не виноват, что владельцы аукциона ей не заплатили. Саманта явно пыталась меня поддеть, но я не чувствовала ничего, кроме жуткой усталости. Мне совсем не хотелось связываться с сумасшедшей, с вероятной убийцей. Мне хотелось, чтобы эта бесноватая девица оставила меня в покое. Но больше всего меня пугало, что у нас с ней было и кое-что общее. Хотя я уже не искала Беннетту оправданий. Я совершенно не представляла, как вести разговор с такой собеседницей. И как его закончить. Я выбрала тактику беспрекословной мямли, чтобы не провоцировать человека, который помчался за мной по пятам в Саг-Харбор. А как иначе Саманта могла бы узнать о моей поездке? Я очень сомневалась, что после моего ухода Пэт тут же бросилась звонить Саманте с докладом. – Я видела свиные сердца, – сказала я очень спокойно, насколько спокойно вообще можно произнести фразу: «Я видела свиные сердца». – Она все плачется, что он испортил ей жизнь и карьеру художника. Ха! Кто стал бы вешать у себя в гостиной свиное сердце?! – Я бы не стала. – Ты ведь ей не сказала, что узнала о ней от меня? – Прежде чем я успела ответить, Саманта проговорила: – Он женился на ней лишь потому, что она притворилась беременной. – Женщины до сих пор так поступают? – спросила я, зная о том, что они не были женаты. – И что Беннетт сделал, когда узнал, что она обманула его с беременностью? – Она еще с выкидышем разыграла спектакль. Ничего он не сделал, просто ее пожалел. Я знала, что Беннетт был не способен кого-то жалеть. Жалость есть сострадание, а Беннетт сострадать не умел. – Он уверен, что она до сих пор на него злится, – сказала Саманта. Меня страшно нервировало, что она говорит о Беннетте в настоящем времени. Мне не хотелось поощрять чьи-то больные фантазии, пусть даже своим молчанием. Когда Саманта бросила трубку, я с облегчением вздохнула. Она была сумасшедшей, или опасной, или опасной и сумасшедшей одновременно. И мне как-то совсем не хотелось такого счастья. Ближе к вечеру пятницы я окончательно поняла, что у меня нет никаких планов на выходные. Еще год назад я бы ужасно переживала по этому поводу, но сейчас я была рада, что у меня впереди несколько «тихих дней дома». Мне было необходимо почувствовать себя нормальным человеком – человеком, которому не надо трепать себе нервы из-за предстоящего судебного слушания или беспокоиться о других невестах своего мертвого жениха. Я подхватила на руки малышку Оливку и, вместо того чтобы сказать ей: «Пойдем гулять», сказала: «Пойдем пообедаем». Я посадила ее в сумку, совершенно забыв, что там лежит целая куча разнообразных собачьих лакомств. Так что Оливка устроилась со всеми удобствами. День Благодарения миновал, и улицы уже начали потихоньку украшать к Рождеству. Я обещала Стивену, что принесу пирог, поэтому первым делом я отправилась в «Блу стоув» на Грэм-стрит. День выдался холодным и ясным. Небо было белесым, как это часто бывает в Нью-Йорке зимой. Я решила прикупить что-нибудь симпатичное для дома и зашла в «Идеальное будущее» на Шестой улице – посмотреть, что у них есть. Открывалка для бутылок, которая представляла собой самый обыкновенный гвоздь, вбитый в дощечку (18,99 доллара). Картонные журнальные столики, сделанные в виде миниатюрных грузовых контейнеров, вложенных один в другой (59,99 доллара). Черная геометрическая люстра, внутри которой как будто мерцала крошечная галактика (12 500 долларов). Черная диванная подушка с узором в виде завитка дыма (250 долларов). В общем, понятно, что вся эта красота была явно мне не по карману. Я заглянула в винтажный магазинчик «Таинственный поезд», но подушек там не было – только одежда. В «Двух Джейках» на Уайт-стрит продавалась в основном мебель, и там нашлись «акцентирующие подушки» пастельных тонов. Они стоили вполне по-божески, 39 долларов, и одну я купила. Потом я пошла в парк Гранд Ферри – ради Оливки. Присев на скамейку у самой реки, я вытащила собаку из сумки. Но она не захотела побегать: уселась рядом со мной на скамейке и так и сидела. Вид на Манхэттен был просто чарующим. Он не нуждался в метафорах и сравнениях, он был восхитителен сам по себе. Я посадила Оливку обратно в сумку, и мы пошли в хозяйственный супермаркет, где был огромный отдел домашних растений. Главной достопримечательностью магазина был огромный упитанный боров по имени Франклин, живший в специальном загоне (размером с квартиру-студию в Уильямсберге) среди тысяч растений, предназначенных на продажу. Я взяла несколько маленьких ящичков с зеленью для кухни и горшок с ароматной лавандой для спальни. Я занесла покупки домой, покормила Оливку и снова вышла на улицу, но уже без нее. Я сто лет не была в кино. Я доехала до Юнион-сквер – там больше всего кинотеатров, и все они недалеко от метро. В многозальных киноцентрах давали сплошные блокбастеры, ни один из которых меня не прельстил. А вот в одном небольшом кинотеатре в Ист-Виллидж шел полнометражный документальный фильм «В двух шагах от того, чтобы стать звездой», о чернокожих бэк-вокалистках, работавших на подпевках у известных исполнителей. Среди знакомых мне женщин, по-настоящему поразивших мое воображение, была одна бэк-вокалистка, которая никогда не стремилась сделать сольную карьеру. Ее интересовала гармония, создаваемая несколькими голосами. Конечно, я говорю о Селии. В нашу последнюю встречу Селия рассказала, что в какой-то момент она вдруг перестала понимать, как строить гармонию. Это ее испугало, и она бросила петь. Поначалу она страшно переживала, а потом поняла, что судьба подает ей знак: пора учиться чему-то новому и строить гармонию иного свойства. Вот так Селия и начала гармонизировать жизни попавших в беду людей и помогать им справляться с невзгодами. * * * – Только не говори «нет» так вот, с ходу, – сказала я Стивену, когда мы кружили в поисках свободного места на стоянке перед зданием суда на Скермерхорн-стрит. – Но эта девушка-волонтер, которая будет сегодня свидетельствовать в защиту… Может быть, она тебе понравится. – Морган! – Ты же любишь активных, спортивных – женщин. – Уже не люблю. После того, как Клэр заставляла меня тренироваться с ней к марафону. – Так вот почему вы расстались? Хотя те тренировки пошли тебе только на пользу. Ты тогда был в прекрасной физической форме. – В том-то и дело, что только в физической. Я знала, что Стивен не горит желанием заводить романтические знакомства. Он еще не пришел в себя после того, как его бросила Клэр, с которой они прожили два года. Клэр хотела, чтобы он перешел в «частный сектор» и делал деньги, но Стивен не хотел уходить из AVAAZ. – А она симпатичная? Меня до сих пор поражало это – хотя, по идее, давно пора было привыкнуть, что мужчины всегда задают этот вопрос. Причем первым делом. – Вон там, справа. – Я указала на свободное место, куда можно было поставить машину. – Сейчас сам увидишь. Зал, отведенный под слушание, производил удручающее впечатление: весь какой-то обшарпанный и убогий. Скамья, на которую мы уселись, была сплошь изрезана инициалами. Стол судьи тоже был весь исцарапан. Я легонько пихнула Стивена локтем. – Вот она. Я указала глазами на Билли. Помимо вполне очевидных причин, я с таким рвением взялась улаживать личную жизнь брата еще и потому, что мне было приятно хоть в чем-то вернуться к нормальной жизни, из которой я выпала совершенно. Билли сидела рядом с Маккензи. Я впервые увидела Маккензи одетым для выступления перед судом. В строгом костюме, элегантный, холеный, он производил впечатление не просто профессионала, знающего свое дело, – он производил впечатление победителя. Билли тоже оделась весьма уместно. Вместо тяжелых байкерских ботинок – изящные кожаные сапожки. Облегающие черные джинсы, белая рубашка, простой черный пиджак. Волосы гладко зачесаны назад и собраны в хвост на затылке. Стивен шепнул мне на ухо: – Класс! После того, как нас всех привели к присяге, Маккензи обратился к судье: – Ваша честь, для начала я хотел бы напомнить присутствующим статью седьмую закона о регулировании сельского хозяйства и рынков, принятого в штате Нью-Йорк. «Собака не может быть объявлена опасной, если суд установит, что ее нападение на человека было спровоцировано самим потерпевшим. Агрессивное поведение собаки признается оправданным, если пострадавший, раненый или убитый человек, избивал или мучил собаку или ее щенков, а также угрожал физическим насилием собаке или ее щенкам». Маккензи достал из портфеля толстую папку. – Позвольте представить суду основное вещественное доказательство: копию следственных материалов бостонского полицейского управления по делу об убийстве Сьюзен Рорк. В ходе следствия установлено, что мисс Рорк была убита ударом молотка по затылку, после чего ее тело выбросили из окна. Главным подозреваемым был Джеймс Гордон, он же Беннетт Во-Трюдо. Нападение, приведшее к смерти этого человека, произошло меньше чем через месяц после убийства мисс Рорк. Погибший неоднократно проявлял склонность к насилию. Тучка, пиренейская горная собака, живет у Морган Прагер с двухмесячного возраста и ни разу не проявляла даже намека на агрессивное поведение. Нечистокровного питбуля Джорджа мисс Прагер взяла из приюта полгода назад, и за все эти полгода он тоже ни разу не проявил никакой агрессии. Маккензи представил судье все документы по обеим собакам: выписки из медицинских карт, юридически заверенные характеристики, данные ветеринаром, и результаты тестирования особенностей темперамента. – Мне хотелось бы выслушать показания свидетеля, волонтера в муниципальном приюте, где собаки содержатся на карантине последние три месяца. Билли поднялась на ноги, поздоровалась с судьей, назвала ему свое имя и сообщила, по каким дням бывает в муниципальном приюте, где работает с собаками, содержащимися на карантине. Ее короткая речь произвела на меня впечатление. Она держалась уверенно, говорила по делу, без лишних слов, четко и убедительно. Все ее замечания выдавали хорошее знание предмета, и при этом она не вдавалась в ненужные подробности и не пыталась объяснять очевидное. Я переглянулась со Стивеном. Похоже, Билли произвела впечатление и на него. Следом за Билли выступил Стивен. Он подтвердил, что на его памяти обе собаки ни разу не проявляли агрессии. – Сестра взяла Тучку, когда та была еще щенком. Мы вместе ездили забирать ее из питомника. – Как хорошо вы успели узнать питбуля? – спросил судья. – Я бывал у сестры примерно раз в две недели, и мне всегда нравилось играть с Джорджем. Он всегда был очень ласковым. Судья спросил у Маккензи, что еще тот имеет сказать в защиту собак, прежде чем будет объявлен перерыв для принятия решения. Маккензи сказал, что хотел бы напомнить суду, что 4 апреля 2013 года на слушании дела «Роупп против Конрада» в протоколе суда первой инстанции штата Нью-Йорк было записано: «При принятии решения об опасности собаки для человека необходимо учитывать все сопутствующие обстоятельства. Осуждение каждой конкретной собаки исключительно на основании ее принадлежности к определенной породе не может считаться законным». Судья сказал Маккензи, что объявит свое решение в три пополудни, и Билли предложила сходить пообедать. Сказала, что знает неподалеку один замечательный ресторанчик. Когда мы пришли туда, я заметила, как округлились глаза у Стивена: Билли привела нас в кришнаитский храм. Это было обычное здание из красного кирпича, и только три гипсовые арки над входом хоть как-то напоминали индийскую архитектуру. Ресторанчик, – вернее, кафетерий – располагался в подвале. Там подавали исключительно вегетарианские блюда. Я заметила, что Стивен взял только морковь и картофель – два овоща, которые он сумел опознать. Я никогда не умела ждать. Поэтому не смогла удержаться и спросила Маккензи, как он считает: какое решение примет судья? И немедленно извинилась за то, что так на него наседаю. Билли села рядом с Маккензи, напротив Стивена. Я давно поняла, что при знакомстве с целью «сватовства» избежать напряжения и неловкости удается вернее, если один из тех, кого знакомят, не знает, что его «сватают». – Почему-то мне кажется, что судья не преминет воспользоваться данным случаем, чтобы в очередной раз проявить общепринятую нетерпимость к питбулям, – сказала Билли. – А может, он нас удивит, – сказал Маккензи. – Когда прочтет полицейский отчет. Стивен выразил осторожный оптимизм. Я заметила, что, даже когда говорил Стивен, Билли смотрела на Маккензи. Если я это заметила, то и Стивен заметил наверняка. Чтобы слегка успокоиться и не сидеть как на иголках в ожидании приговора, я представляла себе, как плыву в теплом Карибском море и смотрю вниз, на белое песчаное дно, словно собранное мягкими складками. Это мысленное упражнение всегда помогало мне снять нервозность. Когда я вернулась к реальности и снова включилась в общий разговор, Билли пыталась поспорить со Стивеном о каких-то юридических нюансах. У меня сложилось впечатление, что она считает себя чуть ли не знатоком в этих делах. – Давайте не будем загадывать, – сказал – Стивен. Маккензи выступил в роли арбитра и поддержал точку зрения Стивена. Билли тут же занялась самоуничижением и извинилась за то, что высказывает дурацкие предположения, хотя совершенно не разбирается в теме. На обратном пути к зданию суда Билли шла рядом с Маккензи, а мы со Стивеном плелись сзади, причем у меня было такое чувство, будто у меня отбирают то, что принадлежит мне по праву. Чувство, надо сказать, неприятное. Стивен шепнул мне на ухо: – Эта женщина – тебе не друг. – Она переживает за моих собак чуть ли не больше меня. Стивен заметил, что она явно зарвалась в своих переживаниях о моих собаках, когда привела Джорджа на тестирование темперамента, не посоветовавшись со мной. А я ответила, что, хотя Билли и вправду взяла на себя слишком много, именно благодаря ей у Джорджа теперь появился шанс. Когда мы вышли из лифта на четвертом этаже здания суда, Маккензи отвел меня в сторонку. – Ну, с богом, – сказал он, положил руку мне на плечо и провел в зал суда. Прежде я никогда не бывала в суде в качестве свидетеля или ответчика, хотя будь у меня больше смелости, то могла бы и побывать. Сейчас мне было стыдно об этом вспоминать. После того как я встретила Кэндис и Дага в кафе, где недолгое время работала официанткой, я все же нашла в себе силы пойти в полицию. Думаю, не последнюю роль сыграла поддержка Кэти. Она убедила меня, что идти надо, и настояла на том, чтобы меня сопровождать. Мы тогда были знакомы всего лишь месяц, но я уже поняла, что Кэти – мой добрый ангел. Я не смогла заявить об изнасиловании, когда это имело какой-то смысл: сразу после того, как Даг высадил меня у автовокзала, и образец его спермы – вещественное доказательство – еще был во мне. Не смогла, потому что мне не хватило ни смелости, ни решимости. Мое желание дистанцироваться от произошедшего ужаса возобладало над чувством гражданской ответственности. Я совершенно не думала о том, что, если оставить этих людей безнаказанными, у них появятся новые жертвы. Я не думала о других. Мне надо было защитить себя. Когда мы с Кэти все же пришли в полицию, с моей стороны это был скорее символический шаг, нежели поиски правосудия. Преступление было совершено месяц назад, у меня не осталось никаких физиологических доказательств, я вошла в дом преступников по собственной воле, я даже не знала их адрес. Полицейский, принимавший мое заявление, был добр и внимателен. Заполнив все бланки, он посадил нас с Кэти в машину и провез по району вблизи бывшей военно-морской верфи. Но я, конечно, не смогла узнать нужный дом. Туда я приехала ночью, а утром, когда Даг меня увозил, он завязал мне глаза. Я извинилась перед полицейским за то, что он только зря потратил время. А он сказал, что мне не за что извиняться. Сказал, что я правильно сделала: обратилась в полицию и подала заявление. Но я-то знала, что подавать заявление надо было вовремя, по горячим следам. Возможно, тогда эта парочка извращенцев оказалась бы на скамье подсудимых и я бы свидетельствовала против них, и, может быть, их отправили бы в тюрьму. Моими стараниями. Мы все уселись в первом ряду. Судья вышел к нам и без всяческих предисловий зачитал приговор: – В соответствии со статьей сто двадцать третьей (пункт второй) закона о регулировании сельского хозяйства и рынков, принятого в штате Нью-Йорк, а также в целях охраны здоровья и жизни граждан суд постановил: пиренейская горная собака остается в муниципальном приюте, специализирующемся на содержании особо опасных собак, что станет лучшим решением для защиты как граждан, так и самой собаки от возможного вреда. Маккензи взял меня за локоть, словно для того, чтобы удержать меня на месте, пока судья зачитывал приговор Джорджу: умерщвление посредством «гуманной эвтаназии», как это называется на заумном юридическом языке. Судья сказал, что Джорджу осталось жить двадцать четыре часа, после чего объявил разбирательство завершенным. – Это еще не конец, – шепнул мне Маккензи. – Мы можем подать апелляцию. – Для обоих? – Для начала для Джорджа. Надо просить об отсрочке казни и добиваться, чтобы и его тоже определили в приют. – Но в хороших приютах нет мест, – сказала Билли. – Они даже закрыли запись в листы ожидания. – И что будет с Тучкой, если в приютах нет мест? – спросила я. – О Тучке мы побеспокоимся позже. Сейчас мне надо заполнить все документы на прошение об отсрочке для Джорджа, – сказал Маккензи. – Стивен, ты развезешь всех по домам? Я тебе позвоню сразу, как только что-то будет известно. Стивен, Билли и я вышли из здания суда – Билли шла впереди – и направились к метро. – Никто не любит питбулей, – сказала Билли. – Я забрала Джорджа из приюта, чтобы спасти от усыпления. И вот вам пожалуйста, – сказала я. – Ты подарила ему любовь, которой иначе он бы и не узнал, – сказал Стивен. Я понимала, что Стивен хочет меня утешить, но его слова совершенно не успокаивали. У входа в метро мы распрощались. Стивен направился к своей машине, чтобы ехать обратно в Манхэттен. Билли тоже куда-то сорвалась, не сказав, куда именно. А я спустилась в метро и отправилась домой в Уильямсберг. Ждать и надеяться. Когда-то я читала книгу о сложных и бурных отношениях мужчины и женщины, и там была одна сцена, в которой женщина обращается к партнеру и говорит: «Все могло быть легко и просто». Меня тогда очень тронула эта фраза, это отчаянное и простое человеческое желание. Но что в жизни дается легко? Маккензи позвонил ближе к вечеру. Новости были неутешительными. Судья отклонил прошение об отсрочке казни для Джорджа. Завтра он будет умерщвлен посредством смертельной инъекции. В голосе Маккензи явственно слышалось напряжение. Он сказал, что собирается подавать апелляцию на пересмотр приговора для Тучки. Он будет добиваться, чтобы ее отпустили домой, с соблюдением всех мер безопасности, предписанных законом, как то: намордник и прочее. – Мне очень жаль, – сказал он. Я отказывалась поверить, что ничего сделать нельзя. – Хочешь, сходим к нему в приют вместе? – спросил Маккензи. – Встретимся прямо там, завтра утром. – Да, конечно. Я была благодарна Маккензи за это предложение. Вообще-то я собиралась поехать к Джорджу уже сейчас, но не сказала об этом Маккензи. Мы договорились встретиться в приюте завтра, в 11:00. Я позвонила Билли и сказала, что хочу принести Джорджу вкусное угощение, и попросила ее провести меня к нему. Она сказала, что сегодня не ее смена, но она все равно приедет, и да – мы угостим Джорджа на славу. Я сходила на рынок и купила килограмм отборной говядины. И полкило ветчины в желе. И большой пакет картофельных чипсов. Какого черта, дружище! Можно уже не заботиться о здоровье. В приют я поехала на метро и по дороге слушала музыку, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей. У меня в плейлисте была песня Джека Уайта «Помеха любви». Эта песня мне нравилась и в лучшие времена, а сейчас она очень точно передавала мое душевное состояние. Любви всегда что-то мешает, разве нет? «Я хочу, чтобы любовь… всадила в меня острый нож…» Я вышла на Сто шестнадцатой улице и направилась в сторону реки. Поднялся сильный ветер. На набережной волонтеры выгуливали собак из приюта, на собаках были надеты тонкие попонки с надписью большими буквами: «ВОЗЬМИ МЕНЯ ДОМОЙ». На автобусной остановке пожилая латиноамериканка пританцовывала под музыку, звучавшую у нее в голове. Из окна на втором этаже сквозь решетку высунулась чья-то рука и вытряхнула на улицу пыль из мешка от пылесоса. Мостовая была усеяна куриными костями – обычное дело, хоть и загадочное. Три доминиканки вовсю флиртовали с парой мужчин, привлекших их внимание. Я это заметила потому, что женщины были действительно яркими – из тех, кто знает себе цену и уверен в собственной неотразимости. Билли ждала меня у центрального входа в приют. Она крепко меня обняла и провела к служебному входу. Я старалась не встречаться взглядом с работниками приюта и вести себя так, словно я здесь «своя». Билли привела меня в помещение, где моих собак держали в отдельных запертых клетках. Она напоминала опытного метрдотеля: идет, словно танцует, изо всех сил старается поддерживать хорошее настроение у посетителей, всех привечает, всех ободряет, не дает погрузиться в отчаяние, которым буквально пропитано это ужасное место. Я была очень ей благодарна за ее кажущуюся небрежность и легкость – и неизменную доброту. Мне сразу стало спокойнее. Даже собаки в присутствии Билли становились спокойнее. Мы с Билли уселись прямо на грязном полу, так близко друг к другу, что наши плечи соприкасались. Мы по очереди брали из пластикового контейнера кусочки мяса и кормили обеих собак через прутья решетки. Когда закончились мясо, ветчина и чипсы, Билли достала из сумки хрустящие – хлебцы. Несмотря на обильное угощение, собаки, кажется, удивились, что у нас для них больше ничего нет. …На следующее утро, когда я приехала в приют, Маккензи уже ждал меня у входа. – Я тебе звонил, но ты не брала трубку, – сказал он. – Его забрали раньше. Если по правде, то я была рада, что запомнила Джорджа таким, каким он был вчера – радостно поглощавшим лучший обед в своей жизни, но я все равно пошатнулась, и Маккензи пришлось обхватить меня обеими руками, чтобы я не упала. Мы так и стояли, обнявшись, на холодном ветру. Просто молча стояли, и все. Маккензи не пытался меня утешать. И правильно делал. * * * В День благодарения я поехала к Стивену, хотя настроение у меня было вовсе не праздничное. Он сказал, что закажет готовый обед в «Ситарелле» с доставкой на дом, так что мне надо будет принести только пирог. Я уже подходила к дому Стивена, когда у меня зазвонил мобильный. Это была Билли. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. И хочу, чтобы ты знала: ты не одна. – У тебя есть на сегодня какие-то планы? – спросила я, подумав, что если планов у нее нет, то можно было бы пригласить ее в гости к Стивену. – Я работаю волонтером в бесплатной столовой для бездомных – при церкви Святой Цецилии в Гринпойнте. Я сразу же осознала собственное ничтожество, но тут же сказала себе: «Не дури». Билли – молодец, она делает доброе дело, но это не значит, что я законченная эгоистка, если я в праздник иду в гости к брату. – Если освободишься до восьми – и будет желание, – приходи в гости к моему брату. На тыквенный пирог. – Спасибо за приглашение, но вечером я занята. Маккензи пригласил меня в бар. У меня перед глазами встала мутная пелена, как это бывает перед жестоким приступом мигрени. Я чувствовала себя абсолютно растерянной и беспомощной. – Морган? Ты где? Я поняла, что тупо молчу в трубку. – Я здесь. – Я тебя огорчила? Погоди… ты же не интересуешься Маккензи? – Я пока не готова даже задумываться о чем-то таком, – еле сумела выдавить я. – Да, наверное. Но ты же понимаешь, чем он меня зацепил. Добрый, умный, красивый. – Я спускаюсь в метро, – солгала я. Билли передала привет Стивену. Стивен набрал столько еды, что ее хватило бы с избытком на дюжину гостей. – Надеюсь, у тебя в холодильнике хватит места, – сказала я. По телевизору шел документальный фильм, который мы со Стивеном смотрели и раньше, уже два раза. Фильм о Дэнни Уэе, спортсмене, который перепрыгнул Великую Китайскую стену на скейтборде. «В ожидании молнии» занимал почетное место в коллекции Стивена. Брат собирал DVD с фильмами о героях экстремального спорта. Мы часто смотрели их вместе. Фильмы о Дэнни Уэйне, Лэрде Гамильтоне, Трэвисе Пастране. Это очень вдохновляло: истории о людях, добившихся поразительных результатов в любимом деле вопреки многочисленным трудностям и помехам. Когда я пришла, Стивен уже накрыл стол и даже зажег свечи. Картину портил лишь вид самого Стивена, который встретил меня во фланелевых пижамных штанах и скейтбордистской футболке с надписью THRASHER. – Смотрела бы на него каждый день, – сказала я, кивнув на экран телевизора. – Хочешь вина? – Я хочу выпить. У тебя есть водка? Брат достал из морозилки бутылку «Столичной». – Ты заслужила. – Он передал мне бутылку. Я налила себе двойную порцию. Стивен последовал моему примеру. Мы подняли бокалы. – За Джорджа, – сказал он. Мы уселись за стол, сервированный так роскошно, что хоть сейчас на фотографию и в рамку. Я положила себе на тарелку всего понемножку, хотя знала, что есть не смогу. – Мне сейчас позвонила Билли. Я пригласила ее сюда, к нам, но у нее сегодня свидание с Маккензи. Я ждала, что скажет Стивен. Иногда мы сами буквально напрашиваемся на то, что нас убивает. – Он опять с ней встречается? – спросил Стивен, а потом резко умолк, заметив, как меня резануло это «опять». – Слушай, у них все это продлится минуты три. Возможно, все три минуты уже истекли. – Черт, он уже с ней переспал? – Ну, она девушка видная. Высший класс. – Он сам так сказал или это твое наблюдение? – Ты же ее видела. И что я видела? Красивую и решительную молодую женщину, чья уверенность в себе могла бы запросто крушить стены. Кто из мужчин перед ней устоит? – Но этого я не предвидел, – сказал Стивен. – Почему нет? – Ты не знала Луизу, жену Маккензи. Думаю, он до сих пор не пришел в себя после ее гибели. Она училась с нами на юрфаке. Она была из тех редких людей, кто не зациклен на себе. Я сам был немножко в нее влюблен. Как и все парни на факультете. – Она была настолько неотразимой? – Она была настоящей. Всегда в мире с собой. Всегда уверена в себе. Никакой ложной скромности. Кстати, я никогда не понимал, почему многие женщины думают, что мужчин привлекает застенчивость. Это же глупо. Клэр была точно такой же: всегда уверена в себе и знает, чего хочет. – Я знаю о смерти Луизы. – Он тебе рассказал? Он никому об этом не рассказывает. – Я нашла в Интернете. Стивен уже все доел. А я даже и не притронулась к еде у себя на тарелке. Я могла бы и дальше расспрашивать брата о его бывшем сокурснике. Но что мне хотелось узнать? Почему Маккензи пригласил на свидание Билли, а не меня? Стивен все равно бы не ответил. Вместо того чтобы взять себе добавки, Стивен просто поменялся со мной тарелками. Ему хватило такта не спрашивать, почему у меня нет аппетита. Я налила себе еще водки, чтобы поддержать компанию. Еще на полчасика. Третью порцию «Столичной» мне налил бармен в «Острове Скай». Я подумывала позвонить Амабиле, который жил неподалеку. Я была не готова возвращаться домой, но знала, что Амабиле справляет праздник в кругу большой доминиканской семьи, а большого семейного застолья мне как раз и не хотелось. Раньше я не бывала в «Скае». Обычно я хожу в «Баркаду» и играю на доисторических игровых автоматах вроде «Пивнушки». Как будто вновь возвращаюсь в детство. В «Острове Скай» все было иначе: шотландский дух, черная кожа, посетители-шотландцы, которые не отмечают День благодарения. На стене за барной стойкой висит фотография в рамке: королева в компании сидящих рядком шотландцев в килтах. У мужчины, сидящего справа от королевы, килт задрался, явив миру голые гениталии. Я оглядела толпу посетителей. Мужчин больше, чем женщин. Больше хипстеры, чем горцы. Я достала из сумки смартфон и проверила Tinder. Я завела там учетную запись еще до того, как познакомилась с Беннеттом. На экране всплыла фотография голого по пояс парня в спортивных шортах. Имя пользователя – Болотная тварь. Хотите с ним встретиться? – спросило всплывающее меню. Да? Нет? Может быть? Я выбрала Может быть. Хотите узнать, где сейчас Болотная тварь? Я выбрала Да. Он находился буквально в двух кварталах от меня. В тот момент, когда я выбрала Да, у него появилась возможность увидеть мой профиль и фотографию. У него в профиле было написано, что он актер и инструктор по рукопашному бою. И что ему нравятся индийские фильмы, русская водка и американские женщины. Я набрала сообщение: У меня – два из трех. Я уже почти допила свою русскую водку, когда пришло сообщение от Болотной твари. Он спрашивал, где я. Я набрала название бара. Не прошло и пяти минут, как в бар вошел стройный и мускулистый парень, и даже в приглушенном свете на расстоянии в несколько метров я смогла разглядеть, что у него голубые глаза. В сочетании с темными волосами, падавшими на лицо, это смотрелось потрясающе. Где вообще их разводят, таких красавцев? – Ты совсем не такая, как на фотографии, – заметил он без всякого выражения, так что я даже не поняла, что он имеет в виду. Что в жизни я лучше, чем на фотографии, или, наоборот, хуже? – А ты точно такой же, – ответила я, тоже не вдаваясь в подробности. – Я рад, что ты сегодня объявилась. В праздники иногда жутко скучно. Одна умная женщина однажды заметила мне, что если мужчина – красавец, это еще не значит, что он подонок. Я вдруг поняла, что ищу ему оправдания, хотя он вообще ничего мне не сделал. Только ответил на мой запрос. – Взять тебе выпить? – спросил он и подозвал бармена еще до того, как я успела ответить. – Да, – сказала я уже постфактум. Я принялась расспрашивать его, чтобы он рассказал о себе. Не то чтобы меня это сильно интересовало – мне просто хотелось слушать его голос. Я всегда питала слабость к красивым мужским голосам. А у него был красивый голос. Низкий, бархатный, звучный и такой… доверительный. Иногда в нем проскальзывал южный акцент. Луизиана? Господи, пусть он будет из Нового Орлеана! В общем-то я почти угадала. Он сказал, что родился в Лафайетте и что по отцу он каджун. А где он играет, в кино или в театре? Это был скользкий вопрос, потенциально неловкий. Он сказал, что сыграл в эпизоде в одном фильме Гаса Ван Сента – роль совсем небольшая, но со словами – и что сейчас ему предложили роль в телесериале на HBO. Мне самой никогда не хотелось стать актрисой, но, как и многих простых обывателей, далеких от театра и кино, меня интересовали люди, избравшие своей профессией актерство. Как актерам удается вживаться в роль? Как они ищут себя? Как вообще все происходит? – Ты собираешься и дальше, – он изобразил в воздухе кавычки, – «узнавать друг друга поближе» или все-таки хочешь развлечься и получить удовольствие? Ему удалось произнести это так, что было неясно, где заканчивается насмешка и начинается обольщение. Это был вызов. И обещание. На меня вдруг снизошло удивительное спокойствие. Я точно знала, что в День благодарения со мной не может случиться ничего плохого. Мы пошли к нему домой. Он жил в Дамбо, в большом многоквартирном доме, вернее, в реконструированном здании склада. В подъезд мы входили не с улицы, а с заднего двора. Если бы не свет в окнах дома, я бы еще сто раз подумала, прежде чем заходить. Квартира была достаточно просторной. У окна, выходившего на Бруклинский мост, висела боксерская груша. Кожаная, коньячного цвета, она была похожа на реквизит для какого-то фильма. – Ты здесь тренируешься? – спросила я. – Нет, – коротко отозвался он. Я шагнула к окну, но он не дал мне насладиться видом. Он подошел ко мне сзади, снял с меня пальто и швырнул его на спинку кресла. Потом схватил меня за волосы и намотал их на кулак. Я вцепилась в его запястье. На мгновение мы оба застыли, как два изваяния. Он отпустил меня первым. Когда я повернулась к нему лицом, он подхватил меня на руки, как жених – невесту, и отнес в спальню. Он уложил меня на кровать и включил свет. – Хочу тебя видеть. На окнах спальни не было ни штор, ни жалюзи. А сами окна выходили прямо на стеклянный фасад современного здания через дорогу. Я ощущала себя экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение, и в то же время чувствовала себя в безопасности. Меня было видно. Он принялся медленно меня раздевать. Он сказал, что его самого удивляет, почему я так сильно его возбуждаю – я совсем не его типа. «Интересно, а стал бы Маккензи говорить что-то подобное? – задалась я вопросом и сама же себе ответила: – Поверь мне, подруга, он о тебе даже не думает». Мысль промелькнула и тут же умчалась прочь. Я вернулась в здесь и сейчас. – А женщины твоего типа делают так? – спросила я, возбуждая себя руками. – А вот так? Я засунула палец в себя. То, что еще полминуты назад смущало меня и отбивало всяческое желание: голые окна, ярко освещенная комната, открытая взорам соседей, – неожиданно придало мне смелости. Я подумала о Билли. Она меня беспокоила и пугала. У меня было странное чувство, что я соревнуюсь с ней на глазах этого мужчины, и в то же время мне хотелось быть ею. Я играла роль. Не сводя с меня глаз, он принялся раздеваться. Я сказала ему: – Нет. И он прекратил раздеваться и присел на корточки в ногах кровати, чтобы видеть меня поближе. Я чувствовала его нарастающее возбуждение, его напряжение от того, что приходится себя сдерживать. Что приходится ждать. Я продолжала себя ублажать. Я никуда не спешила. Я довела себя до оргазма и кончила у него на глазах, в ярко освещенной комнате, где на окнах не было штор. Он так и остался сидеть у кровати, пока я одевалась. Никто из нас не произнес ни слова. Я заметила, что в нескольких окнах дома напротив зажегся свет. Он не попросил меня остаться, чтобы доставить удовольствие и ему тоже. Видимо, так поразился, что беспрекословно меня отпустил. До окончания семестра оставалась всего неделя. Я приехала в Райкерс на последнее занятие с пациентом, которого вела весь последний год. Вернее, которую. Это был транссексуал. Или, точнее сказать, была. Срок ее заключения уже подходил к концу, и через неделю ее должны были выпустить на свободу. Шалонда смогла убедить всех и каждого, что она – женщина. У нее были тонкие черты лица, мягкий мелодичный голос и роскошная грудь, на которую она начала копить деньги еще в старшей школе. Шалонда получила срок за аферу с подделками чеков, которыми, собственно, занимался ее любовник, а в тюрьму загремела она. Но она все равно надеялась, что они опять заживут вместе в их уютной квартирке в Озон-Парке. – Я знаю, что Джей-Джей скотина, но он меня любит, – сказала Шалонда. – И в чем проявляется его любовь? – Мне было действительно интересно. – Он говорил нашим общим друзьям, что любит меня. А они передали мне. – А тебе он этого не говорил? – Он купил мне платье – отметить мое освобождение. Он хочет, чтобы я сделала окончательную операцию. – А чего хочешь ты? – Я хочу, чтобы Джей-Джей был счастлив. Но ты, я знаю, считаешь, что это неубедительная причина. Я поняла, что мы не продвинулись ни на шаг. Шалонда по-прежнему была не в состоянии обозначить собственные желания и нужды. – Я давно поняла, – продолжала она, – что ты либо прав, либо счастлив. Я счастлива, когда Джей-Джей уверен в своей правоте. Наши с Беннеттом отношения были окутаны страшной секретностью, но мое вчерашнее «выступление» перед незнакомым мужчиной в ярко освещенной спальне стало отличным противоядием; это приятно, когда ты диктуешь условия. Сразу же ощущаешь себя хозяйкой собственной жизни. – Что ты сказала? – переспросила я. – Где ты витаешь? – улыбнулась Шалонда. – Явно где-то не здесь. Я почувствовала, что краснею за свою оплошность, непростительную для профессионала. Я извинилась, сославшись на бессонную ночь, и включила внимание. – Я говорю, что я знаю, кто я такая. Независимо от внешних проявлений. Операция по смене пола ничего у меня не отнимет. Ну, за исключением вполне очевидного. Я себя чувствовала обманщицей. Из наших бесед я получала не меньше Шалонды, если не больше. Ее четкое осознание своего «я», ее спокойная мудрость – чем больше мы с ней говорили, тем лучше я себя чувствовала. Я сказала Шалонде, что для меня было истинным удовольствием с ней общаться, и выразила надежду, что она будет держать меня в курсе, как у нее все сложится на свободе. Дала ей свою визитку, на которой от руки написала номер домашнего телефона. Мы обнялись на прощание, и Шалонда сказала: – Это прекрасно, когда ты сама себя удивляешь! Она что, умела читать мысли? Вчера ночью я точно сама себя удивила. Я решила пройти по мосту пешком, пусть даже он был похож на военную зону с заграждениями из колючей проволоки и контрольно-пропускными пунктами. На улице было ветрено и прохладно. По дороге я размышляла о том, что «прекрасного и удивительного» у меня в жизни хватает с избытком – спасибо Беннетту. Но, как оказалось, сюрпризы еще не закончились. Проходя мимо стенда с газетами у входа в маленький продуктовый магазинчик, я обратила внимание на заголовок передовицы «Пост». «Бессердечность». В статье сообщалось, что пятидесятидвухлетняя художница из Саг-Харбора была найдена мертвой в собственной загородной студии. Женщину зверски убили: вырезали ей сердце. Я присела на какой-то пластиковый ящик, стоявший на тротуаре, и наклонилась вперед, упершись лбом в колени. Не знаю, сколько я так просидела, но потом все же нашла в себе силы подняться и купить газету. Продавцу пришлось выбежать за мной на улицу, чтобы отдать сдачу. В статье было написано, что убийца положил вырезанное сердце на грудь убитой. Тело лежало под большими автопортретными фотографиями, на которых художница прижимала к груди свиное сердце. Вскрытие установило, что убийство было совершено ровно неделю назад. По факту убийства возбуждено уголовное дело, но пока что у следствия нет никаких зацепок. Ровно неделю назад я была в этой студии. Собака Пэт бросалась на окно, потревоженная звуком снаружи. Получается, я очень вовремя оттуда ушла. Если бы я задержалась подольше, меня бы тоже убили? От одной только мысли об этом мне стало плохо. Убийца Пэт видел меня в окнах? Это он шел за мной по лесу? Может быть, он наблюдает за мной и сейчас? Только не он, а она. Я поймала такси и назвала водителю адрес Стивена. Мне пришлось просить брата заплатить за меня таксисту. У меня не было денег на дорогу из Куинса. – Сегодня будешь ночевать у меня, – заявил Стивен, когда я ему рассказала, что произошло. – А как же Оливка? – Протащим ее контрабандой. В доме, где живет Стивен, не разрешают держать собак. – Где живет Пэт, мне сказала Саманта. Она до сих пор верит, что Беннетт жив. Говорит, он ей пишет и присылает цветы. Стивен спросил: – Как ты думаешь, Саманта способна на такое зверство? – Мне кажется, она следила за мной в Саг-Харборе. – Ты мне об этом не говорила. Надо было сообщить в полицию. – Они не приняли меня всерьез, когда я звонила насчет Сьюзен Рорк. – Ты с ней не общалась прямо в день убийства. – Стивен вручил мне свой мобильный телефон. Я сделала, как он просил. Позвонила в полицейское управление округа Саффолк и сообщила тамошнему детективу о своих подозрениях. Я очень старалась, чтобы мой голос звучал рассудительно и спокойно, в стиле «вы только не думайте, что у меня едет крыша». Предположила, что это может быть уже не первое убийство, и рассказала про смерть Сьюзен Рорк. Детектив попросил меня приехать к ним в управление завтра утром и сделать официальное заявление. Завершив разговор, я вконец обессилела и буквально упала в кресло. Так я и сидела, подперев подбородок ладонью и тупо глядя в пространство – олицетворение отчаяния и пораженческих настроений. Наконец Стивен спросил, не пора ли ехать за Оливкой. Только теперь я заметила, что, пока я говорила по телефону, Стивен освободил сумку, с которой ходил в спортзал, и положил в нее мягкий флисовый плед и несколько полотенец – теплых, только что из сушилки – для моей маленькой собачки. * * * В местных новостях, сообщавших о смерти Пэт, сказали, что она была внучкой Пола Леви, художника-абстракциониста-экспрессиониста, современника де Кунинга и Поллока, известного серией картин «На бойне» – гигантских черных холстов с красными пятнами, изображавшими туши. Художник «ради искусства», он не был богат и всемирно известен, как его друзья и собратья по цеху, но его работы очень ценились знатоками. Мы со Стивеном отслеживали все новости на всех телеканалах. Мне нужно было услышать все сообщения об этом зверском убийстве. Но сколько бы сюжетов я ни пересмотрела, мне все равно было трудно поверить в реальность случившегося. Нэнси Грейс была в ударе: согласно одной из версий, Пэт могла стать жертвой последователей некоего местного религиозного культа, практиковавшего ритуальное убийство животных. За последние полгода на востоке округа Саффолк пропало немало домашних питомцев. Собаку убитой до сих пор не нашли. Еще одна версия: убийство в состоянии наркотического опьянения. Подозреваемых нет. – Нэнси Грейс не знакома с Самантой, – заметила я. Одним из гостей студии был какой-то культуролог, знаток ритуальных жертвоприношений. Он сказал, что ритуал вырезания сердца у животных существует во многих анимистических религиях. Сердце символизирует силу. Если откусить от него кусок, тебе передастся вся сила животного. Но вырезать сердце у человека и оставить его на груди у трупа – это уже святотатство. Такого нет ни в одной из религий. Это простой акт насилия, без какой бы то ни было духовной составляющей, сказал культуролог. Нэнси Грейс спросила, не кажется ли ему, что здесь замешана секта иной направленности. Может быть, наподобие «Семьи» Чарльза Мэнсона. Культуролог ответил: – В данном случае акт насилия был явно личного свойства. Я попросила Стивена передать мне мобильный телефон, лежавший на столике рядом с ним. Я позвонила Амабиле и попросила его съездить завтра со мной в управление. Мне нужен был полицейский, который мне поверит, а не запишет в подозреваемые. Я знала, что двоюродный брат Амабиле работает в полицейском управлении округа Саффолк следователем по уголовным делам. – Он тебя выслушает, – сказал Амабиле. – Он хороший, надежный мужик. Могу тебя подбросить, если тебя не смущает поездка на мотоцикле. Амабиле, вот кто хороший, надежный мужик. Так я ему и сказала. Поездка на мотоцикле по обледенелым, засыпанным солью трассам в начале зимы – удовольствие ниже среднего. Всю дорогу у меня в голове вертелись дурацкие фразы типа «мотоцикл – укороченный путь на тот свет». Да, Амабиле выдал мне шлем, но, если мы перевернемся, шлем спасет только голову, да и то не факт. С другой стороны, это было весьма эротично: прижиматься к спине симпатичного парня, обнимая его за талию. Меня беспокоило только, что Амабиле мог неправильно это истолковать. Мне казалось, он до сих пор жалеет о том, что у нас с ним ничего не получилось. Когда мы прибыли на место и я слезла с мотоцикла, у меня подкосились ноги, затекшие во время поездки. Амабиле приобнял меня за талию, не давая упасть. Когда я поняла, что уже могу твердо стоять на ногах, он меня отпустил, и мы вошли в здание полицейского управления, держа шлемы в руках. Бьенвенидо, двоюродный брат Амабиле, пригласил меня пройти в пустую допросную и принес чашку горячего кофе. – Возможно, я была последней, кто видел Пэт Леви живой. Я рассказала о своей поездке к Пэт. Сказала, что это была наша первая и единственная встреча. – В котором часу вы приехали и когда уехали? Это был первый вопрос в долгом допросе, продолжавшемся больше часа, с целью исключить меня из списка возможных подозреваемых или же, наоборот, записать в этот список. Бьенвенидо передал свои записи другому полицейскому, чтобы тот проверил изложенные мною факты, и спросил, не заметила ли я в тот день что-то странное в поведении Пэт. Я сказала, что проще было бы перечислить, что в ее поведении не было странным, и спросила, говорил ли ему Амабиле, что Пэт когда-то жила с моим покойным женихом. – Я знаю всю вашу историю, – сказал Бьенвенидо. – Что еще вы мне можете сообщить? – Наверное, вам стоит проверить Саманту Купер. – Я объяснила ему почему. Когда мы закончили, Амабиле сказал: – Спасибо, дружище. Я тебе очень признателен. Я тоже его поблагодарила, а Бьенвенидо ответил: – Не за что. Это моя работа. Амабиле настоял на том, чтобы отвезти меня домой. Все дорогу – на заднем сиденье мотоцикла, на студеном ветру, от которого не спасала теплая куртка, – я размышляла о том, насколько обоснованны мои подозрения. Какие у меня доказательства? Может быть, между убийствами этих двух женщин нет вообще никакой связи? А потом я подумала о третьей женщине, которую надо было принять во внимание. Стивену не понравилась моя идея. И это еще мягко сказано. – А вдруг Саманта права и Беннетт все-таки жив? Тело так и не опознали. – Я точно знаю, что это он. – Ты была в шоке, могла ошибиться. А вдруг этот Джимми Гордон жив, здоров и прячется в доме у матери? А ты собираешься туда ехать! – ДНК спермы, найденной в теле Сьюзен Рорк, совпадает с ДНК тела, которое обнаружили у меня в спальне. – Кто-то шлет Саманте цветы, – сказал – Стивен. – Она ненормальная. Может, она их сама себе шлет. – Ты не можешь знать наверняка. – Можно взять твою машину? – Ты не знаешь, чего ожидать. Плюс к тому, если кто-то действительно шлет Саманте цветы, это может быть и газлайтинг[4]. Если кто-то пытается свести Саманту с ума, я не хочу, чтобы это ударило по тебе. Может быть, это тот же человек, который заманил тебя в Бостон. – Я почти уверена, что это была Саманта. – Ключевое слово «почти», – сказал Стивен. – Зачем тебе туда ехать? Что ты надеешься там узнать? – Мне нужно понять одну вещь. Если кто-то и может мне в этом помочь, то только она, его мать. Как меня угораздило в него влюбиться? – А почему ты считаешь, что она сможет тебе помочь? – Потому что она, наверное, тоже его любила. * * * Дорога в Рейнджели, штат Мэн, заняла девять часов, и у меня имелось достаточно времени, чтобы поразмыслить о том, во что может вылиться моя затея. Я остановилась у реки Андроскоггин и вышла проветриться, хотя на улице было холодно и противно. Но мне надо было собраться с духом, прежде чем ехать в «Озерный дом», маленькую домашнюю гостиницу, которой владела мать Беннетта. Зимой в засыпанном снегом Рейнджели пустынно и тихо; не то что летом, когда городок наводняют туристы и в гостиницах и коттеджах на берегу озера не остается ни одного свободного – места. Я не спешила в «Озерный дом». Мама Беннетта ждала меня к вечеру, и по дороге я уже тысячу раз пожалела, что дала ей себя уговорить остаться на ночь. Когда я сказала по телефону, что мы с ее сыном хотели пожениться, она решила, что я звоню потому, что собираюсь приехать на похороны. (Она сама узнала о смерти сына, которого не видела много лет, всего десять дней назад.) Похороны были назначены на воскресенье. Мне удалось скрыть свое замешательство. Я уже начала понимать, во что ввязываюсь. Я не назвала истинную причину, по которой хотела с ней встретиться. Мать Беннетта была очень приветлива и сердечна. Она сказала, что ей будет приятно со мной познакомиться и что мое присутствие на похоронах для нее многое значит. Я не смогла отказать этой женщине – матери, только что потерявшей сына, и согласилась остановиться в ее гостинице. Я пообещала себе, что воспользуюсь случаем и разузнаю о детстве Беннетта все что смогу. Я проведу собственное исследование. Я припарковала старенький «Сааб» Стивена в двух кварталах от «Озерного дома». Перед встречей с мамой Беннетта мне хотелось немного пройтись по улице, оценить обстановку, собраться с мыслями. Я прошла мимо двух магазинчиков спортивных товаров, мимо кондитерской с домашней выпечкой, мимо бара – почти пустого, за исключением двух стариков, сидевших у стойки. На другой стороне улицы, за заправочной станцией и стоящими в ряд ресторанчиками и кафе, виднелось озеро Рейнджели, местами затянутое коркой льда. Я почему-то решила, что гостиница будет похожа на те живописные маленькие отели, где проходили наши с Беннеттом свидания. Но вместо воздушных тюлевых занавесок и светильников, имитирующих канделябры с горящими свечами, в окнах «Озерного дома» виднелась только изнанка плотных темных штор. Конечно, я не ожидала, что в декабре подоконники будут пестреть живыми цветами в наружных ящичках, но меня удивило, что мощенная камнем дорожка, ведущая к главному входу, не освещается даже маленькими садовыми фонарями, хотя на улице было уже темно. Сквозь стеклянную дверь просматривалось все фойе. Строгая, скромная обстановка без всяких «красивостей». Стены обшиты некрашеными сосновыми досками. Практичная мебель, по большей части – складная. Дверь мне открыла худощавая седовласая женщина. – Я мать Джимми. Отныне и впредь мне придется себя заставлять думать о Беннетте как о «Джимми». Я протянула руку для рукопожатия, но Рене крепко меня обняла. – Ой, что же мы на пороге стоим? Она мягко подтолкнула меня в теплое помещение, сказала, что чайник только что закипел, и спросила, как давно я обедала. А я сегодня вообще обедала? – Пойдем на кухню. Я разогрею куриный суп. Вчера вечером принес кто-то из соседей. У нас хорошие люди. Все обо мне так заботятся. – Спасибо. Мне подумалось: что бы я ни узнала от нее о Джимми, оно того не стоит. – Можешь выбрать себе любую комнату, какая понравится. Сейчас поедим, и я тебе покажу гостиницу. Сегодня мы будем вдвоем. Сестры Джимми приедут завтра. Черт! Я безотчетно взглянула на дверь, борясь с желанием сбежать отсюда немедленно. Почему сестры не могут приехать сегодня?! Меня совершенно не радовала перспектива провести вечер в компании с безутешной матерью. Впрочем, Рене совершенно не походила на женщину, убитую горем. Ей было, наверное, лет шестьдесят пять, но она носилась по кухне как молоденькая девчонка. Длинные седые волосы заплетены в аккуратную косу. На лице – ни следа косметики. Она была в джинсах, водолазке и теплой фланелевой рубашке в красную клетку. Я подумала, что Рене, наверное, экономит и не включает отопление на полную мощность. В доме было прохладно. Ее глаза покраснели и воспалились, веки припухли, как будто она много плакала – но о чем? О смерти сына или обо всей боли, что он ей причинил? Пока Рене возилась на кухне, я вернулась в фойе, служившее также общей гостиной, и принялась рассматривать фотографии на стенах. Несколько снимков двух девочек – как я поняла, дочерей Рене – на каменистом берегу озера. С ними был мальчик. Их брат Джимми. Девочки сосредоточенно разглядывали содержимое пластмассовых ведерок, которые держали в руках, но Джимми смотрел прямо в объектив. Я очень старалась не проецировать то, что знала о взрослом мужчине, на мальчика на фотографиях. Но его взгляд все равно был каким-то недетским. Слишком сосредоточенным и проницательным для малыша лет восьми, если не меньше. Еще один снимок: сестры играют с котенком. А вот те же девочки – похоже, что фотографии сделаны в один год, – играют со щенком. Что стало с котенком? Джимми на этих снимках не было. Я старалась не думать о самом плохом варианте развития событий, но почему Джимми не сфотографировался с домашними питомцами? И, кстати, где их отец? Ведь у девочек и у Джимми должен был быть отец. На каминной полке стояла фотография Джимми, уже подростка лет шестнадцати-семнадцати. Старшеклассницей я бы точно в него влюбилась. Обаятельный парень в джинсах, белой футболке и кожаной куртке – этому стилю «плохого мальчишки» он оставался верен еще много лет. На фотографии у него были длинные волосы, и весь его вид излучал дерзкую самоуверенность. В хорошем смысле. У этого мальчика были большие амбиции, но и весьма неплохие задатки. Интересно, этот снимок стоит здесь всегда или Рене выставила его на камин, когда узнала о смерти сына. Рене позвала меня в кухню и спросила: ничего, если мы поедим прямо здесь, за маленьким столиком? Она сказала, что в кухне теплее – от горячей плиты. Прогуливаясь по гостиной, я заглянула в столовую для постояльцев. Там было темно и неуютно. Усевшись за стол рядом с мамой Джимми, я вдруг застеснялась. – Можно задать тебе вопрос? – спросила она. – Каким он был человеком, мой сын? Я не знала, что ей ответить. С чего начать. – Я понимаю, вопрос непростой. Но я не общалась с ним двадцать лет. Я совершенно не знаю, каким он стал. А ты знаешь. Это была непомерно тяжелая ноша. Мне пришлось напомнить себе, что это я все затеяла. Я сама ей позвонила. И сама попросила ее о встрече. Я должна ей ответить. Но должна ли я говорить правду? – Он был обаятельным. Он был рисковым, любил приключения. Он любил Мэн. – Он жил здесь, в Мэне? Что бы я ей ни сказала, это могло ее ранить. Я решила, что лучше соврать. Иногда это нужно. – Он много рассказывал мне о Мэне. – А он не рассказывал о своей семье? – Джимми жил сегодняшним днем. – Это да. Мне подумалось, что она как-то уж слишком быстро со мной согласилась. Опережая ее следующий вопрос, я спросила сама: – А каким он был в детстве? – Он был прелестным ребенком. Все от него млели. Он вертел старшими сестрами как хотел. Однажды соорудил самодельный парашют и уговорил Ванессу его испытать, спрыгнув с крыши гаража. Ей повезло, что она не сломала ногу или что похуже. Судя по голосу, она вспоминала тот случай со смехом – но лишь потому, что с ее дочерью ничего не случилось. – Он был самым умным из моих детей, но школу ненавидел. Его бесило, что учителя указывают ему что делать. Я отправила его в военное училище, но он оттуда сбежал. Его отец был военным летчиком. Джимми его никогда не видел. Мне хотелось узнать, что случилось с отцом. Умер? Ушел из семьи? Но спрашивать я не стала. Не нашла в себе силы спросить. – А кем Джимми хотел стать, когда вырастет? – Музыкантом или художником. Это последнее, что я знаю. Но я ни разу не видела, чтобы он рисовал, и ему не хватало терпения, чтобы освоить хотя бы один музыкальный инструмент. Чем он занимался, когда вы познакомились? Эта женщина завтра хоронит сына. Я сказала, что он владел небольшой художественной галереей и занимался продвижением молодых музыкантов. Еще одна невинная ложь, которая успокоит ей сердце. Но от нее мне нужна была правда. – Он был для меня загадкой, – сказала она. Вот она, правда. Наверное, после девяти часов за рулем у меня был совершенно измученный вид, и сразу же после ужина Рене повела меня наверх и предложила на выбор одну из двух комнат – одинаково обставленных гостиничных номеров. – Здесь с утра солнце, – сказала она, и я выбрала другую комнату. Я надеялась завтра поспать подольше. Поминальная служба была назначена на час дня. Мы пожелали друг другу спокойной ночи – на этот раз обошлось без объятий, – и когда Рене ушла, я закрыла за ней дверь, достала из сумки черное платье, которое привезла для похорон, и повесила на вешалку в шкафу. Это платье я надевала всего один раз, на коктейль, но завтра я собиралась надеть его с простыми черными колготками, а не с ажурными чулками. Утром меня разбудили громкие голоса, доносившиеся снизу. – Зачем ты пустила ее сюда? – Женщина, проговорившая это, даже не пыталась понизить голос. Мне было слышно, как Рене ответила: – Она ни в чем не виновата. Она приехала к нему на похороны из Нью-Йорка, провела за рулем девять часов. И у меня есть свободные номера. – И теперь нам придется весь день общаться с его подружкой? – С его невестой, – поправила Рене. – Они были обручены. – Как ей не повезло! Кого из сестер так взбесило, что я приехала? – Вообще-то она очень милая. Ты сама убедишься. Я решила спуститься вниз уже сейчас. Организм остро нуждался в кофе, и я очень надеялась, что Рене его сварила – даже для одной постоялицы в моем лице. Я неторопливо спустилась по лестнице, морально готовясь к встрече с сестрой. – Морган, это моя дочь Ванесса. Ванесса была женской версией Беннетта. То есть Джимми. Чуть ниже ростом, но с такими же темными волосами и голубыми глазами. Она даже стояла как брат: выставив одну ногу вперед и уперев руку в бок. Она еще не надела траурное платье. А может, и вовсе не собиралась переодеваться для похорон, а хотела остаться в простой зимней одежде, купленной по каталогу «L.L. Bean». Ванесса смерила меня оценивающим взглядом, даже не пытаясь скрывать неприязнь. Я заговорила первой. Сказала, что мне очень жаль, что все так получилось с ее братом. – Ну, он хотя бы вернулся домой. Впервые за двадцать лет, – сказала она. – Теперь-то он никуда не сбежит. Я спросила Рене, не сварила ли она кофе. Она сказала, что да и сейчас она его мне принесет. Я хотела сходить в кухню сама, но Рене все-таки настояла на своем. Мы с Ванессой остались наедине. – Он ей изрядно помотал нервы, – сказала Ванесса, не вдаваясь в подробности и явно не ожидая ответа. Да и что я могла бы на это ответить? Еще и без кофе. Я попробовала подступиться с другого края: – А Лайза скоро приедет? – Приедет, – сказала Ванесса, но не уточнила когда. Несмотря на ее явную грубость, меня завораживало ее сходство с Джимми. У них даже голоса звучали похоже. Мне хотелось ее разозлить, чтобы это сходство раскрылось еще сильнее. – Ты на него очень похожа, – сказала я, зная, что она станет это отрицать. – Ты хотела сказать, он похож на меня. Был похож. – Твоя мама знает, как он умер? – Нам сказали, что это были твои собаки. Как я понимаю, тебя привело сюда чувство вины. – Мне хотелось побольше узнать о мужчине, за которого собиралась замуж. – Я не поддалась на провокацию. – Нам тоже хотелось бы знать о нем больше. Но маме и так уже хватит плохих новостей. Рене принесла кофе и тарелку покупных плюшек с корицей. Она извинилась, что не приготовила нормальный завтрак, и Ванесса напомнила, что сегодня – день похорон ее сына и никто не ждет от нее подвигов по хозяйству. – Садитесь, пожалуйста, – сказала Рене нам обеим. Я уселась за обеденный стол, но Ванесса осталась стоять. – Ты будешь переодеваться? – спросила Рене у дочери. – Или ты не пойдешь на похороны? У меня в голове не укладывалось, как сестра Джимми могла не пойти на его похороны. – Лайза приедет к полудню. Она нас отвезет, – сказала Рене. – Раз уж я здесь, то пойду, – пробурчала Ванесса, завернула в бумажную салфетку плюшку с корицей, чтобы взять ее с собой, и вышла из комнаты, не сказав больше ни слова. – Она меня оберегает, – сказала Рене, когда Ванесса ушла. – Иногда даже слишком. Ну как я могу на нее сердиться? – Я хочу, чтобы вы знали, что я понимаю, как вам тяжело. Мне очень жаль, что все так получилось. – Я не случайно выбрала столь обтекаемую формулировку. Пусть Рене понимает мои слова как ей самой кажется правильным. Я не собиралась заново переживать его смерть – даже в воспоминаниях. Я решила, что буду брать пример с Рене. – Я тебе очень признательна, ты проделала такой путь… но сейчас мне хочется побыть одной. Я схватила пальто и перчатки и постаралась исчезнуть как можно быстрее и изящней. Я решила пройтись вдоль озера – к старомодной домашней кондитерской, которую приметила еще вчера по дороге сюда. Продавщицы за прилавком разглядывали меня с нескрываемым любопытством. Неужели зимой сюда вообще никто не приезжает, так что любой незнакомый человек сразу же привлекает к себе внимание? Мне не пришлось долго раздумывать над ответом. Какая-то женщина, с виду ровесница Джимми, пригласила меня присесть за ее столик. – Вы приехали на похороны Джимми? – Вы знали Джимми? – С начальной школы. Так вы и есть та особа, кому все-таки удалось заставить его остепениться? Та особа? – Я была в него влюблена, но, как говорится, отделалась легким испугом. Что все они знали о нем, чего не знала я? Кажется, я вообще ничего не знала. – Вы о чем? Меня явно здесь не привечали. Все, кроме Рене. – А теперь это важно? – Для меня важно. – Может, вы тоже легко отделались. Он украл у своей матери все сбережения, когда смылся из города. Одна умная подруга однажды сказала мне, что если хочешь узнать, как мужчина будет к тебе относиться, присмотрись к тому, как он относится к своей матери. – И еще… даже не знаю, как это сказать… в общем, он перепортил всех до единой девчонок в городе. Я не на шутку разволновалась. У меня было двоякое ощущение – и омерзительно, и любопытно одновременно. Мне хотелось, чтобы эта женщина продолжала рассказывать, и в то же время совсем не хотелось услышать что-то еще. Но все решилось само собой. – Было приятно с вами познакомиться, – сказала она, поднимаясь. – Передавайте привет Рене. Она ушла, оставив меня с нетронутой чашкой кофе и ощущением, что я выбрала не ту профессию. Я совершенно не знаю людей. У Лайзы был старенький джип «Чероки» черного цвета. Она подъехала к «Озерному дому» вместе с Ванессой. Та пересела на заднее сиденье, уступив Рене переднее. Мне пришлось сидеть сзади рядом с Ванессой, поскольку других вариантов не оставалось. Она так и не переоделась во что-то более подходящее для похорон, поехала в том же, в чем была утром. Рене надела черную шерстяную юбку, темную водолазку с неярким рисунком, черную кофту, черные колготки и туфли без каблука. Лайза была в простом облегающем черном платье, высоких черных сапогах до колен и темном пальто из верблюжьей шерсти. – Может быть, включишь радио? – сказала Ванесса, обращаясь к сестре. – Ты что, шутишь? – В голосе Лайзы явственно слышалось потрясение. – А чем плохо послушать музыку? Рене сказала, что она вовсе не против классической музыки. Можно найти подходящую радиостанцию. – Тогда вообще ничего не надо, – пробурчала Ванесса. Мое сердце забилось быстрее, когда она это произнесла: так мог бы сказать ее брат. Почти всю дорогу мы ехали молча, разве что сестры время от времени переругивались из-за того, как удобнее добираться до церкви. Беннетт рассказывал, что рос в семье методистов, поэтому я удивилась, когда мы остановились у здания католической церкви Пречистой Девы Марии Озерной в Оквоссосе, в десяти минутах езды от Рейнджели. Внутри церковь напоминала немецкий пивной бар, оформленный в баварском стиле, с деревянными балками, перекрещивающимися под потолком. Я бы не удивилась, если бы все скамьи были заняты. И не удивилась бы, если бы на поминальную службу не пришел никто, кроме нас четверых. В первом случае люди собрались бы ради Рене, в знак уважения к ее горю, а вовсе не ради того, чтобы почтить память ее блудного сына. Я оказалась права: в церкви присутствовали только ровесники Рене, большинство – женщины. Но с количеством я промахнулась: народу было совсем немного. Органист играл «Не бойся», общепринятый у католиков заупокойный гимн. А попробуй меня убедить, что не надо бояться, подумала я. – Сколько ты отдала за гроб? – спросила Ванесса у матери. Лайза сердито шикнула на нее. – Нет, правда, – не унималась Ванесса. – Тебе нужна новая печка. – Давай не будем об этом, – сказала Рене. К нам подошел священник, отец Бернард. Он поздоровался с Рене и сестрами и кивнул в мою сторону, когда Рене меня представила. Он взял ее за руку и произнес несколько слов утешения – обычные избитые фразы, которые принято говорить в таких случаях. Потом поднялся на кафедру, а я попыталась решить, что мне делать, когда начнется поминальная служба: встать на колени вместе со всеми или остаться сидеть. Я не была католичкой, но мне не хотелось привлекать к себе излишнее внимание в этом маленьком городе, где все всех знают. Даже если я преклоню колени, все равно не смогу принять причастие. Один черт – что так, что этак. Заупокойная месса была на латыни – Рене сказала, что специально об этом просила, и я просто слушала звучание слов, погружаясь в их ритм, но не понимая смысла. Все-таки ритуалы действуют умиротворяюще, даже если это совсем не мои ритуалы. Я не бывала на похоронах с тех пор, как мы проводили в последний путь Кэти. У нее было «зеленое» погребение. Без гроба, без надгробной плиты. Мы положили ее завернутое в саван тело на ручную тележку и отвезли глубоко в чащу леса в ее родной Виргинии – в определенное место, где мы, друзья Кэти, выкопали ей могилу. Под конец Кэти так похудела, что ее тело не весило практически ничего. Мы положили ее в могилу, забросали землей, прикрыли сверху палыми листьями и подмели землю вокруг, чтобы убрать все наши следы. По окончании службы священник подозвал нескольких молодых людей, и те вынесли гроб. По традиции первыми за гробом должны идти члены семьи. Но я не была членом семьи. Уже на кладбище, когда гроб опустили в могилу, священник прочел отходную молитву и пригласил скорбящих проститься с покойным. Рене, глотая тихие слезы, бросила на гроб белую розу. Лайза бросила горсть земли. Ванесса подошла к краю могилы и глянула вниз с таким выражением, что мне показалось, она сейчас плюнет на крышку гроба. Но она лишь развернулась и отошла прочь, не сделав вообще ничего. Мне вдруг подумалось, что, если я подойду попрощаться, с Ванессы станется и оттолкнуть меня от могилы. Впрочем, я все равно не знала, что говорить. И у меня не было ничего, чтобы бросить на гроб. Ванесса взяла мать под руку и повела к выходу с кладбища. Лайза стояла одна, чуть в сторонке, и плакала. Я – плохая актриса. При всем желании у меня не получилось бы убедить Лайзу, что я разделяю ее горе, но я все равно что-то такое пролепетала, чтобы хоть как-то ее поддержать и утешить. Она поблагодарила меня и сказала, что ей будет его не хватать, хотя ей уже очень его не хватало. С тех пор, как он ушел из дома и порвал все связи с семьей, они с ним больше не виделись. И еще она сказала, что ее очень расстраивает, что брат умер такой жуткой насильственной смертью. – Можно задать тебе один вопрос? У него была склонность к насилию? – В каком смысле? – Кажется, мой вопрос искренне удивил Лайзу. – Он что, тебя обижал? Я сказала, что бостонская полиция подозревает его в убийстве женщины. – Нам ничего такого не сообщали. А кого он убил, по их мнению? – Свою невесту. – Погоди, а кто тогда ты? – У него была не одна невеста. – Не понимаю. Ты о чем говоришь? Ванесса заметила смятение сестры и подошла к нам, оставив мать на попечение подруг. – Что происходит? – спросила она. – Она говорит, что Джимми – убийца, – сказала Лайза. – Что он убил свою невесту. Другую невесту. Как тебе такой поворот? Ванесса обернулась ко мне: – Я не знаю, кто ты и что тебе от нас нужно, но тебе лучше уйти. Прямо сейчас. Она была так похожа на брата – даже голосом и интонацией, – что мне стало не по себе. Как будто сам Беннетт прогонял меня с собственных похорон. Ладно, пусть будет так, как он хочет. Но это будет в последний раз. * * * Перед тем как ехать в Мэн, я обзвонила все более или менее приличные собачьи приюты, куда можно было бы пристроить Тучку. Я начала с самого лучшего и известного: «Лучший друг» в Канабе, штат Юта. Мне хотелось, чтобы Тучка жила как можно ближе ко мне, и я подумала, что в «Лучшем друге» мне подскажут хороший приют на северо-востоке. Подсказать-то они подсказали, но во всех частных приютах, куда я звонила, была очередь на год вперед. А в муниципальном приюте Тучку, как «особо опасную собаку», держали в отдельном вольере и не разрешали общаться с другими собаками и с людьми, за исключением единственного работника приюта, который будет ее кормить и выводить на прогулки. Иными словами, как минимум на год Тучку ждало одиночное заключение. Теперь я поняла, что имели в виду некоторые мои знакомые, занимавшиеся спасением и пристраиванием бездомных собак, когда говорили, что есть вещи похуже гуманной эвтаназии. В подобных условиях собаки в прямом смысле слова сходят с ума. И очень страдают. Как я могу допустить, чтобы Тучка страдала? Всегда ли меньшее из двух зол – лучший выбор? Как вообще соразмерить, какое из зол наименьшее? Мне надо было посоветоваться с Маккензи. Я все еще жила у Стивена, спала на раскладном диване в гостиной. Я сварила себе кофе и набрала рабочий номер Маккензи. – Офис Лоуренса Маккензи, – раздался в трубке знакомый голос. – Билли? – Да. Что ему передать? – Это я, Морган. – Морган! А мы тебя потеряли. Все думали, куда ты пропала. – Что ты там делаешь? – Помогаю. Его секретарша уволилась. Она пыталась стать для него незаменимой. – Когда он вернется? – Фэй, прекрати клацать зубами, – сказала Билли, обращаясь к собаке Маккензи. – Прошу прощения, ты что-то спросила? – Я хотела поговорить с Маккензи. Насчет Тучки. Во всех приютах, куда я звонила, очередь в лучшем случае – на год вперед. – И что ты думаешь делать? – Не знаю. Я уже начинаю думать, что Джорджу повезло больше, – призналась я. – Две недели назад у тебя не было таких – мыслей. – Мне надо поговорить с Маккензи. Когда он вернется, пусть он мне перезвонит. – Да он здесь, у себя в кабинете. Сейчас я вас соединю. Прежде чем я успела осмыслить, что происходит, в трубке раздался голос Маккензи. Он сказал, что рад меня слышать. Я сказала, зачем звоню, и попросила его встретиться со мной после работы в «Короне Виктории», новом баре, открытом в Бруклине, на территории бывшей станции техобслуживания полицейских автомобилей. Я очень надеялась, что Маккензи не приведет с собой Билли; мне хотелось пообщаться с ним наедине. С учетом сложившихся обстоятельств это была некрасивая мысль. Решался вопрос жизни и смерти моей собаки. Мне нужно думать о Тучке, а не мучиться ревностью. Умом-то я все понимала, но мне все равно было обидно, что Маккензи предпочел Билли, а не меня. Когда я вошла в бар, Маккензи уже был там. Он ждал меня у стойки, на самом краю, поближе к камину, что было очень даже кстати – я страшно замерзла. Увидев меня, Маккензи поднялся мне навстречу и протянул руку. Когда мы с ним виделись в последний раз, он меня обнял. А теперь просто пожал руку. Как все быстро меняется… Он пододвинул мне свой стакан. – Вот попробуй. После формального рукопожатия меня удивил этот дружеский жест, предполагающий определенную близость. – Называется «Сердитый садовник». Виски и крепкий сидр. Я послушно отпила маленький глоточек и кивнула, мол, да, хорошая штука. Маккензи заказал порцию и для меня. Вечер еще только начинался, и народу в баре было немного. Мне было приятно сидеть вместе с Маккензи за барной стойкой, рядом с горящим камином, но как бы мне ни хотелось насладиться мгновением, я пришла по делу. По очень важному делу. Я изложила Маккензи свои моральные терзания. – Ты лучше всех знаешь свою собаку, – сказал он, выслушав меня до конца. – Какое бы решение ты ни приняла, оно будет правильным. В данном случае вообще нельзя говорить в категориях «правильное» и «неправильное». – Может быть, Джорджу повезло больше, – сказала я, внимательно наблюдая за его реакцией. – Как бы то ни было, я считаю, что мы должны обеспечить нашим питомцам самую лучшую жизнь, какую только способны им дать, а когда жизнь становится невыносимой, так что это уже и не жизнь, мы отпускаем их с благодарностью и любовью. Я не утверждаю, что это легко: определить тот момент, когда жизнь становится невыносимой. Я понимала, что он не хочет давать мне советы, и была благодарна ему за это. Он говорил так обтекаемо, чтобы я сама принимала решение, без чьих-либо подсказок. И еще я понимала, что он не осудит меня, что бы я ни решила. И за это я тоже была ему благодарна. – А тебе самому приходилось делать подобный выбор? – спросила я. – Я выбрал жизнь, когда сам хотел умереть. После гибели моей жены. – Стивен мне рассказал, как это произошло. – Это я ее уговорил погрузиться. Ради меня она поборола свой страх перед глубиной. Мне хотелось выслушать его так же, как он выслушал меня. Без осуждения. Без дежурных попыток утешить. Просто дать ему выговориться. – Я даже в книгах искал подсказки. Взял «Исследуя скорбь» Клайва Стейплза Льюиса… Он написал эту книгу после смерти жены, но там было больше о том, как он потерял веру в Бога, чем о его человеческом горе от потери любимого человека. Я сказала, что знаю один случай из детства Льюиса. Когда ему было четыре года, его любимый пес Джек попал под машину. После этого будущий автор «Хроник Нарнии» долгое время откликался только на имя Джек, и даже в старости близкие друзья и родные называли его Джеком. Я очень надеялась, что Маккензи не подумает, будто я приравниваю горе четырехлетнего мальчика, потерявшего собаку, к горю взрослого мужчины, потерявшего жену. Но, как оказалось, боялась я зря. Маккензи рассмеялся. – Ну вот! Наконец-то нашлась причина любить Клайва Стейплза Льюиса. – Ты не хочешь чего-нибудь съесть? Как у тебя со временем? Если я закажу макароны с сыром, ты мне поможешь с ними расправиться? – Я бы с радостью, но у меня в семь назначена встреча. Взглянув на часы, я увидела, что у нас есть еще минут пятнадцать. Я подумала, что он, наверное, встречается с Билли, но не стала расспрашивать. Вместо этого я сказала: – Значит, Льюис тебе не помог? Но ведь кто-то помог? В книгах или вживую? – Как это обычно бывает, помощь пришла с неожиданной стороны. Вскоре после смерти жены я выступил адвокатом по делу десятилетней девочки, школьницы из Коннектикута. У девочки был церебральный паралич, и ей запретили приходить в школу с ее обезьянкой-помощницей, карликовым капуцином. Обезьянка была очень воспитанной, ходила в подгузнике, чтобы ничего не запачкать, и вела себя как образцовый гражданин. Девочке она была необходима. Необходима в прямом смысле слова. Но школьная администрация и родители многих учеников опасались, что обезьянка разнесет по школе заразу, хотя животное было здорово, получило все необходимые прививки и регулярно наблюдалось у ветеринара. На суде девочка выступила отлично. Мне как ее адвокату почти не пришлось что-то делать. Она сделала все сама. Она рассказала о том, как ей жилось до появления Мэдди. И о том, как ей живется теперь, когда у нее есть помощница Мэдди. Один из самых трогательных примеров оказался и самым простым. Девочка сказала суду, что до того, как у нее появилась Мэдди, никто не хотел с ней дружить, все ее избегали. Но как только она начала приходить в школу с Мэдди, другие дети стали ее замечать. Всем хотелось поиграть с маленькой обезьянкой. Она сказала: «И вот тогда я перестала себя жалеть». И я тоже. – Перестал жалеть девочку? Или себя? – И себя, и ее. Вот она, невыносимая ирония судьбы: когда мне казалось, что я нравлюсь Маккензи, он почти ничего не рассказывал себе, а сейчас он раскрывался передо мной, словно мы с ним – лучшие друзья. Возможно, ему действительно было проще довериться мне как другу. Возможно, теперь он себя чувствовал со мной в безопасности – теперь, когда у него кто-то есть. Но почему именно Билли? А с другой стороны, почему бы и нет? Маккензи надел куртку и сказал, чтобы я позвонила ему, когда приму решение насчет Тучки. Прощаясь, он не протянул мне руку для рукопожатия. Он меня обнял. На мгновение мы замерли так – обнявшись. Всего на мгновение. Маккензи ушел, а я осталась сидеть за стойкой. На этот раз мне не хотелось искать себе мужика на одну ночь. Я допила свой коктейль и уставилась в телевизор над барной стойкой. Там как раз начались новости, но из-за грохота музыки было почти не слышно, что говорил диктор. Однако я сразу узнала женщину на фотографии, появившейся на экране: Пэт. Следующая фотография – мужчина латиноамериканского типа, рабочий-мигрант, временно проживавший в Восточном округе Лонг-Айленда. По сообщению полиции, он был арестован за убийство Пэт Леви – «бессердечное убийство», как его называли теперь во всех СМИ. Мне нравилось сидеть в баре, где меня никто не знал. Никто даже не подозревал о том, что творилось у меня в голове. Анонимность давала возможность избавиться от смущения. Все это время я была уверена, что Пэт убила Саманта. Но ведь полиция знает свою работу, и если они разыскали убийцу, значит, им можно верить, правда? Может быть, это известие было подсказкой, что пора выбросить из головы навязчивые идеи. Я и сама понимала, что моя уверенность в виновности Саманты превращается чуть ли не в манию. Разве убийцей непременно должна быть Саманта? Почему не кто-то другой? Почему не этот рабочий-мигрант? Мне вспомнилось убийство Кристы Вортингтон в городке Труро на Кейп-Коде несколько лет назад. Весь город «знал», кто убийца, и у полиции был еще и второй подозреваемый, но нет – три года спустя по обвинению в убийстве был арестован мусорщик по имени Кристофер Макковен, а еще через год суд признал его виновным и приговорил к пожизненному заключению. Выходит, я выставила себя круглой дурой, когда убеждала полицию проверить возможную связь между убийствами Пэт Леви и Сьюзен Рорк. Я выставила себя круглой дурой, подозревая Саманту. У меня словно камень с души свалился, но ощущение легкости длилось недолго. Его оттеснила темная, горькая мысль – неприятное знание о себе, от которого хотелось закрыться и забыть о нем сразу и навсегда. Я влюбилась в Джимми Гордона, заурядного испорченного мальчишку из крошечного провинциального городка – мальчишку, выросшего в хищника как раз того типа, который я изучала; все мои знания не только не защитили меня, но привели прямиком в лапы хищника, в которого я влюбилась! Этта Джеймс пела «Ну, наконец-то». Я подтащила табурет поближе к камину и заказала макароны с сыром. * * * Я задержала сдачу диплома уже на три месяца и очень надеялась, что профессор Леланд, мой научный руководитель на курсе судебной психологии в Колледже уголовного права, даст мне отсрочку, поскольку у меня были более чем уважительные причины. Я решила писать диплом у Леланда, потому что мне нравились его книги, не только дельные и увлекательные, но еще и прекрасно написанные. Мне бы хотелось писать точно так же – даже если ты не умеешь сочинять стихи, все равно можно писать красиво. На двери в кабинет Леланда висела репродукция карикатуры Гари Ларсона, на которой психотерапевт сидит рядом с пациентом, развалившимся на кушетке, и пишет у себя в блокноте: «Тяжелый случай!» – причем надпись трижды подчеркнута. Сам кабинет был реликтом шестидесятых: лавовая лампа, ловцы снов на стенах. Леланд рассказывал, что до того как найти себя в преподавательской деятельности его родители были хиппи. Сам он без всяких сожалений отказался от их юношеских пристрастий ради строго регламентированной академической жизни. Но ему нравилось смотреть на мамины рукоделия, поэтому он и развесил их у себя в кабинете. Когда я вошла, мой научный руководитель, профессор с мировым именем, пытался усидеть на большом гимнастическом мяче – подарке от сослуживцев. Борьба Леланда с мячом была настолько комичной, что я не удержалась от смеха. – Надеюсь, это модное веяние быстро пройдет, – пробурчал он, сдаваясь и пересаживаясь в удобное кресло за большим письменным столом. Я уселась напротив и принялась извиняться. Леланд оборвал меня на полуслове. Сказал, что он просто рад меня видеть. Сказал, что искренне мне сочувствует и понимает, через что мне пришлось пройти. То же самое он написал мне в письме сразу после гибели Беннетта, но тогда я не ответила никому, кто прислал мне соболезнования. Никому, даже Леланду. От его доброты я расплакалась. Сначала мне стало неловко, но потом я поняла, что нет смысла изображать из себя сильную женщину, способную справиться с любой бедой; любой более-менее проницательный человек сразу увидит, что я пребываю в полном расстройстве. Леланд сказал, что прежде всего я должна позаботиться о себе. Когда я спросила, много ли ему известно о Беннетте, он ответил, что, насколько он знает, Беннетт был обманщиком, которого подозревают еще и в убийстве. Леланд предложил мне взять академический отпуск, если я чувствую, что мне это нужно. Однако отметил, что мне не стоит забрасывать диплом. Нужно работать хотя бы по часу в день, но ежедневно. Не столько ради диплома, сколько ради себя самой – чтобы быстрее прийти в норму. Но могла ли я выкроить даже час в день, если учесть, как проходят теперь мои дни? И стоило ли вообще продолжать заниматься дипломом? – Это не просто сомнения перед завершением большой работы. Мне пришлось полностью пересмотреть свои взгляды. Я думала, что что-то знаю. Когда я начинала, мне казалось, я смогу сформулировать новую типологию жертв. Я была убеждена, что отзывчивые, сердобольные женщины привлекают хищников определенного типа. У меня были все данные. То есть я думала, что они есть. Но теперь я уже не уверена. Меня саму затянуло в отношения «жертва – хищник», и где моя объективность? Где моя убежденность? – С другой стороны, у вас появилась возможность изучить феномен изнутри. – Так в том-то и дело. Мой профиль на сайте знакомств, который привлек «Беннетта», создавался совсем с другой целью. Чтобы собрать контрольную группу, а не привлечь хищника. – Что вы скажете о полицейском, которого – ограбили средь бела дня? Я бы сказал, что, возможно, он после этого поработает над собой и станет лучше как полицейский. «Надо смотреть на себя целиком, а не только на то, что тебе самому представляется твоей сильной стороной. Тебе откроется новый способ, как интерпретировать материал». Я поблагодарила Леланда за понимание и добрый совет. Закрывая за собой дверь, я очень надеялась, что мой научный руководитель не пишет у себя в блокноте: «Тяжелый случай!» …В тот день я назначила несколько встреч, словно бежала какую-то эстафету. Сразу после Леланда я поехала к Селии – так сказать, передала эстафетную палочку. Я не была у Селии с тех пор, как вернулась с похорон «Беннетта», то есть уже неделю. Я как раз собиралась поговорить с ней о поездке в Мэн, но после встречи с Леландом у меня появились другие приоритеты. Селия предложила мне чаю, как всегда, когда я приходила в расстроенных чувствах, иными словами – каждый раз, когда я приходила. – Мой научный руководитель пытался меня подбодрить, но я-то знаю, что мой профиль на сайте подавал совершенно не те сигналы, которые предполагались. Все мои любимые книги в том профиле так или иначе были связаны с одной темой: все не такое, каким оно кажется. Любимой песней я записала «Помеху любви» Джека Уайта. – Не знаю такую, – сказала Селия. Я напела ей первый куплет. – Господи боже! – Селия закашлялась, чтобы скрыть смех. – Так вот почему ты пошла домой к тому каджуну? – К Болотной твари. Но Болотная тварь ничего не решала. – Это тебе повезло. Все могло измениться в мгновение ока. – За мной наблюдали соседи из дома напротив. «Окно во двор» как оно есть. – А после этого эротического представления для анонимных соседей ты вышла на улицу. Ночью, одна. В незнакомом районе, в промзоне. – Да, правда. – Дорогая моя, надо ли говорить, что это типичное поведение потенциальной жертвы? – Ты меня принимаешь за жертву? – Ты пошла домой к девушке, с которой только что познакомилась в междугороднем автобусе, и тебя изнасиловал ее бойфренд. Ты сама создаешь для себя рискованные ситуации. И это, насколько я знаю, началось не вчера. Я не принимаю тебя за жертву – ни в коем случае, но я вижу явные признаки саморазрушительного поведения. Либо ты безотчетно берешь пример со своей замученной жизнью матери, либо у тебя к этому неврологическая предрасположенность. Она проявляется при определенной внешней активации – например, после изнасилования. Как раз твой случай. – Ты хочешь сказать, я сама напрашиваюсь на неприятности? – На такое никто не напрашивается. – Или ты хочешь сказать, что я отношусь к тому типу женщин, который сама же и изучаю? – Не боясь показаться фрейдисткой, задам встречный вопрос: а ты сама как считаешь? Я страшно злилась и чуть было не огрызнулась в ответ, но все же заставила себя промолчать и подумать. И тут мне в голову пришла одна мысль. Я не что-то одно. Я и то, и другое. Не «или», а «и». Я – женщина, которая изучает виктимологию, и женщина, чьи поступки поставили ее в положение жертвы. Собственно, двойственность – неотъемлемая черта человеческой натуры. Она-то и делает нас людьми. Зачем же тогда мучиться и выбирать, к какой категории себя причислить? Почему не принять себя такой, как есть? …По дороге домой после встречи с Селией я прошла мимо театра «Делакорт». В последний раз я там смотрела «Мамашу Кураж» с Мерил Стрип. Потрясающее представление. Казалось бы, после такого спектакля человеку должно быть не до секса, но мы с моим тогдашним мужчиной даже не дотерпели до дома – принялись тискать друг друга уже на улице, едва выйдя из театра. Мы отправились в Центральный парк, прямиком в Рэмбл, в самую чащу «дикого» лесопарка, где не было никаких фонарей, и мне даже в голову не пришло, что, наверное, не стоит идти в темноту вместе с малознакомым мужчиной. Но я была абсолютно уверена, что со мной ничего не случится. Ведь где-то поблизости наверняка развлекались многочисленные гомосексуальные пары. В конце концов, именно этим Рэмбл и известен. Уже потом до меня дошло, что это была извращенная логика. С чего я решила, что, если что-то пойдет не так, геи, занятые друг другом, резко прервутся и бросятся мне на помощь? Натуралы бы точно не прервались. Маккензи не повел бы меня в Рэмбл. Ну вот! Я опять думаю о Маккензи. В конце нашей беседы мы с Селией обсудили, почему в моей жизни присутствуют сплошные Болотные твари и нет ни одного Маккензи. Если я получала именно то, что хотела – а именно плохих парней, – то как заставить себя захотеть чего-то другого? Но мне было не нужно себя заставлять. Я хотела Маккензи. А он выбрал Билли. Билли вызвалась ему помогать, в то время как я ждала от него помощи. Я решила сходить на каток. Кататься мне не хотелось, но там в кафе подают лучший в городе горячий шоколад. Вообще-то мне нравится каток. Зимой я обычно катаюсь два-три раза в неделю, чувствую себя ребенком, наслаждаюсь ощущением легкости от скольжения, хотя на льду всегда толпы народу. Но в какой-то момент я перестаю замечать людей и «растворяюсь» в музыке – каждый раз, когда я прихожу на каток, там включают Лайонела Ричи. Как будто специально для меня. Я прошла мимо скамейки, на которой сидел укутанный в сто одежек бездомный и читал «Войну и мир» в мягкой обложке. Продавец жареных каштанов грел руки в перчатках под инфракрасной лампой, сохранявшей каштаны горячими. Хозяева выгуливали собак, одетых в теплые попонки явно из дорогих фирменных магазинов. Хорошо одетый мужчина в перчатках разного цвета помахал мне рукой, проходя мимо. Я так и не поняла: то ли он псих, то ли у него просто хорошее настроение. Тротуары были посыпаны солью, и на моих черных ботинках остались белые разводы. Когда я приду домой, надо будет сразу же вымыть ботинки и намазать их кремом. Подходя к дому, я задумалась о том, почему собаки заранее чувствуют, что хозяин скоро вернется. Этот вопрос тщательно изучался. Было проведено не одно исследование. Собран целый архив видеозаписей, как собаки садятся у входной двери, когда их хозяева только выходят с работы, даже если у этих хозяев был ненормированный рабочий день и они возвращались домой всегда в разное время. Я еще только достала ключи, чтобы открыть дверь подъезда, а сверху уже доносился заливистый лай Оливки. Истерический лай. Я со всех ног бросилась вверх по лестнице, чтобы успокоить Оливку прежде, чем соседи начнут возмущаться. Я вывела ее на прогулку, но ненадолго. Сегодня я уже нагулялась. Впрочем, Оливка совсем не обиделась. Она просто радовалась жизни. Когда мы вернулись домой, я поставила чайник, чтобы заварить чай. Я сидела на кухне, Оливка лежала, свернувшись калачиком, у моих ног. Из соседней квартиры доносился приглушенный гул голосов, и мне это нравилось – словно у тебя есть компания и в то же время тебе не нужно ни с кем общаться. Уже вечерело. В этот час свет, горящий в квартире, превращает окна в зеркала, и ты уже не различаешь цвет неба. Я выключила свет на кухне, чтобы не видеть отражение в окне. Мне вспомнилось мое представление перед соседями Болотной твари. Сейчас все было наоборот. Сидя в темноте, я могла наблюдать за тем, что происходит в других квартирах, хотя я не увидела ничего даже похожего на мое представление – люди просто готовили ужин. Когда мне подключали Интернет и кабельное телевидение, представитель компании задурил мне мозги, и я подписалась на услугу синхронизации всех электронных устройств, в том числе и мобильного телефона – первые два месяца были бесплатными; сперва мне казалось, что это даже удобно, а потом начало раздражать. Например, я смотрю телевизор, и если кто-то звонит мне на мобильный, то в уголке телеэкрана начинает мигать его номер, мешая мне смотреть передачу – как правило, документальную криминальную драму, потому что ничего другого я и не смотрю. И сколько бы я их ни смотрела, меня каждый раз поражает, как легко люди становятся жертвами обмана, как совершенно обычная повседневная жизнь становится поводом для преступления. В тот вечер тема передачи была мне очень близка: истории женщин, которые вдруг обнаружили, что их мужья – вовсе не те, за кого себя выдавали, что они долгие годы жили бок о бок с двоеженцами, насильниками и убийцами. В углу экрана высветился телефонный номер. Кто, интересно, так поздно звонит? – У тебя есть какие-то новости о человеке, которого ты называешь Беннеттом? Он уже десять дней не выходит на связь. – Голос Саманты звучал взволнованно, даже испуганно. – С тех пор, как я вернулась с его похорон, никаких новостей. – Каких похорон? Ты о чем? – Его мать пригласила меня на похороны. В штате Мэн. – Что с ним случилось? – Похоже, Саманта действительно растерялась. Я могла бы поиздеваться над ней, выдавая информацию в час по чайной ложке. Я могла быть язвительной и насмешливой, чтобы дать ей понять, какой она была дурой, когда не верила в то, что я ей говорила с самого начала. Но я также знала, что эта женщина сейчас расстроена и к тому же у нее явно проблемы с психикой. Или же кто-то специально изводит ее, выдавая себя за Беннетта. Во мне боролись обиженный ребенок и взрослый психолог. Профессионал все-таки победил. Я сказала Саманте, что нашла телефон его матери, и когда я ей позвонила, она как раз договаривалась о том, чтобы тело сына переправили к ней в Рейнджели, в штате Мэн, где его и похоронили неделю назад. Я сказала, что его настоящее имя – Джимми Гордон. Я сказала, что он был убит в сентябре и мне очень жаль, что приходится уже во второй раз сообщать ей эту печальную новость. – Я не знаю, кто такой Джимми Гордон. Мой жених сейчас в Канаде, и все это время он мне писал электронные письма. Но теперь от него нет известий уже десять дней. – Кто-то тебе писал, но не он. – Дай мне ее номер. – Сейчас ее лучше не беспокоить. Она только что похоронила сына. Я старалась говорить с ней спокойным, рассудительным тоном. Я понимала, что она может неверно истолковать каждое мое слово, поэтому подбирала слова очень тщательно. Что надо сделать, чтобы убедить ее в том, что Беннетт мертв? И если я все же сумею ее убедить – тогда кто ей писал, выдавая себя за Беннетта? Получается, что она жертва вдвойне? – Ты надо мной издеваешься? Ты такая жестокая потому, что он бросил тебя ради меня? Саманта пыталась найти объяснение услышанному. Объяснение, которое могло бы ее устроить. – Я просто рассказываю то, что знаю. Что я еще могу сделать? – Можешь мне сообщить, если он вдруг объявится. В Колледже уголовного права на занятиях по психологии нам как-то раз дали такое задание для работы в паре: один студент говорит: «Нет, ты не сможешь!» – а второй отвечает «Да, я смогу». Так могло продолжаться сколь угодно долго. Помню, мы все приготовились, и профессор сказал: «Можете начинать». Амабиле, мой напарник, повернулся и сказал: – Нет, ты не сможешь. – Да, я смогу, – тут же ответила я. Он улыбнулся. – Нет, ты не сможешь. – На этот раз его голос звучал чуть тверже. Я возразила: – Да, я смогу. – Нет, ты не сможешь. Уже через пару минут мы оба перестали улыбаться. Нас самих поразило, как быстро нас разозлили эти простые фразы. У меня горели щеки, я это чувствовала. Амабиле меня не слышал. Он талдычил свое. Он повышал голос. То же самое происходило и в других парах. Разговор с Самантой очень напоминал то задание. Она не слушала, что я говорю. Я не смогла до нее достучаться. * * * Послушав совета Леланда, на следующий день я засела в библиотеке колледжа, чтобы пройтись по медицинской базе данных «Медлайн». Я прочитала статьи доктора Лоренса Танкреди о том, как на деятельность мозга влияют гормоны, наркотики, генетические аномалии, травмы и стрессы. Танкреди утверждал, что неспособность прислушаться к голосу разума может быть результатом психологических нарушений. Эту теорию я хотела включить в свой диплом: идею, что мы «запрограммированы» на определенный тип поведения. По большей части я искала материалы о так называемых зеркальных нейронах. Индийский невролог Вилейанур Рамачандран сказал: «Для психологии зеркальные нейроны сделают то же, что сделала ДНК для биологии». Впервые эти нейроны были обнаружены у обезьян в 1992 году. Группа итальянских ученых заметила, что одни и те же нейроны возбуждаются у обезьяны и когда она сама тянется за предметом, и когда она видит, как за тем же предметом тянется другая обезьяна. Рамачандран наряду с другими учеными полагал, что зеркальные нейроны задействованы в некоторых ключевых человеческих умениях: в способности к имитации, освоении новых навыков путем имитации, понимании действий других людей, интуиции и – самое главное – в эмпатии, то есть способности сопереживать эмоциональному состоянию других людей. По теории Рамачандрана, аутизм возникает из-за сбоя в работе зеркальных нейронов. Я пыталась собрать достаточно данных для подтверждения своей собственной теории. Социопатия тоже является результатом «поломки» зеркальных нейронов. Когда я вернулась домой и проверила автоответчик, там было только одно сообщение. От Билли. Она звонила сообщить, что нашла для Тучки хороший собачий приют в пригороде Нью-Милфорда, штат Коннектикут. Там тоже есть очередь, но небольшая. Билли предлагала съездить туда вместе и посмотреть. Она заехала за мной на стареньком «Вольво», таком же на удивление чистом внутри, как и в тот день, когда она приезжала в Статен-Айленд на тестирование темперамента Тучки и Джорджа. Я предложила ей деньги за бензин, но она сказала, что залила полный бак и деньги ей не нужны. День выдался ясным и солнечным. Дорога до Коннектикута заняла полтора часа. Билли рассказала, что нашла этот приют через подругу, которая раньше работала в Оклендском обществе защиты животных, а потом переехала на запад, в Коннектикут, и основала приют для питбулей, хотя туда принимают собак и других пород, и даже вообще беспородных – всех, кто нуждается в помощи. В этот приют мы сейчас и направлялись. – У них еще никогда не было пиренейских горных собак, – сказала Билли. Больше мы о собаках не говорили. Мы вообще почти не разговаривали до самого съезда на Рэй. А потом Билли сказала: – В детстве мама возила нас в парк аттракционов. Это здесь, совсем рядом. В пяти минутах езды. Там была карусель под названием «Скачки с препятствиями». По четыре лошадки в ряд, всего где-то с полсотни лошадок. У всех был такой вид, как будто они сейчас в панике разбегутся. Карусель очень быстро крутилась, сто километров в час, не меньше. Удивительно, что там никто не убился. А вот на тихом и медленном лодочном поезде погиб семилетний парнишка. Ударился головой. Как писали в газетах, «несовместимая с жизнью травма от удара тупым предметом». Билли включила радио и нашла станцию «Кофе-Хаус». Легкая музыка с уклоном в инди. – Здесь живет моя бабушка, – сказала Билли, когда мы проезжали через Гринвич. – У нее я каталась на настоящих лошадях. – Классно, – все же сумела выдавить я. Мы свернули с шоссе на дорогу в Нью-Милфорд. Сначала дорога шла через лес, и я думала, что потом будут поля, но сразу за лесом началась пригородная зона с торговыми центрами и небольшими промышленными предприятиями. Билли предложила остановиться и выпить кофе. Я не стала возражать, тем более что мне и вправду хотелось пить. Мы остановились у ближайшего кафе, но чтобы не тратить время, решили взять кофе с собой. Мы вернулись в машину с двумя стаканчиками обжигающе горячего кофе, но держатель для чашек был только один. Я с трудом скрыла улыбку, представив, как мы с Билли деремся за этот единственный держатель, хотя по негласному правилу он всегда достается тому, кто сидит за рулем. Билли как будто прочла мои мысли. Она выдвинула держатель, потянув его на себя, и я увидела, что там было место для двух стаканчиков. Мы свернули с главной дороги на грунтовый проселок и проехали около полукилометра – до стоявшего на пригорке деревенского дома, выкрашенного в красный цвет. Никакой вывески не было. Территория, прилегавшая к дому, была довольно большой. С одной стороны длинного двухэтажного здания располагалась собачья площадка, с другой стороны виднелся замерзший ручей. Мы еще только поднялись на крыльцо, как дверь распахнулась, и нам навстречу вышел молодой человек с усами и темными волосами. – Директор уехала за кормом, но я вам все покажу. Сначала он провел нас по первому этажу, где в каждой комнате располагалось по два-три сетчатых вольера размером с небольшую квартиру-студию. В каждом вольере сидела собака, «укомплектованная» стопочкой флисовых пледов, миской с водой и многочисленными игрушками и косточками из сухожилий. – Собаки живут прямо в доме? – спросила я, совершенно сраженная такой роскошью после жутких условий в муниципальном приюте. – У каждой отдельный вольер, а наверху у нас – общая комната, где собаки общаются и играют. На улице есть площадка для активных занятий. Есть и наружные вольеры, на свежем воздухе. Там наши питомцы спят летом, когда тепло. Мы стараемся, чтобы собакам было у нас хорошо. Мы делаем все, чтобы быстрее снять у них стресс, поддерживаем их в хорошей физической форме, при необходимости приглашаем ветеринара, дрессируем на послушание, если собака в этом явно нуждается, – в общем, делаем все, чтобы помочь им найти постоянный дом, – сказал Альфредо. – Наверху, кроме общей, есть и отдельные комнаты. Мы можем принять до тридцати собак одновременно. – А где вы берете средства на их содержание? – Мы существуем за счет добровольных пожертвований. Женщина, основавшая этот приют, знает, как привлекать средства. У нас есть несколько спонсоров, они жертвуют на приют очень немалые деньги. Я сам приехал из Гватемалы, устроился тут садовником. Но однажды директор попросила меня помочь ей выгулять шестерых псов, совершенно неуправляемых. И как только я взял в руки их поводки, они вмиг успокоились и больше не задирали друг друга. Никто из них даже не лаял. Никто не рвался к другим собакам в саду. Мне не пришлось повышать на них голос. – А если собаку не удается пристроить в хорошие руки? Моя собака останется здесь навсегда. – Ее собаку, пиренейскую горную, признали «особо опасной», – сказала Билли. Альфредо повел нас в пристройку, когда-то бывшую гаражом. Но сейчас там не было машин и работало отопление, так же как во всем доме. В дальнем углу стояла огромная стиральная машина с сушилкой, на стенах висели полки с различными инструментами для ухода за животными и вешалки-крючки для нескольких дюжин поводков. У стены с окнами стоял огромный – больше, чем в доме, – сетчатый вольер, приподнятый над полом, чтобы собаке было удобно смотреть наружу. Обставлен он был точно так же, как и все остальные вольеры: гора мягких пледов, многочисленные игрушки. Среди пледов, устроившись со всеми удобствами, возлежала большая немецкая овчарка. Тучка будет жить здесь? В гараже? – Мы постоянно их навещаем, – сказал Альфредо. – Собаки, которых содержат здесь, получают точно такой же уход, как и все остальные. Мы ежедневно выводим их на прогулку, но не вместе с другими собаками. Еще один сетчатый вольер стоял у противоположной стены. Поначалу мне показалось, что он пустует, – я не сразу заметила собаку, зарывшуюся в пледы. Но когда Альфредо проходил мимо, собака высунула голову из-под пледов и лизнула сетку. Кажется, это была дворняга с явной примесью гончей – совсем старенькая, с седой мордой и мутным взглядом. Наверное, она скоро умрет, и тогда вольер освободится для Тучки. Едва я об этом подумала, мне сразу же стало стыдно за такие мысли. – Как поживает собака, которую я привезла? – спросила Билли. – Она уже выходит гулять. Бриджит ее выводит. Альфред пояснил, что Бриджит – их новый волонтер, она работает медсестрой в городской больнице, а в свободное время помогает в приюте. Альфредо сказал, что девочка-ротвейлер, о которой справлялась Билли, стала намного спокойнее по сравнению с тем, какой она была, когда ее привезли в приют. – Хорошо, – сказала Билли. – А то я за нее волновалась. – Когда вы сможете принять Тучку? – спросила я у Альфредо. – Ветеринар говорит, нашему Боссу – старой гончей вон в том вольере – осталось недели три, если не меньше. Мне хотелось дождаться, когда вернется директор, но Билли сказала, что ей надо ехать – у нее билеты в театр. Она сказала «билеты», во множественном числе, и я, конечно же, поняла, с кем она идет на спектакль. Когда мы въехали в Гринвич, Билли спросила, не буду ли я против, если мы на минутку заскочим к ее бабушке. Ей надо было забрать свои ласты и маску. Я ответила, что никуда не спешу. Билли свернула на нужную улицу, а затем – на длинную подъездную дорожку, где пришлось пару раз притормозить, чтобы проехать «лежачих полицейских». – «Лежачие полицейские» на подъездных дорожках здесь считаются показателем статуса и достатка, – сухо проговорила она. Дом бабушки Билли напоминал загородный особняк на стероидах. Мы обогнули дом сбоку, проехав мимо широкой открытой галереи, и остановились на заднем дворе. – Кажется, у твоей бабушки гости, – сказала я. – Да нет, это бабкины гостевые машины, – ответила Билли и пояснила, увидев, что я ее не поняла: – Для гостей. «Гостевые машины» были явно покруче и поновее, чем «Вольво» Билли. – Войдем через черный ход. Хочу сперва повидаться с кухаркой. Вот еще показатель статуса и достатка, подумала я. Не приходящая домработница. Не помощница по хозяйству. Кухарка. В невероятно огромной кухне было тепло и уютно. Она совсем не походила на помещение, где работают слуги. Начищенные до зеркального блеска медные кастрюли – числом в несколько дюжин – висели на крючьях над электроплитой на десять конфорок. Кухарка по имени Дженнифер оказалась приятной женщиной средних лет, с ирландским акцентом. Она обняла Билли и расцеловала в обе щеки. Я почему-то решила, что кухарка непременно должна быть одета в поварскую форму, но на Дженнифер был обычный домашний фартук поверх неприметного платья. – Твоя бабуля сегодня не в настроении, – сказала Дженнифер Билли. – Вчера был гала-концерт для сбора средств в помощь детской больнице, и она надеялась собрать больше. – Она всегда недовольна, сколько бы ни собрала, – ответила Билли. – Денег, которые она собирает за один гала-концерт, хватит, чтобы год содержать целый приют для животных. Но она почему-то ни разу не предложила. – Вы останетесь на ужин? – спросила Дженнифер. – У меня сегодня билеты в театр. Дженнифер спросила меня, в какой театр мы собрались. Я взглянула на Билли, и та пробурчала: – Я иду на свидание. – Ладно, тогда возьмешь с собой персиковый коблер, – сказала Дженнифер. – Твоя бабушка в библиотеке. У меня дома целая куча книг, но я до сих пор не нашла времени достать их из коробок. Билли провела меня по длинному коридору, а потом – вверх по лестнице. Дверь в библиотеку была открыта. Еще из коридора я увидела стеновые панели из лакированного красного дерева и застекленные книжные шкафы. Диваны, стоявшие в библиотеке, были похожи на пуховые перины из сказки. Бабушка Билли сидела за письменным столом, спиной к двери. Ее длинные седые волосы были распущены и доходили до середины спины. Я подумала, что это признак бунтарской натуры: она не закрашивала седину, но и не стриглась коротко. Закончив подписывать чек, она обернулась к нам. – Милочка, от тебя пахнет псарней. – Кухарка сказала, что ты недовольна вчерашним вечером. – А кто это с тобой? Твоя подруга? – спросила бабушка, не глядя на меня. – Клиент адвоката, с которым я сейчас работаю. Морган Прагер. Я сказала, что рада знакомству, и протянула руку для рукопожатия, но тут же спрятала ее за спину, извинившись, что не успела вымыть руки после визита в собачий приют. Похоже, бабушка Билли была довольна, что ей не пришлось ко мне прикасаться. – Ты не помнишь, куда я дела свои ласты и – маску? – спросила Билли. – Зачем тебе ласты и маска? – Я скоро еду на Сент-Томас, за «мусорными» собаками. Билли ничего не сказала о моих ежегодных поездках на остров ради пристраивания бездомных собак. Она даже не знала, что такое «мусорные» собаки, пока я ей не рассказала. С другой стороны, стоит ли мне на нее обижаться из-за этого маленького упущения? Как бы то ни было, Билли сделает доброе дело. Если уж мне обязательно нужен повод для недовольства, то он есть и так: Билли наверняка едет на Сент-Томас не одна, а с Маккензи. – Тебе здесь не хватает бродячих собак? – спросила бабушка. Сразу было понятно, что это у них давний спор. – Так вот, я подумала, что заодно и поплаваю с аквалангом. Совмещу приятное с полезным. Я очень надеялась, что бабушка не спросит, с кем Билли едет на остров. Но вместо этого она попросила Билли заглянуть к одной ее давней подруге, которая жила на Сент-Томасе. – Она держит там катер. – Вряд ли у меня будет время. – Вежливость ничего нам не стоит, а ценится дорого. – Бабушка Билли повернулась ко мне: – Вот вы, я уверена, смогли бы найти время. – Я не еду на остров. Билли тоже повернулась ко мне: – Ты уже поняла, что бабуля не любит собак? – Уинстон был не собакой. – Уинстон был английским бульдогом, – пояснила Билли. – Его вечно пучило, и когда у бабушки были гости… великосветские приемы… она ходила за ним по всему дому, в вечернем платье, и зажигала спички у него под хвостом. – «Филантропия» означает «любовь к людям», а не к собакам, – сказала бабушка. Билли сделала большие глаза, но все же заставила себя поцеловать бабушку в щеку, а потом мы пошли искать ласты и маску. – Они, наверное, в кладовке. В моей старой спальне. Она привела меня – даже не в спальню, а в отдельные апартаменты. Нет, не апартаменты, а целое крыло из анфилады комнат. Но где трофеи за достижения в конном спорте? Где ленты и вымпелы? Где хоть какие-то свидетельства, что здесь жила своевольная девчонка? Где памятные вещички из детства? Ничто в этих комнатах не указывало на то, что когда-то тут была детская. Теперь здесь не осталось вообще ничего, даже мебели. Полы покрывали ковры из белоснежной шерсти – от стены до стены. Сами стены были покрашены белой краской – судя по матовому блеску, здесь использовали не обычную водоэмульсионку, а дорогую яичную темперу. На стене висели картины известных художников, которых знала даже я: Франц Клайн, Эльсуорт Келли, де Кунинг, Мотеруэлл. Это была галерея. – Коллекцию начал собирать мой дед. Самым первым он купил Клайна, – сказала Билли. – Кстати, вот один случай. Тебе понравится. Когда Клайн привел маму на свою первую выставку больших абстрактных полотен – каляки-маляки из черной краски на белых холстах, – его мама сказала: «Я всегда знала, что ты себе выберешь легкий путь». – А как здесь все было, когда ты была маленькой? – Бабуля наняла дизайнера, и тот оформил все в стиле «комната юной барышни». Кровать с балдахином, постельное белье от «Фретте», на стенах – картинки с лошадками в рамках, викторианский кукольный домик. В ванной – хрусталь баккара. Зубной эликсир переливали в графинчик. Как сказала Ребекка Хакнесс о своем фамильном особняке на Манхэттене, «это не дом, но он роскошен». Билли открыла дверь кладовой. Если в комнатах было просторно и пусто, то здесь все было буквально забито вещами: коробки с пластмассовыми лошадками, настольные игры, бессчетные плюшевые игрушки, компьютерные игры, огромный картонный ящик с игрушечными солдатиками, радужные пружинки, роликовые коньки, бадминтонные ракетки, прыгалка-кузнечик, лыжи, коньки… Похоже, в детстве у Билли было все, о чем только может мечтать ребенок. Однако ласты и маска так и не нашлись. – Вот блин. Билли захлопнула дверь в кладовку. На обратном пути она даже не завернула на кухню, чтобы забрать персиковый коблер. * * * Когда мне было шестнадцать, я устроилась работать на лето продавщицей в торговом центре, а моя лучшая подруга уехала в путешествие по Европе. Я продавала дешевенькие сережки девчонкам, только что проколовшим уши, а Джулия присылала мне шоколадные батончики – из каждой страны, где она побывала. Наверное, это было мило и трогательно. Но я не могла этого оценить. Я разрывала обертку на каждом новом батончике, кипя от злости и зависти. Почему я должна вкалывать все лето в торговом центре, в то время как Джулия вовсю развлекается и наслаждается жизнью? Почему у кого-то есть все, а у кого-то – вообще ничего?! Я не вспоминала о Джулии уже много лет, но вспомнила сразу, как только увидела Билли в доме ее бабушки. Интересно, что Билли пришлет мне с Сент-Томаса? – подумала я и тут же почувствовала себя идиоткой. Вечером мне позвонил Стивен. Я как раз доела четвертый за вечер шоколадный батончик, на сто калорий каждый. – Включи телевизор, – скомандовал Стивен. – Какой канал? – Си-эн-эн. Рабочему-мигранту, арестованному по подозрению в убийстве Пэт, было предъявлено официальное обвинение. Родственники Пэт объявили награду за любую информацию, способную помочь следствию, но, насколько я знаю, обычно такие шаги только мешают следствию, привлекая различного рода психов и жадных до денег авантюристов. По телевизору показали худосочного, низкорослого парня латиноамериканской внешности, которого вывели из полицейской машины и провели в здание окружного суда в Саффолке. – Все закончилось. Возвращайся к нормальной жизни, – сказал Стивен, как будто я по рассеянности забрела куда-то не туда, а теперь мне указали дорогу обратно к нормальной жизни. – У него обнаружили кредитные карточки Пэт. Он утверждает, что нашел их в лесу. – Мы с Билли ездили смотреть приют для – Тучки. – И? – Там хорошо, можно жить полноценной – жизнью. Собственно, это самое главное, напомнила я себе. – Я хочу, чтобы ты тоже жила полноценной жизнью. – Интересно, каков предел прочности у человека? – Ты, наверное, удивишься. В новостях шел уже совершенно другой сюжет, и я отключила звук телевизора. – В последнее время я только и делаю, что удивляюсь. Как-то уже надоело. Я доела рисовую лапшу, которую взяла на вынос в китайском ресторанчике неподалеку от дома, памятуя слова моей подруги Патти, что в Нью-Йорке «домашней едой» считается любая готовая еда, которую можно купить в радиусе шести кварталов от дома. Потом ненадолго вывела Оливку на улицу, чтобы она сделала свои дела перед сном. Когда мы вернулись, я достала из шкафчика дорогущую пену для ванны, на которую разорилась давным-давно, и наполнила ванну горячей водой. От воды поднялся опьяняющий запах жасмина. Я неторопливо разделась, надеясь, что мои нарочито замедленные движения успокоят лихорадочный бег мыслей. Налила бокал просекко и легла в ароматную ванну – в ту самую ванну, в которой пряталась в тот день. Хотя мы с Оливкой были дома одни, я закрыла дверь. Окно ванной выходило во внутренний двор-колодец, но если вытянуть шею, то в определенное время суток можно было увидеть на небе луну. Я лежала в горячей воде и разглядывала свои ноги, торчавшие из пузырьков пены. Прямо-таки Фрида Кало и ее «Что я видела в воде», хотя на картине присутствовали сюрреалистические детали, которых по вполне понятным причинам у меня не было: небоскреб, поднимающийся из жерла вулкана, две крошечные женщины, лежащие на губке, словно на надувном матрасе, канатоходец со змеей на канате. Я закрыла глаза и принялась выполнять упражнение, когда ты сознательно расслабляешь все мышцы тела, одну за другой. Я начала со стоп и уже дошла до плеч, когда услышала, как Оливка скребется в дверь, требуя, чтобы ее выпустили из ванной. Вот же адская псина, испортит мне новую дверь… Старую Стивен выкинул на помойку, потому что собаки исцарапали ее так, что действительно было проще поставить новую. Отметины от когтей с внутренней стороны доходили до дверной ручки. Как в страшных историях викторианских времен, когда впавших в кому людей по ошибке хоронили заживо, а потом они приходили в себя в гробу, под землей. Почему мои собаки так отчаянно рвались наружу? Кто запер их в ванной? Погодите. Кто запер их в ванной? Когда я вернулась домой и нашла тело Беннетта, собаки встретили меня в коридоре. Получается, кто-то запер их в ванной, а потом выпустил? Когда я в то утро уходила из дома, на двери ванной не было никаких царапин. Я отсутствовала два часа. Когда я уходила, Беннетт еще спал. Меня пробрал озноб, хотя от воды поднимался пар. А полицейским не показались странными царапины на двери? Хотя у меня дома исцарапанные двери были, можно сказать, в порядке вещей: собаки исполосовали всю дверцу на шкафчике, где хранится собачья еда, и на входной двери тоже хватало царапин – так собаки давали понять, что их пора выводить на прогулку. Но на двери ванной царапины были совсем-совсем свежими. И глубокими. Я их видела, когда запирала дверь, прежде чем спрятаться в ванне. Собаки скулили с той стороны – просились ко мне. Почему я не подумала об этом сразу: как собаки могли убить Беннетта, если их заперли в ванной? Почему этим вопросом не задались полицейские? Может быть, Беннетт закрыл собак в ванной? Он мог это сделать, если кто-то к нему приходил. Они всегда слишком шумно встречали гостей. Но Беннетт никого не знал в этом городе. Или врал, что не знает. Он должен был знать этого человека, иначе зачем он загнал собак в ванную? Пока гость поднимался по лестнице, у Беннетта как раз было время закрыть собак. Но что было потом? Ванна уже остывала, и я добавила горячей – воды. Человек просто физически не способен сделать то, что сотворили с Беннеттом. Я пожалела, что не взяла с собой в ванную всю бутылку просекко. Выпить явно не помешало бы, но мне не хотелось вылезать из горячей ванны. Мысли неслись в голове бешеным вихрем, и я не знала, как их успокоить. Давай рассуждать логически, уговаривала я себя. Но нет… Перед глазами стояла кошмарная картина: мертвая Пэт с вырезанным сердцем. Никакая собака не смогла бы проделать такое. Кстати, собаку Пэт так и не нашли. После смерти хозяйки она исчезла. Но у себя дома я видела изуродованное тело Беннетта и собак, вымазанных в крови. Что я проглядела? Могло быть такое, что Беннетта убил человек, который к нему приходил, а перед тем как уйти этот человек выпустил собак из ванной? Могло быть такое, что собаки набросились на уже мертвое тело? Хотя судмедэксперт, проводивший вскрытие, должен был отличить раны, нанесенные человеком, от ран, нанесенных собачьими зубами. Впрочем, он тоже мог что-то недоглядеть, поскольку все были уверены, что Беннетта загрызли собаки. Так, погодите… Кто мог желать Беннетту смерти? Сьюзен Рорк убили раньше, чем умер Беннетт. У Пэт были причины его ненавидеть, но тогда кто убил саму Пэт? Саманта, несколько месяцев получавшая электронные письма от мертвого человека… может, она создавала себе алиби? Когда мы с ней говорили по телефону в последний раз, я старалась быть вежливой и деликатной, но при этом категорически не желала поддерживать ее иллюзии. Поддерживать чьи-то иллюзии – занятие неблагодарное и опасное. Но теперь я подумала, что, может быть, это были не иллюзии и не бред воспаленного мозга? Может быть, она сама писала себе эти письма? А может, и не писала, а лишь говорила, что он ей пишет. Полиция наверняка знает, как это выяснить. Осталось только понять, как убедить детектива взять ордер на обыск. Я вылезла из ванны и открыла слив. Завернувшись в полотенце, я наблюдала за тем, как из ванны вытекает вода. Стивен сказал, что я могу возвращаться к нормальной жизни. Но он ошибался. * * * – Меня кое-что беспокоит. И этого не было в полицейском отчете. Когда Стивен спросил, что я имею в виду, в его голосе явственно слышалась скука. Я рассказала ему о царапинах с внутренней стороны двери в ванную. Он сказал, что царапины были с внешней, а не с внутренней стороны. Он хорошо это помнит. – Ты только что вернулась с его похорон. Не забивай себе голову. – Я уверена, что не ошиблась насчет царапин. – Я бы запомнил, если бы они были с внутренней стороны. Но даже если ты не ошиблась, что это доказывает? – Это доказывает, что в квартире с Беннеттом был кто-то еще. – Знаешь, ты бы поговорила с Селией… – Это не психологическая проблема, – ответила я. – Речь идет об улике, оставшейся незамеченной. – И кто, по-твоему, был с ним в квартире? Если сказать ему, что, по-моему, это была Саманта, он точно вызовет мне санитаров. – Саманта. Мне нужно взломать ее электронную почту. – Ты собираешься провоцировать сумасшедшую? – спросил Стивен. – Так она же ничего не узнает. У тебя есть на примете какой-нибудь хакер, который возьмется за эту работу? – За такое меня лишат права на адвокатскую практику, но я не буду тебе помогать не по этой причине. Дай мне слово, что позвонишь Селии. Но вместо этого я позвонила Маккензи. На этот раз он сам подошел к телефону – потому что я звонила на мобильный. Если я правильно разбиралась в своих ощущениях относительно этого человека, он был рад меня слышать. Но я не особенно доверяла ощущениям, опасаясь принять желаемое за действительное. Я сразу же перешла к делу. Сказала, что мне надо кое-что посмотреть в полицейском отчете о смерти Беннетта. – У тебя случайно нет копии? И уточнила, что именно мне нужно проверить. Он предложил заехать ко мне с полицейским отчетом сразу после работы. Я быстро составила мысленный список всего, что нуждалось в уборке и чистке, потом подумала: «Да черт с ним» – и поблагодарила Маккензи. Час спустя я как угорелая носилась по квартире со старомодным соломенным веником. У меня была чудо-швабра, но я так и не сумела ее освоить. Потом я открыла коробку с влажными антибактериальными хозяйственными салфетками и, опустившись на колени, принялась оттирать кафельный пол в ванной. Жалко, что Стивен поторопился заменить дверь. Но для себя я решила так: если в полицейском отчете, который сейчас принесет Маккензи, я найду фотографию, где на внутренней стороне двери в ванную нет никаких царапин, я успокоюсь и выброшу из головы все подозрения. А пока что продолжу уборку. Главное – поймать нужный настрой. Скрупулезная и тщательная уборка успокаивает не хуже, чем дзен-медитация. Надо почаще устраивать дома «большую чистку», подумала я. А потом весь настрой пошел насмарку. У меня в наушниках как раз заиграли «Лейк стрит драйв», когда музыка прервалась, сменившись мелодией телефонного вызова. Я достала из кармана айфон. Судя по междугородному коду, звонили из Мэна. Рене находилась в ярости. Она сказала, что ее совершенно не радует, что я даю ее номер каким-то психованным девицам, которые донимают ее, звонят по сто раз на дню, бьются в истерике и обвиняют ее в том, что она врет о смерти собственного сына. Эта девица, сказала Рене, утверждает, что она невеста Джимми. В заключение Рене попросила меня уважать ее право на уединение, отныне и впредь. – Я ей не давала ваш номер, – сказала я. – Рене, мне очень жаль, что все так получилось. Но Рене уже отошла от телефона. Трубку взяла Ванесса, такая же злая и раздраженная, как на похоронах брата. – Может быть, вас, девочки, это и веселит… может быть, это шутка такая: называться невестами моего мертвого брата… но нам почему-то совсем не смешно. И маме особенно. – Это не шутка. Никто ни над кем не смеется. – Тогда скажи этой придурочной, чтобы она оставила маму в покое, – потребовала Ванесса. – С ней вообще бесполезно о чем-либо говорить. У нее навязчивый бред. – У вас у всех навязчивый бред. Ванесса бросила трубку. Мне надо было пройтись, чтобы собраться с мыслями и избавиться от неприятного «послевкусия» от телефонного разговора. Я надела пальто, сунула в карман кредитку и отправилась в дорогой магазин сыров. Надо было купить еще и вина… или не надо? Чем принято угощать человека, который придет к тебе в гости с полицейским отчетом и фотографиями твоего бывшего любовника, разорванного в клочки? В конце концов я взяла банку греческих оливок, самые дорогие в галактике сырные палочки и несколько бутылок местного крафтового пива «Злой близнец». Я увидела Маккензи, когда свернула на Гранд-стрит. Он меня не заметил. Я думала, он приедет на велосипеде. Но сегодня он пришел пешком. Раньше у меня не было случая понаблюдать за ним со стороны, оставаясь невидимой. Одно дело, когда ты шагаешь рядом с человеком, и совершенно другое – когда смотришь на него издалека, причем он не знает, что ты за ним наблюдаешь. Он шел широким, пружинистым шагом, ступая на носки, так что пятки почти не касались земли; у нас в старших классах так ходили будущие «качки», и это меня раздражало еще тогда. Но Маккензи не важничал, не упивался собой. И он не несся вперед сломя голову, как будто он весь из себя занятой человек и его время ценнее, чем время всех остальных, вместе взятых. Он шел уверенно и спокойно, словно в ритме музыки, звучащей у него в голове, – музыки, которую мне тоже хотелось бы услышать. Я понимала, что это нечестно и некрасиво, но все равно продолжала за ним наблюдать, не выдавая своего присутствия. Я шла за ним по пятам, держась на расстоянии в полквартала, пока он не остановился у моего подъезда. Я спряталась за почтовым фургончиком, припаркованным на въезде во двор, досчитала до десяти, шагнула на тротуар, окликнула Маккензи и со всех ног бросилась к дому, как будто до этого тоже бежала, боясь опоздать. Он обернулся ко мне. Его улыбка явно не соответствовала мрачному содержимому его портфеля. Если бы встретились где-нибудь в баре, мы бы, наверное, обнялись, но сейчас у меня в одной руке был пакет с покупками, в другой – ключи, и нам еще предстояло подниматься по лестнице. Я помедлила у двери. Мне не хотелось, чтобы все пять пролетов Маккензи смотрел мне в спину, но я понимала, что он пропустит меня вперед. Хотя с чего бы я так напряглась? Мы просто шли вверх по лестнице, а не карабкались на кровать-чердак, где, если пара разделась еще внизу, первый, кто забирался наверх, являл партнеру не самый удачный ракурс. Еще никто не бывал у меня дома после смерти Беннетта, не считая Стивена. Мне вдруг подумалось, что, возможно, Маккензи будет не очень приятно входить в квартиру, где произошло убийство. Впрочем, теперь уже поздно что-то менять. Оливка встретила нас настороженным громким лаем, но сразу же успокоилась, узнав человека, угощавшего ее сэндвичем с колбасой. Она уселась у его ног, радостно виляя хвостом. Он наклонился ее погладить, и она завиляла хвостом еще пуще, так что он превратился в белое смазанное пятно. – Странно, что никто до сих пор за тобой не пришел, – сказал ей Маккензи. – Давай я повешу твое пальто. Маккензи поставил портфель на стол, снял пальто и отдал его мне. – Ты смелая женщина, – сказал он. – Раз решила вернуться в квартиру. – Если бы я не вернулась, я бы переезжала с места на место и вряд ли бы где-то остановилась. – И все равно ты очень смелая, – повторил он, не давая мне отмахнуться от комплимента. Вспомнив об обязанностях хозяйки, я предложила Маккензи пива. Когда я вернулась в гостиную, Маккензи сидел на диване, держа на коленях большой конверт из плотной бумаги. – Правда, удобный диван? Стивен мне его подарил на день рождения. Мне бы очень хотелось, чтобы Стивен сейчас был с нами. Маккензи знал, что я видела фотографии тела Сьюзен Рорк, но я не стала возражать, когда он предложил, что сам отберет для меня фотографии тела Беннетта. Он принялся перебирать снимки. Я наблюдала, как он смотрит на то, на что не хотелось смотреть мне самой. Но я все равно это видела – по выражению лица Маккензи. Наконец он протянул мне один снимок. Кровавые отпечатки подошв на полу в ванной – следы моих туфель. Занавеска для ванны валяется на полу – наверное, я ее сорвала, когда пряталась в ванне. На вешалке для полотенец сушится бюстгальтер. Мне стало неловко, что Маккензи это видел. На деревянной двери красовались царапины глубиной чуть ли не в сантиметр. Их было много, царапин. Собаки отчаянно скреблись в дверь, пытаясь выбраться наружу. Мне не было нужно показывать пальцем. Я знала, что Маккензи и так все видит. – Я думаю, он был не один, – сказала я. – Я думаю, кто-то к нему приходил, и поэтому собак закрыли в ванной. Знать бы еще, кто их выпустил. У тебя нет знакомого хакера, который может взломать электронную почту? Я рассказала Маккензи о своих подозрениях. Он написал на листочке электронный адрес hackyou@gogo.jp.com и протянул его мне. – Я тебе этого не давал. – А он много берет за свои услуги? – Не он, а она. Меньше, чем заплатить за три месяца за Интернет. – Получается, каждый может позволить себе нанять хакера? – Получается, да. Оливка устроилась у него на коленях. Я вспомнила об оливках и сырных палочках в холодильнике. Спросила Маккензи, есть ли у него время выпить еще пива. Даже не взглянув на часы, он сказал, что время есть. Я пошла в кухню, разложила на тарелке сыр и оливки и принесла в гостиную вместе с пивом для Маккензи. Сколько раз я точно так же носила закуски Беннетту! Эта мысль так меня оглушила, что я забыла взять пиво себе. Когда я вернулась в гостиную, Маккензи уже не сидел на диване, а стоял у книжного шкафа. Он обернулся ко мне, и я увидела, что он держит в руках кусок коралла-мозговика размером с кулак, который я нашла на пляже на Санта-Крусе и использовала как держатель для книг. – А ты плавала под водой по ночам? – спросил он. – Всего один раз. Видимость была никакая. Я видела только свет своего фонарика. – Ночью в море красиво. Кораллы светятся в темноте. И рыбы совсем другие. Даже красивее, чем днем. Ночью он синий, почти как сапфир. – Маккензи приподнял поблекший, обесцвеченный коралл. Я не могла спросить, не собираются ли они с Билли поехать на дайвинг в ближайшее время, и сформулировала вопрос так: – Ты не собираешься поехать на дайвинг в ближайшее время? Мне самой было противно, какой я стала застенчивой и подозрительной. – Я сейчас рассказал о ночном погружении на Сент-Джоне. Мне бы хотелось съездить туда еще раз. На Сент-Джон можно было попасть на пароме от Сент-Томаса, а Билли сказала, что она собирается на Сент-Томас. Чтобы забрать и пристроить «мусорных» собак. – Стилтон хорош, – сказал Маккензи и взял еще кусок сыра. Он явно хотел сменить тему, но я ему не дала. – Тебе, наверное, очень непросто опять погружаться. – С тех пор я еще не погружался. Но мне кажется, я готов. Теперь уже мне самой захотелось сменить тему. Я боялась, что он сейчас скажет, что собирается поехать на острова вместе с Билли. Я успела сто раз пожалеть, что завела этот разговор, и обратилась к Маккензи исключительно как к своему адвокату: – Если получится доказать, что Тучка была заперта в ванной, можно ли будет добиться, чтобы ее отпустили домой? – Мы подадим апелляцию. – Он взглянул на часы на своей руке. Не дожидаясь, когда он скажет, что ему надо идти, я поблагодарила его за то, что он нашел время принести мне фотографии. Я не стала благодарить его за адрес хакера, поскольку он ясно дал мне понять, что он в этом как бы и не участвует. Я проводила его до входной двери, и на прощание он сказал, чтобы я берегла себя. Я шла по Гранд-стрит в сторону Бруклин-Квинс-экспрессуэй и по пути подмечала (как подмечала всегда), что очень многие молодые люди гуляют с питбулями. Больше нигде я не видела столько питбулей – явно любимых и окруженных заботой домашних питомцев. У меня была своя теория на этот счет. Существует немало предубеждений насчет этой породы, собаки считаются злобными и агрессивными, но молодежь любит бросать обывателям вызов, для них пибули – словно татуировки, отличительный знак бунтарской субкультуры, плевок в лицо обществу (хотя, как правило, они добрые и ласковые). Плюс к тому, все собачьи приюты буквально забиты питбулями, и если кто-то захочет взять собаку домой, то, скорее всего, ему предложат именно питбуля. Я не раз видела плакат в витринах – изображение питбуля и надпись: «Рожден для любви, обучен для ненависти». И еще один: «На каждого кусачего питбуля приходится 10,5 миллиона питбулей, которые никогда никого не укусят. Не обижайте мою породу». Я нашла нужный мне дом рядом со стройкой. В витрине стояли дешевые религиозные статуэтки вроде тех, что выставляют в эркерах частных домов или в бедных церквях. Я еще раз проверила адрес, который мне прислали в ответ на письмо хакеру. Нет, я не ошиблась. Адрес был правильным, хотя меня очень смущали статуэтки в витрине. Я вошла внутрь. Над дверью звякнул колокольчик. Из глубины помещения ко мне вышла пухленькая, симпатичная женщина лет тридцати, в черном платье, похожем на монашеское одеяние. – Чем могу вам помочь? – Мне дали ваш адрес, но я, наверное, записала его неправильно. Здесь чинят компьютеры? – Вы приятельница Маккензи? – Значит, все правильно. Я пришла куда нужно. А зачем тогда эти статуэтки? – Знаете анекдот о моэле в часовой мастерской? Один мужик искал моэля, чтобы тот сделал ему обрезание. Ему дали адрес. И вот он приходит и видит, что там повсюду часы. За прилавком сидит дедок. Тот мужик говорит: «Мне нужен моэль». Дедок отвечает: «Я моэль». – «А почему у вас в витрине часы?». А дедуля ему: «А что вы хотите, чтобы я там выставлял?» Она провела меня в заднюю комнату, по-своему не менее удивительную, чем приемная. Там стоял стол, а на столе – один-единственный ноутбук. Никаких сложных технических приспособлений, никакой горы аппаратуры, как это показывают в кино. Я сказала, что в жизни не думала, будто для хакерства нужен всего лишь один самый обыкновенный компьютер. – Залезть в чью-то почту – не хакерство. Это обычный взлом. Хакерство – это искусство. Обнаружение и использование слабых мест в технологии. Без хакеров не было бы даже надежды на какую-то конфиденциальность. – Мне казалось, что хакерство – это, наоборот, обнаружение личных данных. – Хакерство не затрагивает личности. Мы децентрализуем информацию и отдаем ее людям бесплатно. Я сейчас говорю о правительственной и корпоративной информации, а не о том, чтобы подловить какого-нибудь конгрессмена, как он смотрит порнуху у себя дома. Так вы ко мне по какому вопросу? Она так и не назвала мне свое имя. – Мне нужно выяснить, откуда приходят письма на электронную почту одного человека. Шлет она их себе сама, якобы от кого-то другого, или они действительно приходят от кого-то еще. – Я могу посмотреть, отправляют их с одного IP-адреса или с разных. Вообще, письма можно перенаправить, чтобы это смотрелось, как будто они приходят с другого IP, но тут надо быть профи. Если так делали, я это увижу. Она попросила меня назвать адрес электронной почты, которую надо проверить, и принялась что-то печатать на ноутбуке. Она сказала, что чаще всего для пароля используют слово «пароль». Потом идет комбинация «123456». Третье место по частоте употребления в качестве пароля занимает «12345678». И каждый шестой использует для этих целей кличку домашнего животного. – У Саманты есть домашнее животное? Я ответила, что не знаю. – Сейчас проверим, есть ли у нее полис страхования домашних животных. Она опять принялась что-то печатать. Ноутбук был повернут экраном к ней, и я не видела, что она делает. Я принялась разглядывать статуэтки: Дева Мария вся в трещинах, полинявший апостол, безрукий святой Христофор. Их вообще кто-нибудь чинит? – Саманта Купер оформила полис страхования домашних животных в ASPCA на шестилетнюю овчарку-метиса по кличке Дружок с болезнью Кушинга. Значит, у нас у всех были больные, травмированные или взятые из приюта собаки. Если это случайное совпадение, то весьма странное для человека, ненавидевшего собачью шерсть у себя на одежде. Если нет, значит, Беннетт был хищником, и его привлекали сочувствие и доброта, которых недоставало ему самому. В этом случае его можно использовать как пример для моего диплома. Мое сердце забилось быстрее, и впервые за много дней – не от страха. Женщина продолжала печатать. Вбила какое-то короткое слово. Потом еще раз. И еще. После шестой попытки она улыбнулась. – МойДружок, без пробела, оба слова – с заглавной буквы. Вы говорили, что она может сама посылать себе письма. С какого адреса? Я продиктовала ей электронный адрес Беннетта: themaineevent@gmail – единственный адрес, с которого он писал мне. Женщина вбила его в строку поиска и развернула ноутбук экраном ко мне. Там был список из несколько сотен писем. Примерно четверть из них были отправлены уже после его смерти. И опять у меня в голове помутилось – этакое старомодное выражение – при виде имени абонента, писем от которого я когда-то ждала с замиранием сердца. Я попросила открыть письмо, отправленное на следующий день после смерти Беннетта, и стала читать. Сэм, ты уже была в банке? Ты нашла паспорт? Я тебе доверяю. Люблю тебя. У нас почти все готово. – Можете выяснить, она сама себе это прислала или нет? – Если сама, то с другого компьютера. – Женщина щелкнула по иконке, на которую я никогда раньше не обращала внимания. – Вы пингуете адрес, сигнал идет на локатор ресурса и возвращается обратно – как в эхолокаторе. Вы нажимаете «показать результат», и открывается IP-адрес и время: сколько секунд или миллисекунд шел сигнал. Это письмо было отправлено откуда-то отсюда. В смысле, прямо отсюда, из этой части города. Либо Саманта сама посылала себе письма из какого-то места неподалеку от моего дома, из чего можно сделать весьма неприятный вывод, что она следовала за мною повсюду. Либо их отправлял кто-то другой – кто-то, кого я не знала, – и опять же откуда-то неподалеку. Меня пугали оба варианта; я не знала, как себя защитить. – Можно вас попросить сделать еще кое-что для меня? Можете узнать пароль для themaineevent@gmail? Женщина тут же опробовала самые популярные пароли, но они не подошли. – Есть один парень, Джереми Гофни… он создал кластер из двадцати пяти компьютеров, которые выдают до трехсот пятидесяти миллиардов догадок в секунду. Пароль подобрать можно, но это займет от получаса до шести часов. Чтобы вам не ждать, вы пока занимайтесь своими делами. Когда все будет готово, я пришлю вам эсэмэску. По дороге домой я зашла в Gimme Coffee и взяла кофе на вынос. Когда я вернулась, как раз настала пора выгуливать Оливку. Я решила сегодня сводить ее в парк Купер: он поменьше, чем парк Маккаррен, но зато расположен на Олив-стрит. И там обычно гуляют с маленькими собачками – Оливке будет с кем поиграть. Но дело близилось к вечеру, и на улице было так холодно, что Оливка мерзла даже в шерстяном вязаном свитере. Пришлось спрятать ее за пазуху, и мы с ней просто сидели на лавочке. Куда собиралась поехать Саманта, что ей нужен был паспорт? Или ее уговаривали поехать? С чего бы вдруг она стала писать такое себе самой? Разве что она заранее предполагала, что эти письма прочтет кто-то еще… Но почему она перестала себе писать? Или все-таки ей писал кто-то другой? И почему больше не пишет? Оливка заерзала у меня за пазухой, вернув меня в здесь и сейчас. Я решила, что ей надо пописать, и поставила ее на землю. Но она никуда не пошла. Поэтому я снова засунула ее за пазуху и отправилась домой. Я шла быстрым шагом, едва не срываясь на бег, и постоянно оглядывалась, как человек, который боится, что его кто-то преследует. У меня не было сил изображать уверенный шаг, который мог бы отпугнуть потенциального злоумышленника. Хакерша обещала подобрать пароль к почте Беннетта. Но я уже сомневалась, что мне это нужно. Может быть, лучше не знать всего, на что он был способен? Кажется, это как раз тот классический случай, когда платой за информацию станет дальнейшее унижение. Я же не зря спрашивала Стивена, каков предел прочности у человека. С другой стороны, информация – если я все же смогу абстрагироваться настолько, чтобы воспринимать ее объективно, без приложения к себе лично, – может очень мне пригодиться для дипломной работы. Я получу данные прямо из первоисточника – я своими глазами увижу, как хищник подкрадывается к добыче, готовясь напасть. Социопат и его жертва: я сама. Возможно, у меня оставалось еще два-три часа до того, как со мной свяжется хакерша. Мне нужно было собраться с духом и морально подготовиться к тому, что я уже совсем скоро узнаю. В упаковке ксанакса осталось всего четыре таблетки, но по рецепту, который выписала мне Селия, я могла взять еще одну упаковку. Я пошла в «Наполитано» на углу Грэм и Метрополитен. В этой старомодной итальянской аптеке меня знали по имени. Хозяйка аптеки, рыжеволосая дама с вечно седыми корнями, тепло со мной поздоровалась. В нашей округе все знали, через что я прошла. Я отдала ей рецепт. – У вас только одна упаковка осталась, – сказала она. Видимо, выглядела я неважно, а именно как человек, которому явно не хватит одной упаковки ксанакса. Пока аптекарша ходила в заднюю комнату, где хранились лекарства, выдаваемые по рецептам, я проверила, нет ли у меня в мобильном новых сообщений, хотя телефон не пищал. Дожидаясь аптекаршу, я рассматривала итальянское мыло, которого не найдешь больше нигде, ни в какой другой аптеке. Я почти успокоилась, зная, что у меня будет запас транквилизаторов. А если вдруг выяснится, что Беннетт никогда меня не любил? Мне совсем не понравилась эта мысль – явное указание на то, что мне до сих пор хотелось верить, что он меня любил. Но вот такой я человек: если где-то авария на дороге, я не проеду мимо, не глядя на раненых. Я заплатила за таблетки. Когда я уже подходила к дому, пришла эсэмэска от хакерши: Все готово. Я могла бы сразу принять таблетку, даже не заходя домой, но решила, что справлюсь сама, что бы меня ни ждало. Когда я пришла в мастерскую, там был другой посетитель. Вернее, посетительница. Монахиня. Зачем монахине компьютерный хакер?! – Одну минутку, – сказала мне хакерша. Монахиня держала в руках маленькую статуэтку Девы Марии. Хакерша взяла статуэтку, осмотрела ее со всех сторон и сказала монахине, что через неделю все будет готово. Значит, мастерская была не просто прикрытием. – Идите сюда, за прилавок, – сказала мне хакерша, когда монахиня вышла. – Поговорим в задней комнате. Она провела меня в комнату с ноутбуком и указала на складной стул, мол, садитесь. – Если Саманта не профи, она не отправляла себе эти письма. – Хакерша протянула мне ручку и желтый самоклеющийся листочек и сказала, чтобы я записала пароль, который она мне продиктует. Как я понимаю, ей не хотелось оставлять улики в виде записи собственным почерком. – Сколько я вам должна? – Я принесла наличные, как мне было сказано. Маккензи был прав: я заплатила меньше, чем за три месяца за Интернет. * * * Пароль был такой: дажекогдатыспишь. Я сразу вспомнила стену. Как Беннетт заставил меня спать у стены. У меня было чувство, что мне сейчас преподнесут отравленную еду. Я умирала от голода и не смогла бы противиться искушению: все подстроено так, чтобы я сама приняла яд. Может быть, нужно сначала хоть что-нибудь съесть – хотя бы один-единственный сухарик. Если в желудке будет не совсем пусто, возможно, яд меня не убьет. В этих письмах не было ничего примечательного, за исключением того, что их писал мертвый человек. Обычные дежурные заверения, что он постоянно думает о Саманте и ждет не дождется, когда они встретятся снова (но почему-то не мчался к любимой, позабыв все дела). Я думала, что буду медлить над каждым словом, выискивать скрытые смыслы, пытаться уловить нюансы. Но письма были настолько банальными, что уже очень скоро они начали меня раздражать. Все то же самое, семь раз подряд. Однако в следующем письме он сообщил Саманте, что его бывшая девушка покончила с собой, но полиция в этой связи почему-то разыскивает его. Если ему будет нужно алиби, писал он, она сможет сказать, что он был с ней в тот день? Вряд ли Саманта могла написать такое себе – самой. Я сняла свитер. В комнате было прохладно, но меня все равно бросило в жар. В следующем письме Беннетт отвечал на вопрос запаниковавшей Саманты: Я весь день сидел дома, один. Но это не примут как алиби. В этот день, о котором шла речь, у нас с ним было свидание в Мэне. Я прочла еще дюжину писем. Тот, кто писал их Саманте, утверждал, что скрывается в Канаде, но это я уже знала – Саманта мне говорила. Я продолжала читать в поисках чего-то такого, чего я не знала. И вот оно, да. «Беннетт» звал Саманту к нему в Торонто, чтобы уже оттуда поехать дальше. Вдвоем. Причем, как я только что выяснила, ей надо было оплачивать эту поездку из собственного кармана (Ты уже была в банке?). Первое упоминание о поездке – о свадебном путешествии? – появилось в письме, отправленном на следующий день после убийства Пэт. У меня внутри все оборвалось. Наверное, надо сообщить в полицию? Хотя какая полиция?! Я незаконно залезла в чужую почту – меня никто даже слушать не станет. Да и что я им скажу? Что мертвый мужчина звал невесту приехать к нему в Торонто сразу после того, как он – мертвый мужчина – убил свою бывшую любовницу? В животе заурчало, но я сейчас вряд ли смогла бы хоть что-то съесть. Я налила себе двойную порцию «Столичной». Набрала в строке поиска «Сьюзен Рорк». Мне хотелось найти последнее письмо Беннетта, которое он отправил за день до ее смерти. Теперь я читала те письма, которые писал именно он, а не кто-то другой, выдававший себя за него. Я опрокинула в себя все, что еще оставалось в стакане. Я не смогу с тобой встретиться, котик. На выходных у меня важные встречи. Но я непременно приеду, при первой возможности. Я прокрутила страницу вниз, чтобы посмотреть, что писала ему Сьюзен Рорк. Она приглашала его к себе в Бостон на выходные. Если он написал, что не сможет приехать, это еще не значит, что он туда не приезжал, рассуждала я. Как ни странно, от двойной порции «Столичной» у меня в голове прояснилось. Я ни капельки не опьянела. Наоборот, водка изрядно меня взбодрила. Я принялась читать всю переписку, теперь уже обращая внимание на словесные обороты и синтаксис в письмах «Беннетта». Обычно я переключаюсь в аналитический, рассудочный режим, когда чувствую себя наиболее уязвимой. Кстати, полезное свойство. Я заметила целых два признака, выдающих социопата в письменной речи: он постоянно употреблял слова «и тогда» и «поскольку», утверждая тем самым собственный взгляд на причины и следствия каждого действия. И он как-то уж слишком часто упоминал о деньгах. Хотя это еще ни о чем не говорит. Мы все озабочены финансовыми вопросами. Но мне все равно было трудно не цепляться взглядом за строки вроде: Давай ты оплатишь свадебный банкет, и тогда я смогу купить смокинг, который тебе так понравился. Или: Мы только что упустили прекрасный номер люкс для молодоженов, поскольку ты им дала неправильный номер кредитной карты. После этого он подсказал ей, как можно исправиться: назвать правильный номер кредитной карты и заказать номер люкс в другом, более дорогом отеле. Мне он предлагал такой вариант: я оплачиваю свадебный торт, а он якобы купит смокинг. Он продолжал писать Сьюзен Рорк еще два дня после того, как ее не стало. Ответа не было, «Беннетт» не мог понять, что происходит. Его тон изменился. Он беспокоился, спрашивал, где она, почему не отвечает. Потом он уже начал сердиться. В последнем письме, которое он отослал Сьюзен Рорк, была всего одна фраза. Совершенно не оригинальная. Обиженный вопль отвергнутого любовника: Ну что, теперь ты счастлива? Хотя мне было противно все это читать, одновременно я испытывала несказанное облегчение. Теперь можно не мучиться мыслью, что я чуть было не вышла замуж за убийцу. Итак, закуска и первое блюдо съедены. Отравленный пир продолжается, переходим ко второму блюду. Я принялась проверять цепочки писем с неизвестными мне адресами. Я искала других женщин. Других невест и любовниц. Единственный плюс: я была влюблена не в убийцу. Однако влюбиться в бабника-социопата, который присоединил тебя к своему гарему, – тоже приятного мало. Я постоянно наталкивалась на письма от Распутницы635. Возможно, эта «распутница» не так сильно резала бы мне глаза, если бы я только что не прочитала «Опасные связи», историю распутства Вальмона и Маркизы. Теперь это слово буквально меня преследовало. Число 635 наводило на интересные размышления о засилье распутниц в Сети. Я посмотрела, когда Распутница писала Беннетту в последний раз. Это было в день его смерти. Я принялась прокручивать их переписку – к самому началу. К той ночи многие годы назад, когда они познакомились в казино. Распутница написала ему первая, сразу давая понять, кто доминирует в их отношениях. Она требовала, чтобы он делился с ней самыми темными и сокровенными тайнами; ее не интересовало банальное ухаживание, она сразу же пресекла все его первоначальные попытки продвинуться в этом направлении. Она сразу же открестилась от прозы жизни: никаких встреч за обедом, никаких ужинов при свечах и походов в кино; ей неинтересно, как проходят его дни; ей нужно, чтобы все было ярко, загадочно и запредельно. Ей хотелось, чтобы ее развлекали. А он, в свою очередь, получил долю такого внимания, которого раньше не знал, да еще от красивой и интересной женщины, не перестававшей его удивлять. Он получил раскрепощенную и умелую любовницу, которая удивляла его и в постели. Она настаивала на том, чтобы Беннетт хранил ей верность, хотя в такой форме, какая в то время была ему чуждой и непонятной. Она особенно напирала на это и убедила его, что его преданность должна принадлежать только ей, ей одной, а все остальное – уже детали. Это стало особенно актуально, когда примерно полгода спустя она начала подбивать его на то, чтобы он спал с другими женщинами. Она хотела ему показать, что совершенно не ревнует и что его похождения на стороне лишь укрепят и углубят их близость. Он истолковал это как знак доверия, что позволило ей закрепить власть над ним. Она восхваляла его, когда он соблазнял добрых, искренних, бескорыстных и целомудренных женщин. Она смеялась над этими женщинами и их робкими признаниями в любви, когда он пересказывал ей все свои разговоры. Она призывала его к тому, чтобы он ни в чем себе не отказывал, – и он не отказывал. Через год у них случилась первая ссора. Она хотела, чтобы Беннетт бросил Саманту Купер, потому что с Самантой он становится невыносимо скучным. Когда Беннетт написал, что восхищается тем, что делает Саманта – она работала оператором на телефоне доверия для тех, кто пытался покончить с собой, – Распутница написала в ответ: Значит, ей нравится цацкаться со всякими ущербными неудачниками? После месячного молчания Беннетт пригласил Распутницу в кино – вместе с Самантой. Он предложил, чтобы Распутница села за ними. Когда фильм закончился и в зале зажегся свет, Беннетт спросил у Саманты, что она думает о картине. Ее пресный, банальный ответ был его подарком Распутнице. А еще через два года он преподнес ей Сьюзен Рорк. И тогда же случилась их вторая ссора. Он считал, что она тоже занимается очень достойным делом – имея в виду не только ее службу в полиции, но и волонтерскую работу в приюте для бездомных, где она проводила бесплатные юридические консультации. Распутница вновь психанула, но Беннетт придумал, как с ней помириться. Он договорился, что они все трое встретятся на стрелковом полигоне, где Сьюзен научит Распутницу – Беннетт представил ее как дочь старых друзей семьи – приемам самообороны с применением легкого огнестрельного оружия. После занятия Распутница написала Беннетту, что он доставил ей истинное удовольствие; прикосновение рук Cьюзен Рорк, направлявших ее пистолет, шло дополнительным бонусом. Даты писем уже приближались к тому периоду, когда я познакомилась с Беннеттом. Во мне нарастало тревожное ожидание пополам с дурными предчувствиями. Что-то новенькое и интересное или просто новенькое? – писала Распутница. И буквально через пару часов: – Так что? Беннетт ответил на второе письмо. Что-то ты на нее возбудилась еще сильнее, чем я. Они говорили обо мне. Удивительно, сколько боли может тебе причинить человек, которого уже нет в живых! Он потешался над моей дипломной работой. От какой песни ее пробивает на слезы, но она стесняется в этом признаться. Ха! – писала Распутница. Я чуть было не сорвалась к телефону, чтобы срочно позвонить Селии. Распутница: Ты уже что-то с нее поимел? Беннетт: Ты выражаешься как десятилетний мальчишка. Я оторвалась от компьютера и подошла к окну. В воздухе кружился легкий снежок, но до земли еще не долетал. Меня не мутило, мне не было плохо. Я совершенно не злилась, мне не хотелось кричать и швырять в стену посуду. Меня охватило иное чувство – оно было тихое, безголосое, но не менее горькое и пронзительное. Жгучий стыд. В присутствии других мы чувствуем унижение; стыд – наедине с собой. Преодолеть стыд труднее. На оконное стекло упала снежинка. Упала и тут же растаяла. Я видела, как она тает. Это заняло долю секунды. Что может произойти за секунду? Я была рада, что догадалась сходить в аптеку и взять ксанакс. Я выпила сразу целую таблетку, уже зная, что скоро приму еще и вторую, не дожидаясь, когда подействует первая. Я не могла читать дальше, поэтому переоделась в пижаму и уселась читать дальше. Я пыталась найти хоть какие-то зацепки, чтобы понять, кто такая Распутница. Она не прислала Беннетту ни одной своей фотографии. Но зато я нашла собственные фотографии, которые Беннетт пересылал ей. Никакого компромата там не было, но мне все равно не понравилось такое вторжение в личную жизнь: вот я жарю ему омлет, вот я сижу с полотенцем на только что вымытой голове. И даже одна фотография, как я кормлю Тучку, Джорджа и Честера. Распутница знала, кто я. Знала, где меня можно найти. А я не знала о ней ничего. Я пошла в спальню и заперла на замок решетку на окне, хотя понимала, что это не самая надежная защита. Я уже знала, что не могу читать дальше. Я просто не выдержу. Однажды я уже пережила подобное убийственное ощущение собственного распада: те двое извращенцев издевались надо мной как хотели, а я была совершенно беспомощной и ничего не могла сделать. Даг. Кэндис. Она забрала у меня триста долларов, чтобы купить ему пиво. Она меня не развязала, когда у нее появилась такая возможность. Я читала электронные письма, словно раздвоившись: я тогдашняя и я теперешняя. Как будто смотришь фильм ужасов одновременно с субтитрами и со звуком – страх пробирает вдвойне. Наверное, мне было бы не так обидно, если бы он ей написал, что я не слишком хороша в постели. Распутница: Она все еще трудится над дипломом – жертва изучает виктимологию? Беннетт: И все-таки надо отдать ей должное: она жаждет знаний. Она к чему-то стремится. Распутница: Не будь таким нудным. А в постели она тоже изображает жертву? Беннетт: Джентльмены не выдают чужих тайн. Ага, как же, не выдают! Я попыталась сделать глубокий вдох и испугалась, что сейчас задохнусь. Я наклонилась вперед, свесив голову между коленями, закрыла глаза и постаралась дышать нормально. Мне в лоб ткнулось что-то холодное, и я резко дернулась от неожиданности. Это Оливка прижалась ко мне мокрым носом. Она пришла меня утешить. Собачка тихонечко заскулила, и я взяла ее к себе на колени и принялась гладить по мягкой шерстке. Уже очень скоро сердцебиение пришло в норму, и я снова смогла дышать. – Добрый доктор Оливка, – сказала я маленькой белой собачке. Она лизала мне руки, быстро-быстро работая язычком, и это было так трогательно и забавно, что я поневоле улыбнулась ее пылким стараниям меня успокоить, вернуть из дальних пределов, куда меня унесло. Я легла в постель совершенно без сил, не могла даже читать или смотреть телевизор. Я попыталась выполнить упражнение на расслабление всех мышц, которое выполняла не так давно в ванне. Колени были зажаты. Они никак не расслаблялись. Ладно, вернемся к ним позже. Руки: вообще без проблем. Плечи и трапециевидные мышцы – нормально. Я вернулась к коленям. Вторая попытка. Они как будто окаменели. Мне вспомнилось, что древние греки считали, будто в коленях находится корень жизни, и поэтому мы падаем на колени, когда умоляем сохранить нам жизнь. Может быть, мне надо встать на колени и молить о пощаде? С людьми случаются вещи куда хуже. Ужасные вещи, которые даже не хочется называть. Но люди как-то справляются и живут дальше. И все у них хорошо. Значит, я тоже выдержу. Я смогу пережить эту боль. Но сейчас меня это не утешало. Мне все равно было больно. Я перевернулась на бок и с удивлением поняла, что не испытываю никакой злости и горечи. По идее, сейчас я должна проклинать всех мужчин, любовь и романтику. Но я вдруг осознала, что хочу всего этого, очень хочу – и скорее, скорее, чтобы то, что я прочитала сегодня вечером, не исключило эту возможность уже навсегда. На мгновение я приняла свет уличного фонаря за луну. * * * Наутро меня посетила мысль, которая совершенно меня убила: наверняка Беннетт показывал Распутнице и меня, как Саманту и Сьюзен. Быть может, Распутница сидела прямо за нами в кинотеатре, когда мы смотрели «Человека-гризли»? Или приезжала в ту же гостиницу в Мэне, где у нас с Беннеттом было свидание? Или сидела рядом со мной на какой-то публичной лекции в колледже? Может быть, мы с ней встречались и даже общались? Я очень старалась не перейти грань между рациональными размышлениями и паранойей, но после вчерашних отравляющих писем в голову лезли малоприятные мысли о людях, пораженных вирусом, пожирающим плоть. У меня еще были руки? У меня еще остались ноги? Разве не чудо, что я еще в состоянии ходить и стоять у плиты в ожидании, когда закипит чайник? Когда зазвонил телефон, я чуть не подпрыгнула от неожиданности. – Хорошие новости, – сказала Билли. – Хотя плохо так говорить. Потому что для нас хорошие, а вообще грустные. Мне сейчас сообщили, что той больной старой собаке в нью-милфордском приюте остался максимум день. – Тебе позвонили? – Я здесь, с Альфредо. Привезла «мусорных» песиков. Нам удалось вывезти четверых. Альфредо устроил их на новом месте. Они вроде довольны. Троим мы уже нашли дом, скоро их заберут. Несмотря на обиду и ревность, мое восхищение Билли в этот момент было искренним. Она сделала хорошее, достойное дело, и она помогает мне с – Тучкой. Если уж я не могу защитить себя, то могу защитить хотя бы свою собаку. Я вывела Оливку гулять. Скоро и Тучка сможет гулять на воздухе. Мы пошли к зоомагазину. Оливка узнала дорогу к магазину игрушек и ускорила шаг. Последнюю часть пути она уже летела впереди меня, натягивая поводок. По магазину важно расхаживал песик – дворняга с явной примесью бигля – совершенно один, без хозяина. Он подошел к ящику косточек из сухожилий, выбрал одну, взял ее в зубы и деловито направился к выходу. Я рассмеялась и спросила у продавца, видел ли он, что у них тут завелся воришка. – Руди у нас угощается в кредит, – ответил мне продавец. Руди работал «служебным питомцем» в туристическом агентстве, расположенном в том же здании. Я купила для Тучки упаковку кусочков сушеной печени, и мы с Оливкой пошли домой. Простые житейские радости вроде покупки лакомства для собаки придали мне сил читать дальше. Как бы мне ни было противно и больно все это читать, мне хотелось понять, кто такая Распутница. Возможно, я все же найду хоть какие-то указания. Распутница: Она не упоминает тебя в завещании? В каком завещании? Кто? Беннетт: Она живет в съемной квартире, машины у нее нет. Денег тоже. Она немного зарабатывает и почти все отдает на благотворительность. Мои пожертвования на приюты для бездомных животных? Распутница: Да уж, все трудятся в поте лица ради денег. Мало кому удается пожить в свое удовольствие. Беннетт: Но тебе удается. Распутница: Я могу себе это позволить, как тебе хорошо известно. Беннетт: Я все думаю об этом фильме, «Человек-гризли». Он тебе тоже понравился, помнишь? Этот Тимоти Тредуэлл с его страстью к медведям гризли… Как он их обожал! А в итоге они же его и загрызли. В смысле, какой-то бездомный? В том же приюте, где она им помогала? Я испытала огромное облегчение из-за того, что они говорили не обо мне, но самое главное – из-за того, что Беннетт был мертв. Мне казалось, я знаю, что собой представляют социопаты; я могла прочитать целую лекцию по данной теме. Но только сейчас я окончательно осознала, что это за люди. Он говорил в таком тоне о женщине, на которой собирался жениться, о женщине, которую убили в том самом месте, где она бескорыстно помогала другим. В голове промелькнула старая, как мир, мысль: Неужели ничто не свято? И этот фильм, «Человек-гризли»… Судя по переписке, он понравился им обоим, но я тоже его смотрела и хорошо помню, что подругу Тредуэлла, которая сопровождала его в экспедиции, тоже загрызли медведи. Я дочитала до того места, где с бездомного, арестованного по подозрению в убийстве Сьюзен Рорк, сняли все обвинения. После этого тон писем Беннетта резко переменился. Он тревожился, что полиция станет его разыскивать. Вместо того чтобы его ободрить и успокоить, Распутница просто не приняла его страхи всерьез. Она даже сменила тему беседы и принялась рассуждать о том, куда они поедут отдыхать на ближайшие праздники. Но Беннетт снова вернулся к тому, что его беспокоило. Его тревоги и страхи ее раздражали. В какой-то момент она написала: Да что ты как маленький! А потом я наткнулась на фразу, которую перечитала раз двадцать, выискивая сарказм. Но не нашла. Беннетт защищал меня перед ней: Морган очень добрая. Она никогда не будет обращаться со мной так, как ты. Мне было стыдно за то, что эти слова мне польстили. Распутница не проглотила наживку. Или, может быть, проглотила. Она написала Беннетту: Хочу, чтобы ты меня трахнул в ее постели. Завтра утром. Беннетт ответил: Она уходит из дома в 9 утра. Больше писем от Распутницы не было. Последнее письмо было отправлено вечером накануне смерти Беннетта. Мне нужно было выйти на улицу. Я не могла сидеть дома. Я надела пальто, схватила шапку, перчатки и шарф и пошла на прогулку – куда глаза глядят. Мне хотелось оказаться в толпе, хотелось видеть людей, о чьих ошибках я ничего не знаю. Среди незнакомцев, спешащих по своим делам, я себя чувствовала в безопасности. Я прошла мимо бассейна «Метрополитен», мимо проката велосипедов, мимо фреш-бара, где подавали свежевыжатые соки. Сок – это всегда кстати. Я зашла внутрь и взяла маленький стаканчик морковного сока. Полезные витамины. Ближе к реке поднялся ветер, и стало заметно прохладнее. Я вышла на пирс, где обычно сидят рыбаки, но в тот день там не было ни души. Глаза слезились, студеный ветер обжигал лицо. Я совершенно окоченела, но это мне даже нравилось. Даже сознание, кажется, онемело, и меня трясло только от холода, а не от мыслей о том, что я сейчас узнала: тем самым утром, когда был убит Беннетт, Распутница приходила ко мне домой. Может быть, это и спровоцировало собак? Сначала их заперли в ванной, и они слышали, как Беннетт и его женщина возились в моей постели? В такой ситуации я бы точно взбесилась. Меня бросило в жар. Я уже не ощущала холода; кровь как будто вскипела и разогрела меня изнутри. Я больше не чувствовала растерянности, на меня снизошло ясное, пронзительное понимание. Я даже не помню, когда я в последнее время так злилась. Обычно ярость меня ослепляет, но на этот раз все получилось наоборот. Гнев открыл мне глаза. Он как будто меня оживил – и прогнал страх. Я была рада этой пронзительной ясности, я не хотела, чтобы она потеряла резкость. Распутница была с Беннеттом в моей спальне, и, возможно, она натравила на него моих собак. Но как она это сделала? Почему? * * * Босс умер ночью. Утром мне позвонил Альфредо. Место для Тучки освободилось. Альфредо сказал, что он сейчас все подготовит и они смогут принять Тучку уже сегодня, после обеда. Ну наконец-то хоть что-то хорошее. Я все же смогла защитить любимое существо, смогла обеспечить ей более или менее нормальную жизнь до тех пор, пока у меня не получится забрать ее домой. Мне хотелось плясать от радости, что моя собака будет жить там, где о ней станут заботиться с любовью. Прежде чем звонить в прокат автомобилей, я позвонила Билли. Полгода мы пытались вытащить Тучку из муниципального приюта, и вот наконец это произошло. Я спросила, не хочет ли она поехать со мной, и она сказала, что сама нас отвезет. Билли хорошо подготовилась к поездке. Взяла большой термос с кофе и целый пакет пшеничных лепешек. И косточку из сухожилий для Тучки. Я, со своей стороны, взяла ветчину в нарезке. – У нас получилось! – сказала она. Она употребила множественное число – у нас, и это было справедливо. Без ее помощи я бы не справилась, о чем я ей и сказала. Она подняла руку, мол, дай пять, и я хлопнула ее ладонью по ладони. Я заметила, что ее рука и лицо такие же бледные, как у меня. Она ни капельки не загорела, хотя только что вернулась с островов в Карибском море. Насколько я знала Билли, она была не из тех, кто выходит на солнце в перчатках и шляпе. Да, я могла ошибаться, но на Карибском море невозможно не загореть, даже если ты бережешься и прячешься от прямых солнечных лучей. – Ты совсем не загорела. – Я ездила всего на два дня. У меня не было времени валяться на пляже. – Они уже достроили новый приют? Ты встречалась с Лесли? – Лесли не было на острове. Я забирала собак из старого приюта. Но каждый раз, когда я приезжала забрать собак, Лесли, директор местного общества охраны животных, сам привозил их в аэропорт вместе со всеми необходимыми документами. Я поняла, что проверяю Билли, пытаясь уличить ее во лжи, и у меня появилось чувство, что она об этом догадывалась. Просто мне очень хотелось узнать, ездила она одна или с Маккензи. Я спросила, нет ли в машине пакетиков с сахаром, чтобы положить его в кофе. – Посмотри в бардачке. Я нашла несколько тюбиков губной помады – хотя ни разу не видела Билли с накрашенными губами, но сахара не обнаружилось. Я взяла в руки помаду цвета «тирамису», как было написано на крышке. – Может, тогда съем ее? – неловко пошутила я, пытаясь снять возникшее между нами напряжение. – Сейчас такую уже не купишь. Снята с производства. Машин на набережной почти не было, так что мы ехали быстро. Люди, вышедшие на пробежку вдоль реки, оделись в теплые куртки, чтобы не замерзнуть на холодном ветру. На реке не было ни единой прогулочной лодки – и не будет уже до весны. Я увидела только один буксир, тянувший баржу по ледяной воде. Мы свернули на Девяносто шестую улицу и проехали мимо многочисленных магазинов уцененных товаров, причем товары были выставлены на улицу, несмотря на мороз, мимо продовольственного магазина, где тоже все продавали по сниженным ценам, мимо «Белого замка», мимо муниципальных жилых домов и бензоколонок, где заправлялись по большей части таксисты. Заиндевевший общественный сквер прервал сплошной ряд построек, и сразу за сквером мы повернули на Сто девятнадцатую улицу. – Ты не забыла ее поводок? – спросила Билли. Мы въехали на стоянку за железным забором перед низким бетонным зданием почти без окон. Моя собака сидела взаперти с сентября, но сейчас мы ее заберем отсюда. – Все взяла, и поводок, и ошейник. Ошейник из нейлоновой тесьмы был разрисован пацификами всех цветов радуги. На нем висел медальон с кличкой и адресом, медальон с номером разрешения на содержание собаки, медальон, удостоверяющий, что прививки от бешенства были сделаны вовремя. Билли, должно быть, почувствовала мою нарастающую нервозность и сказала: – Держись увереннее. Как будто ты каждый день сюда ходишь. Мы прошли мимо стойки администратора, и Билли помахала рукой сотруднице приюта, с которой была знакома. Женщина за стойкой узнала Билли и без лишних вопросов открыла нам дверь во внутреннее помещение. На нас тут же обрушился жуткий шум вместе с всепоглощающим запахом мочи и кала. Я шла следом за Билли по скользкому линолеуму, она шагала уверенно и решительно, как солдат – в бой. Мне, наверное, надо было приободриться, глядя на Билли, но я чувствовала себя совершенно выбитой из колеи. На стенах висели большие диспенсеры, в которых, если бы их хоть когда-нибудь наполняли, был бы антибактериальный гель. Мы шли мимо дверей, ведущих в вольеры, напоминавшие общие камеры в тюрьме. В каждом вольере содержалось около двух дюжин собак: большие – в клетках, стоявших на полу, мелкие – в клетках поменьше, громоздившихся в три ряда друг над другом. Приют был катастрофически переполнен, так что часть маленьких клеток стояла прямо в коридоре. Я заметила нескольких перепуганных кошек, которых держали бок о бок с собаками. Флуоресцентные лампы, освещавшие коридор, мигали и жутко трещали, от чего у меня сразу же разболелась голова. Двери в вольеры располагались на одной стороне коридора, на другой стороне была лишь одна дверь с табличкой: МЕДПУНКТ. – Не смотри туда, – сказала Билли. Когда мы проходили мимо, ветеринар как раз открыл дверь. Я успела заметить кровь на линолеумном полу. – Я тебя предупреждала, – сказала Билли. Склад кормов располагался на той же стороне, что и медпункт, но чуть дальше по коридору. Глубокая раковина с подтекающим краном была доверху наполнена алюминиевыми мисками для воды и открытыми банками с собачьим кормом. – Равнение направо, – сказала Билли, заметив мой блуждающий взгляд. Но я все равно смотрела куда не надо. На двери в каждый вольер были маленькие узкие окошки примерно на уровне глаз, и, проходя мимо, я видела собак внутри. Некоторые явно пребывали в глубокой депрессии – они сидели, забившись в самый дальний угол клетки, лицом к стене. Другие, даже при мимолетном зрительном контакте с потенциальным спасителем, начинали проделывать трюки, которым их когда-то научили: например, давали лапу, хотя рядом не было никого, кто пожал бы ее в ответ. Мне казалось, что я сейчас просто исчезну, рассыплюсь на части. Наверное, я слишком шумно вдохнула, потому что Билли обернулась ко мне и сказала: – Вот поэтому я сюда и хожу. Посетителей было немного, но они были. Собаки, подготовленные к пристраиванию, содержались в первых двух вольерах, ближайших к входу. Маленькие – отдельно от крупных. Люди, желающие взять питомца из приюта, всегда больше интересуются маленькими собачками. Я видела, как дети тискают дрожащих чихуахуа, карликовых пуделей и большеухих дворняжек. Я видела, как целые семьи ходят от клетки к клетке в вольере для готовых к пристраиванию больших собак и обсуждают достоинства каждой, сравнивают, кто из них симпатичней и кто требует меньше ухода. Когда мы проходили мимо, я на секунду приостановилась, а Билли ушла вперед. Я невольно подслушала, как какой-то парень неопрятного вида лет двадцати прикидывал вслух, каковы шансы молодого питбуля на бойцовском ринге. Я догнала Билли и сказала ей об этом, на что она мне ответила: – Мы знаем этого парня. Ребята в регистратуре все знают и не отдадут ему собаку. В тот вольер, куда направлялись мы с Билли, никаких посетителей не пускали. Я бы не выдержала там и часа. Я это знала с самого начала, но только теперь прочувствовала в полной мере – когда забирала свою собаку. Единственное, что хоть как-то спасало от этого беспросветного ужаса, – отзывчивость и доброта, которую сотрудники приюта проявляли к животным. Сотрудники и волонтеры, такие женщины как Билли. Она мне говорила, что почти все волонтеры здесь – женщины. И еще она говорила, что большинство сотрудников приюта, выполняющих сложную, психологически тяжелую работу, всегда обращаются с животными ласково и называют их по именам, пусть даже в большинстве случаев имена им давали дежурные в регистратуре. – Дверь в конце коридора ведет на задний двор, – сказала Билли. – Единственное место, где собак отпускают гулять без поводка. Хотя «двор» – это очень условно. Никакой травки там нет и в помине. Мы уже подходили к вольеру, где держали Тучку. Билли сказала: – Если бы лифт работал, можно было бы подняться на второй этаж. Впрочем, там все то же – самое. Когда я осознала услышанное, на меня нахлынуло чувство вины за то, что у меня нет возможности забрать отсюда не только Тучку. Но к чему это ведет и чем закончится? – Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Билли. – Но ты не можешь спасти их всех. Для меня это вопрос пересчета. Я всегда пересчитываю деньги, которые трачу на себя, на что их хватило бы для приюта. Эти туфли – прививки от бордетеллы двадцати пяти собакам. Эти темные очки – стерилизация десяти собак. Билли вытащила из кармана ключ и открыла дверь в вольер 4А, где держали особо опасных собак. На каждой клетке висели таблички с надписью большими красными буквами: ОСТОРОЖНО – ЗЛАЯ СОБАКА. В бетонную стену напротив ряда клеток были вбиты толстые стальные кольца для привязи. Шурупы, на которых они держались, кое-где были вырваны из стены чуть ли не с мясом – так отчаянно рвались с привязи сильные собаки. В дальнем углу чернел сложенный кольцами шланг, рядом с ним стояла палка с петлей для отлова животных. В первой от двери клетке, где раньше была Тучка, теперь сидела другая собака. Большой белый пес с купированными ушами и розовыми глазами. Он сидел совершенно спокойно, невозмутимо глядя прямо перед собой сквозь прутья решетки. – А где Тучка? – спросила я. – Ее переселили в конец ряда. Я снова почувствовала себя виноватой перед собаками в клетках, на которых даже не обращала внимания, потому что спешила к своей собаке. Вот она, моя девочка… ее белая шерсть потускнела, сделалась серой от грязи. Я громко позвала ее, а потом просто расплакалась. Она подошла к передней решетке, и Билли чуть приоткрыла клетку, чтобы надеть на Тучку ошейник с поводком. Билли сказала, что из вольера она выведет Тучку сама, загораживая ее от собак в клетках по правую руку. Соответственно, Тучка пойдет от нее слева. На выходе из вольера я снова увидела белого пса с купированными ушами, но не в первой от двери клетке, а во второй – в той самой клетке, где когда-то сидел Джордж, рядом с Тучкой. Я поняла, что таких псов было двое. Очень похожие друг на друга, оба белые, с розовыми глазами и купированными ушами, очень короткой шерстью и широкой грудью. Они даже сидели в одной и той же позе, словно зеркальные отражения, хотя видеть друг друга они не могли. Я не знала, что это за порода. Точно не питбули. Скорее всего, какие-то молоссы. Очень массивные и большие, даже крупнее Тучки. – Это канарские собаки? – спросила я Билли. Несколько лет назад, когда Стивен жил в Сан-Франциско, там произошел страшный случай. Две совершенно неуправляемые канарские собаки, не прошедшие курс дрессировки, выскочили из квартиры хозяев в фешенебельном доме в Пасифик-Хайтс и загрызли молодую женщину – соседку по этажу, не успевшую вовремя открыть дверь в собственную квартиру. Женщина скончалась от многочисленных ран, их было почти восемьдесят. Нетронутыми остались только одна стопа и кожа под волосами на голове. Небрежных хозяев – один из них был юристом – судили и приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения за непредумышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. – Это аргентинские доги, – сказала Билли. – Их привезли вчера вечером. Сделали из несчастных животных козлов отпущения. – А что с ними случилось? – Да все та же история. Либо она была слишком высокого мнения о моей осведомленности в этих делах, либо деликатно давала понять, что лучше не приставать с расспросами. Когда мы проходили мимо, доги сдвинулись с места и принялись ходить кругами по клеткам, в точности повторяя движения друг друга, словно спортсмены в синхронном плавании. При этом они не видели друг друга и не могли знать, что происходит в соседней клетке. Обе собаки смотрели на меня, глухо рыча и скаля зубы. Как только мы вышли в коридор, я упала на колени и обняла Тучку. Она по-прежнему прижимала уши от страха, но все-таки завиляла хвостом и уткнулась головой мне в грудь. – Теперь все будет хорошо, – сказала я. Как бы она ни была рада встрече со мной, запах ветчины все-таки пересилил. Почуяв вкусненькое, Тучка сунула нос мне в сумку. Билли дождалась, когда Тучка съест ломтик ветчины, и надела на нее намордник. – Ну, пойдем оформлять документы на – выписку. В вестибюле было полно народу. Ко мне подошел маленький мальчик латиноамериканской внешности и спросил, почему у моей собаки на носу клетка и как я ее, собаку, назову. – Ее зовут Тучка. – Круто. А можно ее погладить? Я подошла к стойке регистратуры, а Билли осталась с Тучкой, но я успела услышать, как она говорит мальчику, чтобы он не трогал собаку, потому что она опасная. Я удивленно обернулась. Странно слышать такое от Билли. Она действительно так считает? Или просто действует по правилам? Молодой человек с испуганным чау-чау на поводке ругался с женщиной-администратором. Кричал, что не будет платить взнос в тридцать пять долларов, чтобы сдать собаку в приют. – Какого хрена вообще? Да я бесплатно его привяжу на улице! Билли сказала ему, чтобы он оставил собаку здесь. Она заплатит сама. – Ну сколько можно?! – воскликнула женщина-администратор. Поскольку она знала Билли, все необходимые документы были оформлены в считаные минуты, и мы вышли наружу вместе с освобожденной Тучкой. После беспрестанного гвалта в приюте даже шумная улица Восточного Гарлема показалась образчиком тишины и покоя. Я подождала, пока Тучка сделает свои дела на краю тротуара. Отвыкшая от мира нормальных запахов, она как будто опьянела от обилия информации, исходившей со всех сторон, отовсюду одновременно: от пешеходной дорожки, от пожарного гидранта, от редких в этом районе деревьев. Мы говорим о человеке, что он «пришел в чувство», имея в виду, что он снова обрел связь с реальностью, из которой на время выпал, но теперь я наблюдала за Тучкой и видела, что она в прямом смысле слова приходит в чувство, и это было трогательно до слез. Я не торопилась сажать собаку в машину. Я видела, что ее разрывают противоречивые желания: ей было интересно, что происходит вокруг, и в то же время хотелось быть рядом со мной. Я присела на корточки, и Тучка прижалась ко мне. Билли почесала ее за ухом и сняла с нее намордник. Тучка уткнулась носом ей в руку и благодарно лизнула. Я вдруг поняла, что смеюсь. И Билли тоже рассмеялась, когда моя большая собака принялась ласкаться и едва не свалила с ног нас обеих. Билли пошла к машине, но я сказала, что надо хотя бы чуть-чуть погулять с Тучкой, ведь она в первый раз вышла на улицу после долгого перерыва. Мы решили пройтись до реки. Ветер стих, и все было пронизано ощущением близящейся весны, хотя, может быть, просто мне так казалось от счастья. Не то чтобы где-то уже появились первые цветы, просто воздух утратил морозную резкость и сделался мягче. Тучка вскинула голову, почуяв легкий ветерок, дувший от реки. Только теперь я до конца осознала, что моя собака не выходила на воздух с тех пор, как ее вывозили на тестирование темперамента, – то есть целых пять месяцев. Для первого раза сойдет и крошечный сквер с чахлыми деревцами за углом. Там оказалась длинная яма с песком для прыжков в длину. Билли нашла палку и бросила, чтобы Тучка ее принесла. Но Тучка не побежала за палкой, она вообще этого не любила. А вот валяться в песке ей очень понравилось. Я достала из сумки пакет с ветчиной – праздничное угощение. Когда Тучка расправилась с ветчиной, Билли угостила ее пшеничной лепешкой. Я открыла бутылку воды с питьевой пимпочкой и выдавила тонкую струйку, чтобы Тучка попила. По реке проплыл полицейский патрульный катер. На другом берегу виднелся остров Уорда, где располагается Манхэттенский психиатрический центр и психиатрическая больница строгого режима для заключенных. Мрачные здания из светло-коричневого кирпича с решетками на окнах производили гнетущее впечатление. Но сегодня даже эти суровые монументы отчаяния и безысходности не затмевали сияние радости. Мы вернулись к машине и устроили Тучку на заднем сиденье, которое Билли застелила чистым стеганым одеялом. Но Тучка тут же вскочила и просунула голову между спинками передних сидений. Она протиснулась так далеко вперед, что загородила мне Билли, сидевшую за рулем. Прежде чем завести машину, Билли достала смартфон. – Я знаю еще одного человека, кого это порадует. – Она включила камеру на смартфоне и сделала несколько снимков Тучки, которая уже почти улеглась ко мне на колени. – Маккензи понравится. Ну да. Она знает, чем его можно порадовать. Мы вырулили со стоянки и поехали к мосту Уиллис-Авеню, чтобы выехать из города не по платной дороге, а по обычной. Билли включила радио: «Лолавольф». – Знаешь, – сказала Билли, – сначала ты задаешься вопросом, чего тебе в жизни хочется. И пробуешь то, что стоит первым в списке. Если ничего не выходит, ты берешься уже за второй пункт. Но сначала надо попробовать самое первое. – Я так делала, да. В юности я писала стихи. Билли чуть не задохнулась от смеха. – Мне это напомнило слова того парня, что если бы не поэзия, то девочкам-восьмиклассницам в вельветовых кофтах и черных колготах пришлось бы заводить себе друзей. – У меня все было не так запущенно. Я много читала и пыталась что-то писать сама, иногда. Я пыталась – вот я о чем говорю. А когда поняла, что это занятие не для меня, я переключилась на психологию. И до сих пор ею занимаюсь. – Кстати, ты мне не говорила, по какой теме пишешь диплом. – Патологический альтруизм. Стоило только произнести это вслух, и я сразу почувствовала себя более собранной и уверенной. Наверное, мне надо почаще напоминать себе, что я занимаюсь по-настоящему важным и нужным делом, что у меня в жизни есть что-то стоящее. – А разве одно другому не противоречит? Как альтруизм может быть патологией? – Излишний альтруизм тоже может навредить. Причем не только другим, но и себе самому. Вот представь: человек, не щадя себя, трудится ради других и в какой-то момент надрывается и очень серьезно заболевает. Я думала, что нашла статистически подтвержденную связь между чрезмерной самоотверженностью и виктимологией. Культурные, хорошо образованные, очень неглупые, целеустремленные женщины часто становятся легкой добычей для хищников из-за того, что они слишком сильно сочувствуют ближним. Они настолько ослеплены собственным состраданием, что просто не замечают в мужчине хищника, а хищники, разумеется, этим пользуются. Женщины слепо им доверяют, как доверяют любому, кому хоть как-то сопереживают. Я думаю, хищников тянет к таким женщинам, потому что у них есть то, чего недостает им самим. Хищники кормятся состраданием. Я посмотрела на Билли, чтобы понять, как она воспринимает мои слова. Она не стала отшучиваться или умничать. Мне показалось, она задумалась над услышанным. Через какое-то время она спросила: не считаю ли я ее патологической альтруисткой? Не считаю ли я, что она тоже – потенциальная жертва? – Мне трудно представить тебя в роли жертвы. – А Беннетт вполне представлял в этой роли тебя? Могла ли я честно ответить на этот вопрос? Наверное, да. Если бы сама знала ответ. Я размышляла об этом со дня смерти Беннетта. – Мне сложно судить. Билли свернула с шоссе на съезде к Кросс-Риверу и Катоне. – Куда мы едем? – Время у нас есть. Я знаю неподалеку хорошее место, в пяти километрах отсюда. Можно там погулять с Тучкой. Без поводка. Заповедник «Уорд Паунд Ридж». На стоянке у озера, сразу на въезде на территорию заповедника, не было ни единой машины. От запахов дикой природы Тучка впала в экстаз; мы разрешили ей попить из ручья. Я поблагодарила Билли за то, что она устроила Тучке такой праздник между двумя приютами. – Мне хочется схватить Тучку, сесть в машину и уехать куда-нибудь далеко, – призналась я. – Сбежать в другой штат, начать жизнь сначала и забыть все, что случилось в Нью-Йорке, как дурной сон. Вот до какой степени я расслабилась. – Но ты никогда так не сделаешь. – Откуда ты знаешь? – А я бы сделала. Я отвернулась от Билли и стала смотреть, как моя собака вовсю наслаждается свободой. Чуть впереди на тропинке стоял олень. Просто стоял, даже не думал убегать. Тучка застыла на месте, не стала на него бросаться. – Хорошая девочка, – сказала я. Так мы и стояли, разглядывая друг друга, пока на тропинке у нас за спиной не раздались человеческие голоса, всех напугавшие. Олень сорвался с места и скрылся среди деревьев. – Надо ехать, – сказала Билли. – Чтобы добраться засветло. Весь остаток пути до Нью-Милфорда мы молчали. Билли даже не стала включать музыку. Лед на грунтовой дороге, ведущей к приюту, немного подтаял, и грунтовка превратилась в сплошные кочки среди мокрой грязи. Билли припарковалась рядом с другими машинами у гаража. Альфредо услышал, как мы подъехали, и вышел встретить нас на крыльце. Он угостил Тучку печеньем. И как только она съела первое, сразу дал второе. Альфредо спросил, есть ли у нас время и можем ли мы подождать, пока он не вымоет Тучку. Он объяснил, что он сможет быстрее высушить собаку феном: я буду прикрывать ее уши полотенцем, чтобы ее не раздражало гудение. Я сказала, что мы, конечно, останемся и поможем ему. Он проводил нас в ванную комнату на первом этаже, превращенную в салон красоты для собак. Я уговорила Тучку забраться в ванну и, пока Альфредо намыливал ее шампунем, отошла в сторонку. Теперь, когда мокрая шерсть облепила все тело, стало заметно, как сильно она похудела. Я чесала ей уши через полотенце и размышляла над словами Билли, что я никогда не смогу убежать и начать все сначала вместе с моей собакой. Что она бы смогла, а я – нет. Но я уже разуверилась в том, что человек может начать все сначала. Любой человек, независимо ни от чего. Можно расти, развиваться, меняться, но начать все по новой нельзя. Люди, которые верят, что можно, просто не понимают, что такое континуум жизни. Мне не хотелось смотреть, как мою девочку посадят в клетку, пусть даже это была чистая и просторная клетка, и мы ушли, когда Альфредо расчесывал Тучку. Я была рада, что Тучка попала в хорошее место, где о ней будут заботиться люди, которым не все равно. Мы с Билли вышли во двор в лужах размокшей грязи. С одного края участок, входящий в собственность приюта, граничил с заболоченными лугами, поэтому землю и дом удалось выкупить по такой божеской цене. Так нам сказал Альфредо. Собакам совсем не мешали болота, примыкавшие к участку площадью в семь акров. Я подумала: как хорошо, что мы уезжаем еще засветло. Окна теплого гаража, нового дома Тучки, выходили как раз на болота, а она очень любила воду. – Маккензи прислал эсэмэску, – сказала Билли, когда мы сели в машину. – Сейчас? – Когда получил фотки Тучки. – Что пишет? – Что твое дело наконец можно закрыть. Наконец? Я полезла в сумку за бумажными салфетками. Не то чтобы у меня вдруг возникла острая необходимость в салфетках, просто мне надо было сделать хоть что-то, чтобы перебить неприятные мысли. – Надо ему написать, что сегодня я не успеваю. Не достанешь мой телефон у меня из сумки? Я машинально достала телефон, и Билли попросила меня набрать за нее сообщение Маккензи, поскольку она была за рулем. Теперь я еще и посредник у этой парочки. Билли продиктовала: В другой раз, ага? Или ты поздно не спишь? – Есть не хочешь? – спросила она. – Есть не хочу. Но чего-нибудь бы выпила. – В Данбери есть неплохой бар, мы скоро будем его проезжать. Можно сыграть партию в пул, пока пьем. Билли привезла меня в ирландский паб «Молли Дарси». На сцене стояла ударная установка и два усилителя размером с гроб, но семи еще не было – слишком рано для живой музыки. Имелся там и танцпол, пока пустовавший, однако потертости на полу явно указывали на то, что пустовать он будет недолго. Около десятка посетителей сидели на гранатово-красных табуретах, лицом к плоскому телеэкрану, висевшему на стене. Они смотрели футбол, но без звука. Бильярдный стол был свободен. Я заказала два пива, а Билли занялась приготовлениями к партии. Она натерла мелом кончик кия, достала шары из лотка под столом и установила их с помощью треугольника. Потом отошла к дальнему концу стола. Я не совсем понимала, почему Билли решила играть со мной в пул, вместо того чтобы не тратя времени даром ехать на свидание с Маккензи. Я бы на ее месте поступила с точностью до наоборот. Пока я размышляла, Билли забила еще два – шара. – Надо было предупредить, что ты мастер. Это была не столько игра, сколько показательное выступление. Когда она наклонялась, чтобы ударить по шару, в низком вырезе ее черной майки откровенно проглядывал черный кружевной бюстгальтер. На следующем ударе Билли промазала и отдала кий мне. – Я раньше играла только в полосатые и сплошные, – сказала я, превентивно оправдывая свои более чем посредственные умения. Сверкать нижним бельем у меня не получилось бы при всем желании; я была в обычной скромной футболке и джинсах. Я убрала волосы в «хвост», чтобы они не мешали, но челка, которую я недавно подстригла по мимолетной прихоти, все равно падала на глаза. – Оправдания не принимаются. Я забила два шара в боковые лузы, а на третьем ударе царапнула кием по столу. Билли забила четыре шара подряд, а потом ей пришлось взять машинку – опору для кия, – чтобы выполнить по-настоящему сложный удар от трех бортов. Все было проделано четко и аккуратно, без единого лишнего движения. Я допила пиво, а Билли тем временем закончила партию. – С меня – еще пиво, – сказала я, признавая поражение. – Или нам пора ехать? – Пиво я заслужила. Давай еще партию? Она взяла треугольник и принялась вновь выставлять шары. Двое парней, сидевших у барной стойки, сползли с табуретов и подошли к бильярдному столу. Я не знала, долго ли они за нами наблюдали. Судя по виду, ребята пришли сюда прямо с какой-нибудь стройки. Фланелевые рубашки, заправленные в мешковатые джинсы, грубые обшарпанные ботинки. И вообще эти двое были похожи на мужиков – в смысле, на настоящих мужиков, а не женоподобных эльфов, населявших Уильямсберг. Билли окинула их оценивающим взглядом. Они это заметили, подняли в знак приветствия кружки с пивом и предложили сыграть партейку. Билли сказала, что можно сыграть. Хотя могла бы провести этот вечер с Маккензи. – Иди познакомься с нашими новыми бойфрендами, – окликнула меня Билли. Мне не понравилось, что она втягивает меня в свои игры, но я все-таки поздоровалась с парнями, пробурчав ни к чему не обязывающее «Привет». Я сказала Билли, что сегодня был долгий и непростой день. – Не будь такой нудной. И она напомнила мне, что мы имеем полное право отпраздновать благополучное переселение Тучки в новый дом. Я не попалась на эту удочку; я понимала, что Тучка здесь ни при чем. Парень повыше спросил Билли, где она научилась так мастерски играть в пул. – У бабушки научилась. Она так познакомилась с дедом. Обыграла его подчистую. Высокий отсалютовал ей кружкой с пивом. – Хочешь разбить? – спросила Билли. – Думаешь, мне нужна фора? Высокий взглянул на приятеля, и я поняла, что означал этот взгляд: не против ли коротышка заняться мной, поскольку высокий уже выбрал – Билли? – Чур, это мне. Ты не против? – спросила у меня Билли. Я так и не поняла, что она имеет в виду: высокого парня или партию в пул. Она, наверное, заметила, что я пытаюсь сообразить, о чем речь, и поспешила выставить оставшиеся шары. Билли разбила пирамиду, сразу забила шар в лузу и после этого не пропустила ни одного удара. Игра, если это вообще можно было назвать игрой, завершилась так быстро, что мне не пришлось даже поддерживать разговор с коротышкой. Высокий воспринял свое поражение спокойно. Музыканты уже вышли на сцену и заиграли – Билли как раз забила последний шар. Высокий поставил кружку на стол и взял Билли за руку. Музыканты играли «Как я понравлюсь тебе теперь» Тоби Кита. Не самая легкая песня для танцев, но вполне зажигательная. Я извинилась перед коротышкой, наврав про внезапно растянутую мышцу, и он, похоже, вздохнул с облегчением. Мы уселись за столик в кабинке и стали смотреть, как его приятель танцует с Билли. Они были единственной парой, танцевавшей вдвоем. Еще две пары пытались изображать что-то похожее на танец в линию, но они не мешали обзору. Всем известно, что умелого танцора видно сразу. Высокий вел Билли в танце с властной уверенностью настоящего мастера. Да, было на что посмотреть: Билли, позволявшая мужчине взять на себя роль ведущего. Как и всякая уверенная в себе женщина, она могла позволить себе быть покорной; это ей ничего не стоило. К моему удивлению, Билли не поспевала за партнером. Она постоянно сбивалась с такта и смеялась над своими ошибками. В конце концов она притянула его к себе и сама задала ритм – медленный, соблазнительный и дразнящий. Они не оторвались друг от друга, даже когда песня закончилась и музыканты заиграли следующую композицию. «Ложь во спасение» Миранды Ламберт. Как будто специально для меня. Я подпевала про себя: Правда открывается понемножку. Коротышка предложил угостить меня пивом, и я не стала отказываться. Когда песня закончилась, Билли и высокий парень подошли к нашему столику. Он продолжал обнимать ее за плечи, пока она не стряхнула его руку. Высокий опять попытался ее обнять, и Билли раздраженно обернулась к нему: – Ты вообще что себе позволяешь? Было видно, что он счел это шуткой. Ведь они только что обжимались на танцплощадке, причем явно за гранью приличий. Коротышка сказал: – Все, я домой. Он попрощался со мной и выжидающе посмотрел на приятеля. Кажется, даже он что-то почувствовал. Что все идет вовсе не так, как задумано. Но высокий, похоже, серьезно запал на Билли. – Ты иди, если хочешь. А мы еще потанцуем. – Нам тоже пора. Морган? Я схватила сумку и поднялась из-за стола. Билли уже направлялась к выходу. Она попросила меня сесть за руль и бросила мне ключи. Когда я заводила машину, высокий парень постучал пальцем в мое окно и крикнул Билли: – Давай вылезай и продолжим. – Меня ждет мой парень, – крикнула Билли в ответ. – Значит, тебя ждет твой парень. – Его лицо налилось кровью. – То есть ты, городская штучка, приехала в нашу глушь, чтобы потрахаться с местными? Это ты так развлекаешься? – Помнишь девушку в баре? Такая блондинка. Сидит, пьет одна. Спроси у нее, от какой песни ее пробивает на слезы, но она стесняется в этом признаться? – Произнося эту фразу, Билли смотрела на меня в упор. Сначала мне показалось, что в ее взгляде сквозило презрение, но потом я поняла, что это была скорее досада – ей пришлось выдать себя с головой. Хотя, возможно, так было задумано. Билли опять повернулась к парню: – Передашь мне ее ответ, и я вернусь с тобой в бар. – Он пошел прочь. – Господи, какие они все-таки предсказуемые, мужики. Она все продумала. Выбрала подходящий момент. Избавилась от свидетелей, провернула все так, чтобы я сама села с ней в одну машину на пустынной стоянке. Я схватилась за ручку двери, но Билли не дала мне сбежать. – Поехали, – сказала она, наставив на меня пистолет. – Куда ехать? – Пока прямо на юг. Я подумала, не разбить ли машину, но испугалась, что пистолет может выстрелить. Пришлось сделать так, как велела мне Билли. Ощущение нелепости происходящего почти пересилило страх. Мои руки, лежавшие на руле, совсем не дрожали. Я сама удивлялась собственному спокойствию. – Сегодня какой день недели? Пятница? – спросила Билли. – Завтра вечером гости отеля «Король Эдуард» в Торонто начнут жаловаться на дурной вкус воды. Я не понимала, о чем она говорит. Я взглянула на пистолет. Он был снят с предохранителя. – Мертвое тело в воде – скажем, тело, попавшее в водонапорную башню, – разлагается в два раза быстрее, чем просто на воздухе. Примерно через сорок восемь часов оно выпускает достаточно газов, чтобы это стало заметно. – И кто там, в водонапорной башне? Но я уже знала ответ. Знала, кто заплатил за номер в отеле. Я перестроилась в другой ряд, чтобы все-таки попытаться удариться боком о бетонное заграждение, со стороны водительского сиденья. Если мне хватит смелости. Я была не уверена, что смогу контролировать машину после удара на скорости сто километров в час. – А то ты не знаешь. Я лихорадочно соображала, как для меня будет лучше: прикинуться дурочкой или выложить карты на стол. – Откуда мне знать? – Методом исключения. – Я догадываюсь, кто это. Но не понимаю причину. – Тебе интересны причины. А мне интересно, как ты сама думаешь, почему в этой башне она, а не ты. Это был не риторический вопрос. – Вот и я задаюсь тем же вопросом. – Закон причинно-следственной связи действует далеко не всегда, – сказала Билли, внезапно развеселившись. – В смысле, бывают в жизни огорчения. Я старалась держаться на скорости сто километров в час. Впереди показалась развилка: на юг – Нью-Йорк, на запад – Нью-Джерси. – Нам куда? – Давай в город. Я сделала, как она сказала, но при этом со всей силы надавила на клаксон, рассудив, что Билли не станет стрелять в меня на такой скорости. Но она выстрелила. Подняла пистолет и выстрелила в крышу. Я закричала. – Если уж после такого никто не бросится на помощь, то бибикать и вовсе бессмысленно. Давай лучше поговорим. После того, как Беннетт нас покинул, мне даже поговорить было не с кем. – В то утро он сам был намеченной жертвой? – У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. Но я знала, что ответ есть. Я знала, что в то утро у них было назначено свидание. В моей постели. Билли достала из бардачка пачку жвачки. – Хочешь? Она без сахара. Я оторвала от руля одну руку и подставила Билли ладонь. Свободной рукой она вынула пластинку жвачки из фантика и положила ее мне на ладонь. – С Самантой все было просто. Ты сама ей сказала, что он мертв. А я ей написала: «Я жив». Кому из нас она поверила, тебе известно. Так что мне оставалось только вызвать ее в Торонто. – И что же, Саманта покончила жизнь самоубийством? Значит, Билли ездила не на острова, а в Торонто. – Саманта не умела плавать, такая вот незадача. Лучше спроси меня о Сьюзен. – А Беннетт знал, что ты замышляла? – Сьюзен стала меня утомлять. Такая вся правильная и серьезная: мы должны помогать бездомным, мы должны помогать бездомным… Я сказала Беннетту, чтобы он прекратил с ней встречаться. Он меня не послушал, пришлось убирать ее самостоятельно. Так что, как ты понимаешь, Беннетт сам виноват, что все так получилось. Хотя это скучно – искать виноватого, да? Что нам это дает? Бензина в баке почти не осталось. Я сказала об этом Билли, и она ответила, что это не страшно – мы уже почти на месте. – Про Пэт не хочешь спросить? – Это была ты. Там, в лесу. – Вот кем надо быть, чтобы не оборудовать студию туалетом? Мне, кстати, не нравятся ее художества, а тебе? – Билли не стала дожидаться ответа. – А вот Беннетту они нравились. Он следил за ее «творческими успехами». Он считал, что ее обнаженные автопортреты со свиными сердцами демонстрируют смелость, которую он раньше в ней не замечал. До того, как ее бросил. Он меня уговаривал, чтобы я купила один из этих портретов. Говорил, это будет хорошее вложение денег. Но когда я в тот вечер увидела их у нее в мастерской, они лишь подтвердили мои опасения. Какая в них смелость? Я имею в виду, это же не человеческие сердца. То, что я с ней сделала, можно считать нашим совместным художественным проектом. Я не осмелилась оторвать взгляд от дороги. – И не надо делать такое лицо. Она велела мне свернуть на съезд к Сто шестнадцатой улице, и уже очень скоро я припарковалась на стоянке рядом с муниципальным приютом для бездомных животных. Билли вышла из машины первой, обошла ее спереди, открыла дверцу с моей стороны и вытащила меня наружу. Она держала меня под руку, и я чувствовала, как мне в ребра упирается дуло пистолета. Время близилось к одиннадцати, и Билли знала, что вход в приют через гараж будет открыт еще около четверти часа – пока последний сотрудник не уедет домой. В дальнем углу гаража я увидела Хосе. Он выгружал из сушилки чистые полотенца. Хосе не спросил, почему мы так поздно пришли, просто кивнул: – Buenas noches. Я понимала, что другого шанса позвать на помощь у меня, скорее всего, не будет, но Хосе уже отвернулся к сушилке, так что он все равно не увидел бы мой умоляющий взгляд. С другой стороны, я не подвергла смертельной опасности ни в чем не повинного человека. Мы прошли в то крыло, где прямо в коридоре стояли клетки с маленькими собаками, потому что в вольерах уже не хватало места. Свет не горел, лишь кое-где тускло светились красным указатели ВЫХОД. Никто не подметал коридор, никто не поливал из шланга полы в последнем оставшемся неубранном помещении. Билли мастерски рассчитала время. Она вела меня мимо запертых вольеров в глубь здания. – Я тебе ничего не сделала, – сказала я. Меня начало трясти, когда мы приблизились к двери в медпункт. Я подумала, что Билли хочет устроить мне эвтаназию. Лучшего издевательства надо мной трудно придумать. В смысле, Билли же была в курсе моей истории. Но мы прошли мимо. Я знала, что, как только она отопрет дверь в вольер, неестественная тишина взорвется истошным лаем и воем. Билли подтолкнула меня вперед, а сама встала у меня за спиной. Она ступала легко и беззвучно, вся – наготове, вся – в предвкушении того, что сейчас произойдет. Как и за бильярдным столом, ее движения были выверенными и четкими. Никакой суеты, ничего лишнего. Она пребывала в своей стихии, где вариант проигрыша не рассматривался вообще. Я вдруг поняла, что ради подобных мгновений она и живет; ради этих предельно острых ощущений. Когда она отопрет дверь в вольер, это будет как прыжок с парашютом, когда ты выходишь из самолета в небо. Можно продлить мгновение перед прыжком, но как только ты прыгнул – или кто-то тебя толкнул, – как только ты оказался в воздухе, пути назад уже нет. Билли открыла вольер, где раньше держали Тучку и Джорджа, и махнула рукой с пистолетом, мол, заходи. Первый удар впечатлений был зрительным. Единственная лампочка под потолком мигала, как стробоскоп, и каждый раз, когда на долю секунды зажигался свет, я видела Билли уже в другой позе. При таком освещении собаки в клетках походили на диких зверей под разрядами молний. И только потом меня накрыла волна звука. Это было убийственное ощущение, все мое тело дрожало. Я различала разные голоса, разные интонации. Угрожающий лай и испуганный лай. Злоба и страх. И опять страх. В следующий раз, когда вспышка лампы высветила Билли, она протянула мне связку ключей. – Открой эти две клетки. Мне пришлось подчиниться. Когда свет снова зажегся на долю секунды, я попробовала разглядеть, кого выпускаю из клеток. Я увидела двух больших белых собак, похожих на призраков в темноте после вспышки. Странно, но собаки не лаяли. Посреди общего гвалта молчание казалось каким-то особенно жутким. Я их узнала. Это были аргентинские доги, сидевшие в клетках, где в самом начале держали Тучку и Джорджа. Еще днем, когда я увидела их в первый раз, меня поразила и испугала невероятная слаженность их движений: как будто одна собака была зеркальным отражением другой. И сейчас, когда я выпустила их из клеток, они пугали меня еще сильнее. Билли опустилась на колени перед собаками и принялась что-то им напевать. Что-то похожее на колыбельную, но на немецком. Собаки стояли на месте, внимательно глядя на Билли. Не прекращая напевать, она достала из сумки два поводка со скользящим узлом и велела мне надеть их на собак. – Без моей команды Хайди и Гюнтер тебе ничего не сделают. – Значит, это твои собаки. – Это сами себе собаки. Я принадлежу им точно так же, как они принадлежат мне. – Sitz, – скомандовала Билли. Обе собаки сели. – Pass auf. Собаки глухо зарычали. Билли убрала пистолет в сумку. Эти собаки были натасканы на травлю. Я учила немецкий в школе, и моих знаний хватило на то, чтобы понять, что вторая команда означала «охранять». Я надеялась, они не ждали команды Reeh veer, «взять». Теперь я знала, кто убил Беннетта. Если эксгумировать его тело, то следы укусов на нем совпадут со следами зубов именно этих собак. Я быстро прикинула варианты спасения. Численное преимущество было явно не на моей стороне, поэтому оставалось лишь два пути: попробовать достучаться до Билли, чтобы она увидела во мне человека, или бежать и спрятаться в безопасное место, если я сумею добраться до безопасного места за пять секунд. Первый вариант отпал сразу – с ней такой номер не пройдет. Второй вариант, может быть, и сработал бы, если бы я думала не так долго. Билли велела мне открыть третью клетку. Я подняла глаза на табличку над клеткой и прочитала в мерцающем свете неисправной лампы «ОСТОРОЖНО – ЗЛАЯ СОБАКА» большими красными буквами. – Морган, это Готти, – развязно проговорила Билли. – Ему три года, и его держат здесь за нападение на человека. Готти, это Морган, женщина тридцати лет, которая оказалась здесь потому, что не видела того, что происходило у нее под самым носом. Готти глухо зарычал. Надо отдать ему должное, он почувствовал темную энергетику Билли, и она ему не понравилась. То есть мне так показалось, пока я не уловила краем глаза, что двое догов сдвинулись с места. Билли не давала им голосовой команды подойти ближе. Она крикнула: – Sitz! Один дог сел сразу, а второй обошел Билли и сел у нее за спиной. Готти принялся облаивать троицу, расположившуюся перед входом в его клетку. Билли велела мне войти в клетку. Кровь закипела от выброса адреналина. Нет, я так просто не сдамся. Мне есть что терять. В последнюю долю секунды перед тем, как забраться в клетку и захлопнуть за собой дверь, я сорвала сумку с плеча Билли. Теперь у меня был пистолет. У меня были ключи. Я заперла клетку изнутри. Наступила странная тишина – другие собаки в вольере прекратили лаять, словно почувствовав, что расстановка сил переменилась. Готти стоял рядом. Чтобы забраться в клетку, мне пришлось скрючиться, и пес возвышался надо мной. Но внутри можно было выпрямиться в полный рост. Я шагнула к дальней стене, подальше от решетчатой двери. – Хорошая собака, хорошая, – повторяла я вновь и вновь, как заклинание. Готти был крупным полосатым питбулем с ушами, купированными слишком близко к голове. Из ушей пахло дрожжами – явный признак инфекции. Я запустила руку в сумку Билли и схватила пистолет. Но Готти не стал нападать. Я вытащила из кармана сотовый телефон и набрала 911. – Говорите, я слушаю, – сказал женский голос. – Мне нужна помощь. Я в муниципальном приюте для бездомных животных. На Сто девятнадцатой улице, у реки. Связь прервалась, но я не знала когда – до того, как я назвала адрес, или все-таки после. Впрочем, Билли об этом не знала. – Я в четвертом вольере, – сказала я в отключившийся телефон. – Женщина с двумя травильными собаками держит меня в заложниках. Я говорила все это, глядя на Билли в упор. Услышав последнюю фразу, она закатила глаза: – Ты сама там заперлась. – Пожалуйста, поторопитесь, – сказала я в трубку. – Готти, я в тебе разочаровалась. Ты совсем не стараешься. Билли вела себя так, словно я не целилась в нее из пистолета. – Полиция уже едет. А что мне еще оставалось? Только блефовать. – Здесь нет связи. Сигнал не ловится. Билли уселась на пол по-турецки, как в тот день, когда мы с ней кормили Тучку и Джорджа. – Кстати, у нас еще не было случая обменяться впечатлениями о Беннетте, – проговорила она легким, беспечным тоном. – Ты изучала мужчин, которые манипулируют женщинами, но интереснее и веселее – когда женщина манипулирует мужчиной, который манипулирует женщинами. – И что тебе это давало? – Мне действительно было любопытно. – Что мне это давало? Он меня забавлял. С вашей помощью. В смысле, всех вас. Ты даже не представляешь, как возбуждает такая близость. Это привязанность первой степени, предельное единение. Мы ничего не утаивали друг от друга. Не осуждали друг друга. Ну, пока он не стал превращаться в тряпку. Доги пугали питбуля. Шерсть у него на загривке стояла дыбом. Он ощерился и зарычал, хотя никто даже не шелохнулся. – Сдается мне, что конкретно сейчас перспектива лечь спать у стенки уже не представляется такой страшной. Не обижайся на Беннетта, что он заставил тебя лечь у стенки. Это была моя идея. Собственно, поэтому он и начал меня утомлять: никаких интересных идей. Он только зря тратил энергию и на тебя, и на всех остальных. Когда он перестал потешаться над вами и начал вас защищать, стало как-то совсем уныло. Да, ты взяла из приюта собак. Но из-за тебя их убили. Нет, это из-за нее их убили. Но сейчас было не самое подходящее время, чтобы обсуждать этот – вопрос. – Его вдруг потянуло на добродетель. Может, он был не способен к сочувствию и состраданию, но он к ним стремился. Мальчик переусердствовал – назвал это «любовью» и позвал замуж всех вас. Я все еще целилась в Билли из пистолета, но рука уже начала уставать. Билли это заметила. Я привалилась спиной к стене. Готти стоял совсем близко, буквально в нескольких сантиметрах от меня. – Ты хочешь знать, что случилось в то утро? Я тебе расскажу. Его нежные чувства к тебе не помешали ему пригласить меня в твою постель. Но его не обрадовало, что я привела с собой Хайди и Гюнтера. Я сказала, что у них на сегодня запись к ветеринару. Сказала, чтобы он закрыл твоих собак в ванной – и все будет нормально. Вообще без проблем. Но проблема возникла: у него не встал. Это во‑первых. И он обвинил в этом меня. Я такая-сякая, и то не так сделала, и вот это, и привела ублюдских собак. Ублюдских собак. Они сидели в коридоре, у двери в спальню. Я встала с кровати, оделась… а Беннетт так и не извинился. Готти обнюхал пистолет у меня в руке и тут же утратил к нему интерес. Билли ответила на мои вопросы. На все, кроме одного: придется ли мне ее застрелить. – Напишешь обо мне в своем дипломе? Я в сто раз интереснее Беннетта. Ее прервал громкий лай – все собаки в вольере разом залаяли. А потом я услышала, что их так взбудоражило. Мне показалось, откуда-то из коридора донесся мужской голос. Я напряженно прислушалась, чтобы убедиться, что мне не послышалось, и да – на этот раз голос прозвучал ближе, и можно было разобрать слова: – Полиция! Здесь есть кто-нибудь? Билли тоже его услышала. Она поднесла палец к губам и выглянула в окошко на двери в вольер. Доги синхронно повернули головы, чтобы держать ее в поле зрения. Луч фонаря осветил окошко, Билли пригнулась. Я закричала: – Я здесь! – Он будет на твоей совести. – Билли открыла дверь и скомандовала своим догам: – Braver hund! Они выскочили в коридор, два белых призрака, все их внимание было сосредоточенно на добыче. Билли вышла следом. Казалось, все собаки в приюте залаяли наперебой. Я никак не могла сосредоточиться в этом гвалте, не могла отличить лай собак Билли от лая всех остальных, если эти ужасные доги вообще подавали голос во время атаки. Но зато я услышала, как закричал один из полицейских. Почему он не стрелял? Почему я не стреляла? – Хороший мальчик, – сказала я Готти и открыла дверь клетки. Полицейский лежал на полу в коридоре и уже не кричал. Я не смогла разглядеть, жив ли он, но два белых пса над его распростертым телом – я хорошо различала их в тусклом свете – были покрыты кровью. Я подкралась к Билли сзади, собираясь огреть ее пистолетом по голове. Я уже поняла, что выстрелить не смогу. Только надо ударить сильнее, чтобы вырубить ее с первого раза. Но если я на нее нападу, что сделают ее доги? Я ни разу в жизни никого не ударила, я вообще не умела бить людей. При одной только мысли об этом меня мутило. А потом я заметила дверь в огороженный дворик, где выгуливали собак. Кажется, Билли не видела, как я туда вышла. В голове билась мысль, которую я упорно гнала от себя, чтобы не тешить себя надеждой, которая могла оказаться напрасной: может быть, на улице телефон заработает. Во дворе было темно. Я чуть не упала, споткнувшись о свернутый кольцами шланг. Подняла руку с телефоном повыше, стараясь поймать сигнал. Где-то в здании громыхнул выстрел. Один-единственный выстрел. В кого стрелял второй полицейский? В одну из собак? Это не остановит другую. Я ждала второго выстрела. Но тут телефон поймал сеть. – Служба спасения. Говорите, я слушаю. – Убит полицейский. Мы в муниципальном приюте для животных, на Сто девятнадцатой улице. Пожалуйста, поторопитесь. Дверь во двор распахнулась. Билли. И рядом с ней – один дог. Билли картинно огляделась по сторонам. – Прикинь, это единственный дворик на весь приют. – Твои собаки убили полицейского. – Полицейский убил одну из моих собак. За спиной Билли я заметила какое-то движение. Собака тоже это заметила и мигом насторожилась. На пороге возник полицейский с пистолетом в руке. Он не успел сделать и трех шагов, как собака набросилась на него. Полицейский выстрелил, но дог при нападении первым делом вцепился в руку, державшую пистолет, и пуля попала в Билли. Она упала, но не потеряла сознание. Она схватилась за раненую ногу, матерясь на чем свет стоит. Дог выбил пистолет из руки полицейского с такой силой, что тот отлетел чуть ли не на середину двора и приземлился между мной и Билли, ближе к ней, чем ко мне. Я отпихнула его ногой подальше от Билли и обернулась к полицейскому и собаке. Полицейский лежал на спине, отбиваясь от дога голыми руками. Я прицелилась, но побоялась стрелять, опасаясь попасть в полицейского, а не в собаку. – Отзови его! – крикнула я Билли. – Это девочка. Хайди. Я наставила пистолет на Билли. – Отзови ее, – сказала я ровным голосом. – Как будто ты в меня выстрелишь. Она была права. Как бы мне ни хотелось ее застрелить. Я развернулась и выстрелила в собаку. И не промахнулась. Сквозь оглушительный лай пробился рев приближающихся сирен. Послали целый наряд. Полная боевая готовность – убит полицейский. Я наставила пистолет на Билли и стала ждать, когда полиция нас найдет. – Зато все было весьма познавательно и интересно, – сказала Билли. – Сюда! – крикнула я, не зная, услышат ли меня полицейские в таком гвалте. – Все как обычно. Ищем мужчину, который придет и спасет. А потом дверь распахнулась, и двор наполнился полицейскими с пистолетами наголо. – Бросай оружие! – крикнул один из них. Я даже не сразу сообразила, что он обращался ко мне. – Брось пистолет! Я положила пистолет на землю. Полицейский, стоявший ко мне ближе всех, отпихнул его ногой подальше от меня и приказал: – Ложись! Лицом вниз! Он пинком раздвинул мне ноги, быстро обыскал, потом заломил руки за спину и надел на меня наручники. – Она в меня стреляла! – закричала Билли. – Прострелила мне ногу. Я не могу ходить. – Вызывай «Скорую», – крикнул один полицейский другому. – А как второй ваш товарищ? С ним все в порядке? – Я не та, кто вам нужен, – сказала я полицейскому, который меня держал. Он ничего не ответил, просто рывком поднял меня на ноги. – У вас только одно ранение? – спросил Билли один из полицейских. – Я не знаю, откуда она появилась. Я здесь работаю волонтером. Врачи «Скорой помощи» уже приехали и занялись искалеченным полицейским. Буквально через секунду во двор вышла еще одна пара врачей, которые направились к Билли. – Вам попали только в ногу? – спросил один из них. – Я не чувствую ногу. Я наконец обрела дар речи. – Это ее собаки, большие белые. Они натасканы на травлю. Она натравила их на полицейских. – Кажется, только в ногу, – сказала Билли. Во двор вышел еще один полицейский и обратился к своему товарищу, который держал меня. – Скотта мы потеряли. Эти мудацкие собаки разорвали ему горло. – Он схватил меня за горло. – Я тебе сам горло вырву, голыми руками! – Только не здесь, – сказал державший меня полицейский. Медики уложили Билли на носилки, но подождали, пока первым не вынесут раненого полицейского. Он был без сознания, но жив. Несмотря на всю суету, творившуюся вокруг, у меня было странное ощущение, что все происходит в замедленной съемке. Я подняла голову. Со двора были видны соседние жилые дома, а из окон домов хорошо просматривался весь двор. Окна были открыты, жильцы наблюдали, что происходит, и фотографировали нас на смартфоны. Около дюжины полицейских окружили меня – предполагаемую преступницу и убийцу – плотным кольцом и повели прочь со двора. Когда мы проходили мимо тела убитого полицейского, меня заставили остановиться и посмотреть на него. Меня вырвало. Билли была права. Смерть этого человека – на моей совести. Когда мы вышли на улицу, мне показалось, что я попала в сцену из какой-то криминальной драмы. В небе над нами висело несколько вертолетов, перекрестные лучи их прожекторов высвечивали здание приюта. Меня усадили в машину, и один из полицейских зачитал мне мои права. Целый конвой полицейских машин сопроводил меня в участок. Меня сразу же отвели в комнату для допросов и пристегнули наручниками к столу. Как и всякий ни в чем не повинный честный гражданин, я не сомневалась, что полиция во всем разберется и снимет с меня обвинения. И все же в душе поселился страх. А если нет? Если второй полицейский умрет, у меня не будет свидетелей. Но даже если он выживет и даст показания, где гарантия, что он сам успел разобраться, что происходит? Оставалось лишь слово Билли против моего слова, причем Билли была пострадавшей – с пулей в ноге. * * * Полицейские думали, что я убила их товарища. Возможно, в каком-то смысле я действительно его убила. У меня была возможность прикончить Билли и ее собак, но я этой возможностью не воспользовалась. У меня все чесалось. Я прямо чувствовала, как на спине и груди высыпают мокнущие волдыри. Мне было трудно дышать. Я знала, что сильное волнение и страх могут дать абсолютно любые соматические проявления. Мне хотелось, чтобы в комнату кто-то зашел, и в то же время я очень этого боялась. Я ерзала на стуле, пытаясь почесать спину. И мне страшно хотелось в туалет. Я перестала смотреть на часы после первого часа томительного ожидания. За мной наверняка наблюдали сквозь зеркальное стекло, но терпеть больше не было сил. Придется сделать лужу прямо на полу в комнате для допросов. Свободной рукой я кое-как спустила джинсы. Если те, кто за мной наблюдает, ждут представления, будет им представление. Стараясь держаться так, чтобы стол закрывал меня от наблюдателей – насколько это вообще было возможно, – я присела на корточки. Но я слишком долго терпела – мочевой пузырь словно заклинило. Я очень надеялась, что никто не войдет в комнату прямо сейчас. Хотя, может быть, кто-то сейчас от души веселится в соседней комнате за стеклом. Под столом, к которому меня приковали наручниками, растеклась огромная лужа, и несколько струек вытекло из-под стула. Мне пришлось убедиться, что стянуть джинсы одной рукой намного проще, чем надеть их обратно. А застегнуть молнию – вообще невозможно. Разумеется, я не могла не подумать о том, что собакам, посаженным в клетку, точно так же приходится пачкать свое пространство. В комнату вошли два следователя, одетых в штатское. Один держал в руках папку, второй зажимал нос. – Какого хрена ты здесь устроила? – Когда мне дадут позвонить? У меня есть право на один звонок. Следователь, зажимавший нос, стукнул кулаком в дверь: – Принесите бумажные полотенца. Когда их принесли, он швырнул мне рулон и велел вытереть лужу. – Я в наручниках. – Со штанами ты как-то справилась. Я не стала ничего вытирать. – У меня есть право на один телефонный – звонок. Следователь с папкой в руках спросил: – Вы знаете человека по имени Джимми – Гордон? – Я хочу воспользоваться своим правом на один телефонный звонок. Он попытался еще раз: сунул мне под нос фотографию места преступления – моей спальни. – Дайте мне позвонить. – Ты убила полицейского. На твоем месте я бы уже начал оказывать помощь следствию, – сказал тот, кто просил принести полотенца. – Я буду давать показания только в присутствии адвоката. Я понимала, что эти двое пытались вести допрос по устаревшей методике Джона Рейда, о которой нам рассказывали в колледже на первом курсе. В ходе допроса полицейский внимательно наблюдает за подозреваемым, чтобы понять, не проявляет ли тот признаки беспокойства: сложенные на груди руки, бегающий взгляд, покачивание ногой, частые прикосновения к волосам. Они делают вид, что ничего страшного не случилось: да ладно, поссорилась с парнем, подумаешь, большое дело. Но по иронии судьбы, как потом выяснилось, дело, на котором Джон Рейд сделал себе имя, было закрыто в связи с самооговором. Один из следователей сделал знак в сторону окошка, мол, давайте сюда телефон, потом подошел к двери, открыл ее, и ему передали телефон – обычный стационарный аппарат. Он подключил его к розетке в стене и поставил на стол передо мной. – Звонки только по городу. Я набрала номер Стивена. – Слава богу, – проговорил он с явным облегчением в голосе. – А я не ложусь, жду тебя. Между прочим, волнуюсь. – Разговор может прослушиваться. – Билли с тобой? – Билли в больнице. Я в полицейском участке в Восточном Гарлеме. – Скажи, что с тобой все в порядке. – Я сижу в комнате для допросов, прикованная наручниками к столу. – Хорошая шутка. – Я теперь многое поняла. За сегодняшний день я узнала больше, чем за последние полгода. Мне еще не предъявлены обвинения, но, как я понимаю, меня арестовали по подозрению в убийстве полицейского. – Не говори им ничего, пока я не приеду. Прежде чем повесить трубку, я попросила Стивена позвонить Маккензи. Следователи ушли и забрали с собой телефон. Они оставили мне бумажные полотенца, и теперь, зная, что брат приедет за мной, я оторвала от рулона сразу несколько полотенец и принялась вытирать пол – на случай, если Стивена приведут прямо сюда. Очень скоро следователи вернулись и объявили, что сейчас мы поедем в Центральную тюрьму предварительного заключения. – Но мой брат уже едет сюда. – Скажи ему, чтобы нанял тебе адвоката. – Он сам адвокат. – Придется ему прокатиться в центр. Оба следователя сели в машину вместе со мной. Я вспомнила, как наш профессор в Колледже уголовного права однажды принес на лекцию распечатку отзыва о Центральной нью-йоркской тюрьме предварительного заключения на сервисе Yelp. Нас почему-то страшно развеселило, что такое бывает. Отзыв на КПЗ! Когда профессор принялся зачитывать его вслух, мы буквально взвыли от смеха: «Начну с того, что скажу прямо… Вы, братки, жизни, в натуре, не нюхали. Я в этом гадюшнике разучился нормальной речи. Зато на эбониксе шпарю теперь что твой ниггер. У меня высшее образование, но кого это колышет? Я – управляющий крупной фармацевтической компанией. Я общаюсь с дипломированными врачами и докторами медицинских наук, причем я даже названия большинства этих наук не выговорю без поллитры. Я вообще человек тонкой душевной организации, а там я только и слышал: ниггер то, ниггер это – и чо ваще происходит, не понял». Да, я запомнила этот отзыв почти слово в слово, так он меня рассмешил. Может быть, я потом тоже напишу отзыв. Мы свернули на Уайт-стрит и подъехали к двум серым строениям без окон: зданию суда и тюрьме предварительного заключения, которые соединялись навесным переходом на уровне третьего этажа. Тюремный фасад украшала фреска Ричарда Хааса «Иммиграция в Нижний Ист-Сайд». Забавно: размещение фрески как бы намекало, что иммигрантам прямая дорога в тюрягу. Сначала меня обыскали. Тот, кто смотрит документальные криминальные сериалы, знает, как это бывает. Но одно дело сидеть на диване у себя дома, есть шоколад и смотреть телевизор, и совсем другое – когда тебя раздевают догола и обыскивают в тюрьме предварительного заключения. Меня отвели в камеру, где, к моему несказанному облегчению, больше никого не было. Пока не было. Я слышала, как переругиваются другие женщины-заключенные, но их самих я не видела. В камере было холодно. Кажется, кто-то мне говорил, что в нью-йоркских тюрьмах помещения для заключенных практически не отапливаются, даже зимой. Мне нужно было суметь доказать, что Билли привела в приют этих аргентинских догов. Мне нужно было суметь доказать, что она находилась у меня в квартире в то утро, когда убили Беннетта, – подтверждением могли служить электронные письма Распутницы. И эти же письма доказывали, что она убила Сьюзен Рорк и Саманту. Но примет ли суд электронные письма в качестве доказательства? Я прикинула, что до утра оставалось еще несколько часов. Часы у меня отобрали при обыске, но сейчас было, наверное, никак не меньше трех ночи. Металлическая скамья оказалась такой скользкой, что я постоянно с нее съезжала и никак не могла сесть нормально. О том, чтобы заснуть, нечего было и думать. Вот она, «темная ночь души», как сказал поэт. Больше всего меня мучила мысль о том, что по моей вине один человек погиб, а второй серьезно ранен. Как очень верно заметила Билли, искать виноватых – занятие неблагодарное и бесполезное, но чувство вины все равно не отпускало. Чтобы хоть как-то отвлечься, я стала читать надписи на стенах. Никогда не забирай пистолет мертвеца. Прошу прощения, но какой у меня выбор? Делай все, что в твоих интересах. В качестве дополнительного развлечения мне пришлось выслушать громкую ссору двух женщин в одной из соседних камер. Они спорили из-за очереди к телефону. А потом у меня в голове что-то сдвинулось: от логических рассуждений и практических соображений – к эмоциональным переживаниям и воспоминаниям, возвращаться к которым мне совсем не хотелось. Я буквально почувствовала этот «сдвиг» и вдруг поняла, что сижу на полу, скорчившись в той же позе, в какой сидела у себя в ванне после того, как нашла тело Беннетта. Я знала, что со мной происходит. Посттравматический стресс. Я только что видела человека, растерзанного собаками, – уже во второй раз. Я заставляла себя дышать ровно и глубоко, чтобы унять учащенное сердцебиение. Я представляла себе умиротворяющую картину: теплое море, белый песчаный пляж, вода искрится на солнце, я плыву в этой сверкающей зеленовато-голубой воде, и меня ничто не тревожит. Это мысленное упражнение всегда действовало безотказно и помогало мне успокоиться. Но только не в этот раз. Теплая морская вода ощущалась как кровь. Я поднялась и принялась ходить по камере из угла в угол. Мне вспомнилась история, которую рассказал Стивен, когда вернулся из Афганистана. Во время визита в тюрьму он заметил отдельную камеру в дальнем конце сырого темного коридора. Он заглянул в крошечное окошко в двери и увидел, что это была тесная одиночка. На узкой койке, лицом к двери, лежала молоденькая девчонка лет, наверное, тринадцати. Просто лежала, глядя в пространство совершенно пустыми глазами. В камере не было ничего, кроме койки. Ни унитаза, ни раковины. Стивен попросил переводчика спросить у начальника тюрьмы, за что она здесь сидит. Какое такое преступное деяние мог совершить этот ребенок? Начальник тюрьмы объяснил, что девочку привел отец. Она убежала из дома со своим парнем. Их поймали, вернули домой, но они снова сбежали. Стивен спросил, почему у нее в камере нет воды и почему ее держат в одиночке – ведь это жестоко. Начальник тюрьмы сказал: да, ему самому ее жалко, но у них нет надзирателей-женщин, чтобы о ней позаботиться. Стивен понял, что девочка медленно сходит с ума; он сообщил о ней в посольство США, и они сумели добиться, чтобы ее освободили. Вдруг стало тихо. Женщины, ругавшиеся из-за очереди к телефону, умолкли. В пустом коридоре не было ни одного надзирателя. Городскую нью-йоркскую тюрьму не зря называют Склепом. У меня было чувство, что я оказалась в могиле – похороненная заживо. Эта ночь либо сломит меня окончательно, либо сделает сильнее. Всегда интересно понять, чего ты стоишь на самом деле. Возможно, кто-то другой на моем месте сейчас сумел бы собраться и мобилизовать все внутренние ресурсы. Возможно, кто-то другой сейчас размышлял бы о том, что и где он упустил, что сделал не так, в результате чего один полицейский погиб, а второй угодил в реанимацию. Билли можно было остановить, кровавую бойню можно было предотвратить. Но какой смысл теперь рассуждать об этом? Это уже ничего не изменит. Я села на пол, прислонившись спиной к стене. В голове вертелись первые строки стихотворения Эмили Дикинсон: «После великой Боли все Чувства – как в онемении / Нервы строги и чопорны, словно надгробия в Склепе…» Теперь понятно, почему мне вспомнились именно эти строки. Это была последняя мысль, которую я сумела запомнить, а потом меня разбудил звон ключей и голос надзирателя: – Чьи фамилии я называю, выходим и стоим молча. Все собираемся и идем в суд. В зале суда – никаких разговоров. Ни с кем не болтать, никому никаких знаков не делать. Сидим тихо, смотрим прямо перед собой, ждем, когда вас вызовут. Он назвал пять фамилий, но моей среди них не было. За мной пришли отдельно, минут через десять. Двое полицейских надели на меня наручники, вывели на улицу, усадили в машину и повезли в здание уголовного суда, располагавшееся меньше чем в сотне метров от здания тюрьмы. Это было показательное «конвоирование арестанта» для представителей прессы и телевидения. Перед входом нас уже дожидалась небольшая толпа репортеров с камерами и микрофонами. Меня провели в здание суда прямо сквозь эту толпу. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж, и меня завели в какую-то тесную комнатушку без окон, где меня ждал Стивен. Полицейские ушли, оставив меня наедине с братом. – Черт, у меня в голове не укладывается… Стивен обнял меня и поцеловал в лоб. И вот тут я не выдержала и расплакалась. – И что теперь? – Тебе будет предъявлено обвинение в убийстве полицейского. – Но ведь это собаки Билли. Она собиралась натравить их на меня. – Послушай, у нас всего пара минут. Я буду просить об освобождении под залог, но на это надежды мало. – А что со вторым полицейским? Его смогут спасти? – Он сейчас в реанимации. Врачи говорят, жить будет. – Я понимаю, что с моей стороны это чистой воды эгоизм, но как скоро он сможет дать показания? Возможно, он видел, как все было на самом деле. – Как только я что-то узнаю, то сразу тебе сообщу. – А Билли сейчас в той же больнице? – Ее уже выписали. Царапина, ничего серьезного. За ней приехала бабушка и забрала ее домой. – Но ее собаки загрызли полицейского. – Она сказала полиции, что это ты выпустила их из клеток. Что ты знаешь об этих собаках? – Билли отдавала им команды на немецком. Это были травильные собаки. – Господи! Я сказала, что знаю, как обращаются с теми, кого подозревают в убийстве полицейского. Я читала «Прямую трансляцию из камеры смертников» Мумии Абу-Джамала. Я видела кошмарные видеозаписи, сделанные на суде над Эстебаном Карпио: его избили до полной неузнаваемости и заставили носить маску типа «намордника» Ганнибала Лектера. Я сказала Стивену, что если меня признают виновной, то двадцать три часа в сутки мне предстоит проводить в полной изоляции. В комнатушку вошел полицейский и объявил Стивену, что его время вышло. Стивен сказал, что он со мной не прощается, поскольку через пару минут мы с ним увидимся в зале суда. Зал суда располагался на том же этаже. Полицейский провел меня внутрь и усадил за отдельный стол, предназначенный для обвиняемых и их защитников. Справа от меня открылась неприметная дверь, и в зал вошла группа женщин в наручниках и оранжевых комбинезонах. Им было велено занять места на скамье присяжных. Стало быть, мне не отказано в праве предстать перед коллегией присяжных равного со мной социального статуса. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Стивен вошел через общий вход и сел за стол рядом со мной. Судья зачитал обвинения. Стивен сделал мне знак, когда надо было объявить, что я не признаю себя виновной. Все закончилось меньше чем за полчаса. В освобождении под залог было отказано. * * * Еду разносили по расписанию, и это был единственный способ следить за временем. Правда, есть я не могла. Всепроникающий запах мочи и кала напрочь отбивал аппетит. Мне не хотелось ложиться на скамью; по возможности я старалась вообще ни к чему не прикасаться. Во рту после вчерашней рвоты было противно и гадко. От одежды воняло потом. Чесотка вроде бы унялась, но сыпь осталась. Тревога переродилась в страх – что случится в ближайшие десять минут, что будет завтра и что вообще сделается с моей жизнью. Вскоре после обеда – сэндвич с колбасой и маленький пакетик молока, к которым я даже не притронулась, – за мной пришел надзиратель. Он надел на меня наручники и отвел в крошечный кабинет, располагавшийся на том же этаже, сразу за поворотом тюремного коридора. В кабинете меня ждал Маккензи. – Можете снять с нее наручники, – сказал он, поднимаясь мне навстречу. – Вы уверены? – спросил надзиратель. Маккензи лишь раздраженно махнул рукой. Когда надзиратель снял с меня наручники и вышел за дверь, оставив нас наедине, Маккензи шагнул ко мне, крепко обнял, прижал к себе и не отпускал очень долго. И хотя у меня было достаточно поводов для беспокойства, конкретно в ту минуту меня беспокоило только одно: что я плохо выгляжу и от меня плохо пахнет. – Ты же знаешь, что это дело рук Билли, да? – Я уже был в приюте и проверил учетные карточки. Там указано, что двух аргентинских догов в приют сдала «Морган Прагер». Он внимательно смотрел на меня – ждал, как я восприму это известие. – Ну конечно. – Стивен сказал, что это были травильные собаки. Я проверил все ближайшие к городу центры дрессировки и выяснил, что за последние два года с аргентинскими догами никто не работал. Либо их дрессировали совсем в другом месте, либо она натаскивала их сама. Есть какие-то соображения, где она могла их держать? – Я у нее никогда не бывала. Я даже не знаю, где она живет. – Я тоже. – Наверное, я не смогла скрыть, как приятно мне было услышать эти слова, и Маккензи заметил, как я просияла, потому что повторил еще раз: – Я тоже не знаю, где она живет. И адрес, который она указала, когда работала у меня, оказался фальшивым. – У ее бабушки – конный завод в Коннектикуте. – Чтобы его обыскать, нужен судебный ордер. – Где бы она их ни держала, как минимум полгода назад они у нее уже были. Я спросила, что пишут о моем деле в газетах. – Уже завтра они все забудут и схватятся за что-то новое. – Надеюсь, это будут убийства Сьюзен Рорк, Пэт Леви и Саманты Купер. – Да, Стивен мне все рассказал. – Она будет не первым убийцей, кому удастся уйти от правосудия, – сказала я. – Все на чем-то срезаются, даже такие, как Билли. – За исключением тех случаев, когда не срезаются. – Стивен сейчас договаривается с адвокатом по уголовным делам. Кэрол Андрес придет к тебе завтра утром. Она первоклассный специалист, один из лучших в стране. Они с моей женой вместе учились. Кстати, чтобы уже окончательно прояснить ситуацию с Билли… Сегодня утром я с ней разговаривал. В больнице, до того, как ее выписали. В общем, заранее было понятно, что ничего не получится, но я все равно поехал к ней и попытался убедить помочь следствию и рассказать всю правду. Я спросил, где она держала своих аргентинских догов. С ней в палате была ее бабушка. Она тут же набросилась на меня и попросила не беспокоить «бедную девочку». А Билли сказала бабушке, чтобы та спустилась в кафе, выпила кофе и дала нам спокойно поговорить. Ее буквально трясло от ярости. Только это была тихая ярость. Она не повышала голоса, чтобы не привлекать внимание медперсонала, но глаза прямо-таки полыхали злостью. Она уже поняла, что я верю тебе, а не ей. И она поняла, что не может мной манипулировать. – Ты познакомился с Распутницей. – Я рассказала ему всю историю. – Я сразу понял, что здесь что-то не так. – Но все равно продолжал с ней встречаться. – Я понимаю, что это избитая фраза, но она была как наркотик. Меня начало отпускать только тогда, когда она стала работать у меня в офисе. Я видел, как она обращалась с людьми, от которых ей ничего не надо. – Он жестом показал охраннику, нетерпеливо топтавшемуся за дверью, что ему нужно еще пять минут. – Она не спросила, как себя чувствует тот, второй полицейский, выживет он или нет. Мне кажется, она ни капельки не сомневается, что ей все сойдет с рук. И мне кажется, она упивается собственной безнаказанностью. – Этим она и опасна. В каком-то смысле я даже рада, что меня держат в тюрьме. Здесь она до меня не доберется. – Я нанял хорошего детектива, так что мы продолжаем искать следы этих догов. И мы очень надеемся, что раненый полицейский скоро придет в себя и сможет дать показания. Я попросила Маккензи связаться со следователем из бостонского полицейского управления и рассказать ему об электронных письмах, в которых Билли под именем Распутницы признается в убийстве Сьюзен Рорк. – А электронные письма вообще принимаются судом как доказательства? – просила я. – Если удастся доподлинно установить, кто именно их отправлял. Маккензи сказал, что ему надо идти. Ему очень не хочется бросать меня здесь одну, но от него больше пользы «на воле». Я не могла с этим поспорить. Я вообще ничего не могла. Я могла лишь надеяться, что случится чудо и справедливость все-таки восторжествует. Когда Маккензи ушел, меня отвели обратно в камеру и велели ждать, пока они не укомплектуют полный список «единиц» – так нас здесь называли. Всех, кто вошел в этот список, согнали в одно помещение, где сковали наручниками попарно и повели вниз, на улицу. Там нас уже дожидался автобус, чтобы вести в Райкерс. Сидеть пристегнутой к кому-то еще было очень неудобно, к тому же у автобуса напрочь отсутствовали рессоры; с учетом того, что нас везли как дрова и по не самым лучшим дорогам, поездка вышла болезненной. Раньше я бывала в Райкерсе исключительно в качестве психолога-аспиранта, отрабатывающего требуемое количество часов клинической практики. Меня посетила совершенно бредовая мысль, что можно попробовать воспользоваться «служебным положением» в личных целях, но очередной приступ жуткого кашля женщины, в паре с которой я была скована, быстро заставил меня выкинуть эту дурь из головы. Женщина кашляла всю дорогу и никак не могла успокоиться. Шалонда, транссексуал, к которому – вернее, к которой – я питала искреннюю симпатию, рассказывала, что в Райкерсе туберкулезом болеют в три раза чаще, чем в среднем по городу, и в большинстве случаев местная форма туберкулеза резистентна к лекарственным препаратам. Нас, женщин, отделили от мужчин и повели в Центр Роуз М. Сингер, женскую тюрьму. Меня отстегнули от напарницы и проводили в одиночную камеру в отдельном крыле, где я насчитала всего восемь дверей. Я не знала, куда повели остальных женщин. В камере стояла низкая койка с матрасом; имелись также металлическая раковина, унитаз и что-то вроде откидного столика у стены. Я присела на койку, вся напряженная и настороженная. Конечно, мне вспомнились все мои подопечные. Интересно, тот балагур, вечно травивший дурацкие анекдоты, еще здесь? А любитель прекрасного, оголившийся в музее Метрополитен? И Шалонда… Как же не вспомнить Шалонду и ее слова, сказанные на прощание: «Это прекрасно, когда ты сама себя удивляешь!» Я легла на койку, подложив руки под голову, поскольку подушка мне, видимо, не полагалась. На когда-то побеленных, а теперь попросту грязных стенах не было ни одной надписи – ничего, за что можно зацепиться взглядом. Я закрыла глаза и попыталась представить себе какую-нибудь другую спальню, совсем непохожую на камеру, где я сейчас находилась. Чья спальня первой пришла на ум? Спальня Билли, в особняке ее бабушки. Нет, даже не спальня, а целое крыло, превращенное в картинную галерею. Белоснежные ковры от стены до стены, полотна известных современных художников от Мотеруэлла до де Кунинга. А в смежной комнате – яркий, как будто наэлектризованный черный холст с красным росчерком, похожим на букву Н, налитую кровью. Работа Пола Леви. Деда Пэт. У меня перехватило дыхание. Перед глазами встала живая картина: Пэт показывает мне свои обнаженные автопортреты, а ее собака – ротвейлер! – бросается на окно, потревоженная шумом снаружи. Когда обнаружили тело Пэт, собаки рядом не было. Ее вообще нигде не было. Как же я не подумала об этом сразу? Билли устроила в нью-милфордский приют девочку-ротвейлера. Когда мы с ней туда ездили в первый раз, она спросила Альфредо, как дела у собаки, которую она привезла. Я хорошо помню, как она сказала ему: «Я за нее волновалась». Я попросила охранника отвести меня к телефону. Маккензи практически сразу выяснил, что у ротвейлера стоял микрочип. Его просканировали и узнали, что владелицей собаки была Пэт Леви. Альфредо сказал, что не стал сканировать чип при поступлении собаки в приют, поскольку Билли сказала, что хозяин умер. Он подтвердил готовность засвидетельствовать в суде, что ротвейлера привезла Билли. Он сказал, что его ошарашила вся ситуация: собака, вверенная его заботам, оказалась уликой в расследовании убийства. Маккензи передал информацию Бьенвенидо, двоюродному брату Амабиле, следователю по уголовным делам в полицейском управлении округа Саффолк, который занимался делом Пэт Леви. Стивен привез в полицию мой компьютер, и техники из экспертно-криминалистического центра установили личность Распутницы по IP-адресу. Это была Билли. Как только Билли подпала под подозрение, полиция конфисковала ее машину, и хотя та была отмыта до блеска внутри и снаружи, в салоне все равно обнаружились волоски, совпадавшие с шерстью аргентинских догов. Билли арестовали в доме ее бабушки. Мне хочется думать, что ее посадили в ту же камеру, где сидела я. Кэрол Андрес, адвокат по уголовным делам, нанятая для меня Стивеном и Маккензи, добилась того, что, как только главной подозреваемой стала Билли, с меня сняли все обвинения. Ей были предъявлены обвинения в убийстве полицейского при исполнении служебных обязанностей, в покушении на убийство второго полицейского, а также в убийстве Пэт Леви. Еще через несколько дней бостонская полиция нашла молоток, которым была убита Сьюзен Рорк. Билли спрятала его в той же кладовке в бабушкином доме, где она хранила свои детские игрушки. Губная помада цвета «тирамису», обнаруженная в бардачке машины Билли, принадлежала Саманте Купер – что было подтверждено экспертизой ДНК. Полиция Нью-Йорка передала информацию в Торонто, и к списку обвинений добавилось еще и убийство Саманты Купер. Оставался только Беннетт. Или Джимми Гордон. Как сказал мне прокурор, чтобы предъявить Билли обвинение в этом убийстве, необходимо произвести эксгумацию тела Джимми. Мне было страшно представить, как это воспримет его мать. Смертную казнь отменили в штате Нью-Йорк в 2007 году; но даже без обвинения в убийстве Джимми Гордона Билли светит пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. Я знаю, бывают люди, которые верят, что прошлое можно «закрыть» и уже никогда к нему не возвращаться. Меня всегда раздражало такое ошибочное представление, что всякое горе преодолимо и что человек, позабыв все плохое, может спокойно жить дальше и все наладится само собой. Мне всегда казалось, что так не бывает. Хотя, может быть, у кого-то это получается. Или они убеждают себя, что у них получилось. Кому как удобно. * * * Как человек, злостно обманутый не одним социопатом, а сразу двумя – причем не просто обманутый, а чуть было не ставший жертвой серийного убийцы, – я начала сомневаться в своей пригодности для работы, которую себе выбрала. Но я продолжала писать диплом и разбираться с определением того типа людей, который я изучала. В «Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств» нет понятий «социопат» и «психопат». Там есть понятие «диссоциальное расстройство личности», которое определяется как «систематическое пренебрежение к правам других людей и нарушение этих прав» по трем и более из следующих семи показателей: 1. Неспособность соответствовать социальным нормам. 2. Безответственность. 3. Склонность к обману. 4. Безразличное отношение к другим людям. 5. Безрассудство и рискованное поведение. 6. Неспособность планировать наперед. 7. Раздражительность и агрессивность. Для выявления склонности к психопатии чаще всего используется опросник, составленный канадским психологом Робертом Хейром. Хейр писал, что социологи обращают внимание главным образом на окружающие условия и социальные факторы, поддающиеся изменению, в то время как психологи и психиатры при постановке диагноза учитывают генетические, когнитивные и эмоциональные особенности человека. Случай Билли я описала в последней главе своего диплома. Закончила я вопросом: Можно ли простить этих людей? Себя я простить не могла. «За что тебе себя прощать? – искренне не понимали Маккензи и Стивен. – За то, что ты хорошо думаешь о людях? За то, что ты добрая и доверчивая?» Но мне нужно было найти другой путь к прощению. Кто-то считает, что способность прощать в определенный момент возникает сама собой, а кто-то считает, что эта способность – собственный выбор, что она проявляется как еще одна форма сочувствия, как подарок себе самому. Не стесненная в средствах бабушка Билли наняла целый штат адвокатов, которые добивались, чтобы ее внучку перевели из тюрьмы в частную психиатрическую клинику. И это при том что психопатия, по мнению многих специалистов, вообще не поддается лечению. Сейчас Билли содержится в психиатрической больнице особо строгого режима для заключенных при Манхэттенском психиатрическом центре, где за ней наблюдает судебный психиатр, назначенный прокуратурой, и независимый эксперт, приглашенный защитой. Это то самое здание с решетками на окнах, которое мы с Билли видели на другом берегу реки Гарлем, когда забрали Тучку из муниципального приюта и устроили ей небольшую прогулку по набережной, чтобы она порадовалась вновь обретенной свободе. Селия говорила, что, когда ты знакомишься с человеком в период кризиса, у вас сразу же появляется общая история. Вы пропускаете стадию маленьких повседневных неловкостей и откровений. Минуя все мелочное, пустяковое и банальное, вы переходите прямиком к сути. Маккензи видел меня в тюрьме. Он видел меня наивной, испуганной и ревнующей. Он видел, как я упорно не замечала того, что творилось у меня перед носом. И все-таки он меня видел. И хотел видеть снова. У каждого из нас есть фантазии, которые вдребезги разбиваются о реальность. Вряд ли я представляла себе наш первый поцелуй прямо на выходе из Райкерса, когда я была с грязной головой, немытая и максимально далекая от идеального образа желанной женщины. Но Маккензи это не остановило. Он притянул меня к себе, взял мое лицо в ладони – так нежно и вместе с тем властно – и поцеловал в губы. Мне вспомнились слова песни Бетти Эверетт: «Если хочешь узнать, влюблен он в тебя или нет, ты все поймешь по его поцелую». Реальность оказалась лучше фантазий. Лучше – потому что желание было спокойным и мягким, без тревожного возбуждения, свойственного одержимости. Лучше – потому что он был настоящим, и я точно знала, кто он такой. Через неделю после моего освобождения Маккензи подал ходатайство об освобождении Тучки. Он предложил отвезти меня в приют, но мне хотелось поехать за Тучкой одной. Стивен дал мне свою машину. Направляясь к выезду из города, я миновала психиатрическую больницу для заключенных на острове Уорда. За одним из этих забранных решетками окон была камера Билли. День выдался ясным, в небе плыли редкие белые облачка, которые, если верить прогнозу погоды, к вечеру должны были превратиться в дождевые тучи – с большой вероятностью ливня. Я ехала на предельной дозволенной скорости, хотя могла ехать быстрее – машин было мало. Мне, конечно, хотелось быстрее забрать Тучку домой, но хотелось и насладиться этой пронзительной ясностью ощущений, рождавшейся из тихой радости, что я жива. Я гордилась собой: я боролась за жизнь, я смогла за себя постоять. Разумеется, так и должно быть – чтобы человек боролся за свою жизнь, но тогда это казалось не столь очевидным. И, конечно, во многом мне просто повезло. Как бы мне ни хотелось чувствовать себя настоящим героем, я хорошо понимала, что в основном все решило везение. По моим расчетам, минут через сорок мне предстояло проехать мимо того самого бара, где Билли разоблачила себя как Распутницу. Это преображение пугало меня до сих пор. После двух кружек пива она проявила пять из семи признаков психопатии. Я заехала на заправку. Раньше я думала, что не царское это дело – самой заливать в бак бензин из колонки, но потом как-то втянулась, и мне даже понравилось. Во-первых, приятно осознавать, что я все же освоила эту премудрость. И меня очень радуют циферки, быстро сменяющиеся на счетчике. Я расплатилась наличными, и за это мне сделали скидку. Я проехала Гринвич, где жила бабушка Билли. Я видела ее на суде, куда меня вызывали свидетелем. Она сидела в гордом одиночестве на скамье перед входом в зал судебного заседания. Говорят, молодые женщины одеваются так, чтобы нравиться, а старые – так, чтобы не вызывать отвращения. Бабушка Билли была одета с отменным вкусом: элегантный костюм от Шанель, изысканно-скромные жемчужные бусы. Она в совершенстве владела искусством смотреть сквозь человека, что и продемонстрировала, когда я попыталась поймать ее взгляд. Потом меня вызвали в зал суда. Билли сидела за отдельным столом вместе с командой адвокатов. Судя по всему, одежду ей подбирала бабушка. Я никогда раньше не видела Билли в костюме, чулках и лакированных туфлях на низком каблуке. Ее длинные волосы были зачесаны назад и собраны в хвост на затылке. Она вообще не накрасилась и выглядела кроткой и безобидной. В отличие от своей бабушки, Билли встретилась со мной взглядом, но ее лицо осталось непроницаемым. На нем отражался разве что вялый, скучающий интерес, как будто все обвинения в ее адрес – просто еще один способ скоротать время. Я приехала в приют незадолго до полудня. На игровой площадке Альфредо выгуливал двух собак: мою Тучку и питбуля с серым носом. Я видела, что собаки прекрасно ладят. Альфредо увидел меня, помахал мне рукой и пошел вместе с собаками мне навстречу. Он передал питбуля одному из сотрудников, который вышел во двор. Потом он спустил Тучку с поводка, и я ее позвала. Нас разделяло около ста метров, но она услышала и вскинула голову. Я позвала ее еще раз. Тучка сорвалась с места и побежала ко мне. В самом конце она резко сбавила скорость, чтобы не сбить меня с ног. Она упала передо мной на спину и принялась молотить лапами воздух. Я легла на траву рядом с Тучкой и позволила ей вскарабкаться на меня сверху. Так мы и лежали, обнявшись, пока Тучка не прижалась ко мне лбом. Мы часто так делали: прижимались друг к другу лбами и закрывали глаза. Ну, то есть я закрывала глаза – когда я их открывала, Тучка всегда смотрела на меня. – Сегодня ты едешь домой, малышка, – сказал Альфредо Тучке, а потом обратился ко мне: – Она обманула всех, эта Билли. Но собак не обманешь. Оди, девочка-ротвейлер, которую она привезла… Я думал, она боится Билли, потому что вообще всех боится. – Альфредо сел на траву рядом с нами. – Я должен был сразу сообразить: эта собака пережила что-то такое, что очень сильно ее напугало. Она была абсолютно здорова, но ее буквально трясло от страха. – У нее на глазах убили хозяйку. – Билли сказала, что хозяин Оди умер. Что это был одинокий старик и Оди сидела в запертом доме наедине с мертвым телом почти три дня, пока их не нашли. – Как она сейчас? Тогда, в студии Пэт, я решила, что Оди ведет себя странно. На самом же деле она вела себя именно так, как положено всякой нормальной собаке, если принять во внимание, что там была Билли. Интересно, как ей удалось усмирить Оди? Может быть, Пэт сама открыла дверь? Может, она постучалась, а Пэт решила, что это вернулась я? Может быть, Билли скормила Оди кусок мяса вместе с каким-нибудь сильным снотворным? – Она очень добрая, славная девочка. Защищает всех мелких собак. Когда она рядом, я за них спокоен, – сказал Альфредо. – Когда все было плохо, а потом все наладилось и собака поверила, что теперь ее точно никто не обидит, знаете, что происходит? Она расцветает. Да, она расцветает. * * * notes Примечания 1 Пиньоли – сицилийское печенье, популярное во всей Южной Италии. 2 Пыльный котел – серия катастрофических пыльных бурь, происходивших в прериях США и Канады между 1930–1936 годами. 3 Мейн-кун – аборигенная порода полудлинношерстных кошек. 4 Газлайтинг – вид психического насилия. Его главная цель – посеять сомнения у жертвы в реальности происходящего, довести до сумасшествия.